Текст книги "Созвездие Стрельца"

Часть II

Глава 1

Да еще антибиотик принимала! Мало ей и без того сомнений, так еще и антибиотик!..

Марина спохватилась, что вода переливается через край цветочного горшка и стекает на пол. Так и сквозь балкон прольется на соседей внизу. Она завела на балконе цветы только в этом году, притом выбрала неприхотливые герани, но и они требовали ухода, и, поливая их, Марина каждый раз думала, зачем они ей.

«Почему я всегда думаю о мелочах? О тысяче ничего не значащих мелочей. А о том, что действительно важно, думать боюсь…»

Она не то чтобы боялась думать о том, что было действительно важно, что стало сейчас самым важным, – просто не привыкла думать о существенных вещах в состоянии внутреннего раздрая. А именно в этом состоянии она теперь находилась, и ничего ей с этим не удавалось поделать.

«Десять недель. Еще можно… Все изменить еще можно. И нужно, наверное. Тем более и антибиотик… Вдобавок ко всем остальным обстоятельствам».

Но, говоря себе все это, Марина понимала, что имеет значение только одно обстоятельство: она не хочет от Толи ребенка. Мама считает, что она в него до сих пор влюблена и поэтому страдает, папа, который видит ее насквозь, и тот думает, что она сомневается в своих чувствах, оттого и выглядит понурой. А она не страдает и даже не сомневается – она просто не может решить, что ей делать. Никогда не думала, что в ее сознании столкнутся два таких противоположных потока: ей пора рожать, она этого хочет, но рожать придется от человека, которого она совсем не любит и жить с которым не собирается. Станешь тут и бледной, и понурой!

«Мало того что сама повела себя как последняя дура, влюбилась – ну хорошо, почти влюбилась – в алкоголика, так еще и забеременеть от него ухитрилась. Залетела как старшеклассница».

Марина почти нарочно старалась думать такими отчетливыми и грубыми фразами. Может быть, это поможет ей что-то решить. Но не помогало и это.

К тому же самочувствие отвратительное. Не настолько, чтобы ложиться в стационар, но все-таки явный токсикоз.

Из-за гормональной игры, нежданно-негаданно начавшейся в ее организме, Марина чувствовала себя подавленной и растерянной. Раздрай, именно он.

Она поливала цветы обильно, так как намеревалась уехать в Махру почти на четыре дня. Работает сегодня, в пятницу, до обеда и только на приеме, без визитов, а в понедельник прием ей поставили вечерний, так что вернуться в Москву можно ко второй половине дня.

Надо этим воспользоваться – наполнить легкие свежим воздухом, а глаза любимым видом.

В детстве Марина весь год ждала переезда на дачу, и один летний месяц, который приходилось проводить не в Махре, а на море, казался ей бессмысленной тратой лучшего времени ее жизни. Так же, как и маме, кстати, та тоже с удовольствием не выезжала бы из Известий все лето, и только уверенность, что без моря ребенок не зарядится здоровьем на весь год, несмотря даже на поглощаемое литрами деревенское молоко, заставляла ее это делать.

После приема Марине пришлось задержаться: еженедельная лекция, которая каждый четверг устраивалась у них в поликлинике для врачей общей практики, перенеслась на пятницу, потому что в другой день не мог прийти профессор, которого давно мечтали пригласить.

Хоть Марина и рвалась на дачу, но то, что лекция все-таки состоится, обрадовало ее. Профессор рассказывал о влиянии на желудочно-кишечный тракт стрессов в агрессивной среде. В последнее время проявления таких стрессов стали у пациентов просто повальными. И что там желудочно-кишечный тракт – с настоящими паническими атаками люди приходили на прием в каких-то немыслимых прежде количествах.

У одной Марининой пациентки, во всех отношениях успешной сорокалетней дамы, такая атака случилась прямо в машине. Она с трудом смогла съехать на обочину и сидела полчаса со включенной аварийкой, пока хоть немного восстановилось дыхание. Но бешеное сердцебиение, а главное, неодолимый ужас – страх смерти – преследовали ее до той минуты, пока она, бросив машину и вызвав такси, добралась до своего врача. Марина еле успокоила ее, да и не она даже успокоила, а седативный укол. Хорошо, что та пришла в самом конце рабочего дня – была возможность сидеть с ней, убеждать, что никаких причин для ее страха нет, что это пройдет, вот пойдете к психотерапевту, он подберет лекарства, попринимаете полгодика…

Другая пациентка, совсем молодая, вдруг стала испытывать панические атаки каждый раз, когда спускалась в метро. Невозможно дышать, тахикардия, холодный пот – и страх, неодолимый страх смерти… Для нее это было просто катастрофой, потому что она жила и работала на противоположных концах города, машину водить не умела и без метро обойтись не могла никак.

После одного приема, во время которого у нее было два таких пациента, Марина даже маме об этом рассказала.

– Это арзамасский ужас, – сказала та.

– Почему арзамасский? – не поняла Марина.

– Толстой его пережил, когда закончил «Войну и мир». Сильнейшее напряжение всех сил – и вот такой ответ психики. Ровно то, что ты рассказываешь: невыносимый страх смерти, то есть просто понимание, что она неотвратима, что она придет, и зачем тогда всё. С ним это случилось ночью в гостинице, когда он приехал в Арзамас покупать землю. Потому и арзамасский ужас. Раньше надо было гением быть, чтобы пережить потрясение такой силы, – усмехнулась мама. – А теперь это на обычных людей приходится. Удивляюсь, как они выдерживают.

«Они и не выдерживают», – подумала тогда Марина.

Когда она училась в медицинском, им о панических атаках рассказывали лишь вскользь, потому что это было большой редкостью. А в последние годы число людей, которые испытывали их без всяких видимых причин, возрастало буквально от месяца к месяцу, они не знали, к кому обращаться, шли к терапевтам…

В общем, лекция была, конечно, очень нужна, и хорошо, что их клинический фармаколог пригласил профессора.

Уже выходя из поликлиники после лекции, Марина увидела Аленку Солнечкину, идущую ей навстречу через двор.

– Вострецов твой неделю уже не пьет, – сообщила Аленка. – Ходит бледный, целыми днями что-то чинит, то в доме, то во дворе. Я его попросила нам забор поправить – сегодня утром все сделал, ни рубля не взял. Вообще, я считаю, – добавила она, – если человек завязал, надо его поддержать. Нет?

Аленка смотрела так, словно должна была получить ответ.

– Понятия не имею, – сказала Марина. – Мне это неинтересно. И больше ты мне, Ален, о его анамнезе не сообщай, ладно?

– Ладно… – протянула Аленка. По ее поджатым губам можно было догадаться, что такая реакция не вызывает у нее одобрения. Но вслух она свое мнение высказывать не стала, а лишь поинтересовалась, кивнув на Маринину сумку: – Уезжаешь?

– В Махру, на выходные, – ответила Марина.

Всю дорогу она старалась выбросить мысли о Толе из головы, и всю дорогу ей это не удавалось. Ни разноцветные деревья за окном электрички, ни малолюдный осенний Александровский вокзал – ничто не помогало тому, чтобы ушло из ее сознания это пульсирующее пятно.

И только когда автобус миновал поселок Карабаново – он находился ровно посередине между Александровом и Махрой – и развернулось до горизонта совершенно пустое шоссе, только тогда почувствовала она у себя в сердце тот веселый холодок, который всегда делал ее счастливой. Да, теперь это не то счастье, что было раньше, но все-таки напоминание о нем. Не в безнадежной дали осталось ее детство, ее юность и способность радоваться, значит.

Марина попросила водителя остановиться у дощатых известинских ворот. Открывая их, она не удержалась от улыбки – вспомнила, как в прошлый свой, давний уже приезд встретила в Александрове Витьку Фролова, бывшего деревенского пацана, друга своего здешнего детства, и, подвозя ее до Известий, он сказал:

– Эх, Маринка, сколько ж алкоголя я по этой дороге для наших костров на велике перевез!

Не сказать чтобы так уж много они пили у ночных своих дачных костров, но элегичный Витькин тон рассмешил ее и воспоминания вызвал только радостные.

Потому она с Толей и влипла, собственно. Не было у нее опыта, позволяющего распознать его болезнь раньше, чем она проявится в клинической форме.

Мелькнула эта мысль в голове и исчезла. И все мысли о Толе исчезли – разлетелись между бело-золотыми березами аллеи, по которой шла она через парк к пятой даче.

Старушки-соседки, с которыми мама обожала пить кофе со сливками, уже перебрались в Москву – на их дверях висели замки. Старушки навешивали эти огромные замки каждый год, хотя за все время известинской жизни никто не предпринял попытки проникнуть в их комнаты.

На двери Ивлевых замка не было: мама не считала, что это может уберечь от зимних воришек. Да и что здесь воровать? Ее дачная жизнь всегда была изысканно проста.

Войдя в комнату, Марина открыла окна. После вчерашнего дождя снова установилось тепло, парк был насквозь просвечен солнцем, и казалось, что весь он состоит из трепещущих листьев. Золотая осень, классическая.

Выйдя на веранду с противоположной стороны дома, она увидела у крыльца маслята. Всегда они исправно вырастали на этом месте прямо к завтраку, с трех лет Марина собирала их каждое утро в корзинку. Какими же важными вещами наполнило ее детство! На всю будущую жизнь. А тогда казалось, все это само собой разумеется.

Она выложила на сковороду и поставила разогреваться котлеты, привезенные в коробочке. Прозрачные пластмассовые коробочки с котлетами, салатами и десертами были куплены в кафе рядом с домом, их должно было хватить на три дня. Впрочем, это в Москве так казалось, аппетита-то совсем не было. Но стоило Марине попасть в махринские пределы, как есть захотелось просто зверски. Загадочное место!..

Она съела котлеты, потом салат, потом десерт. Такими темпами еды ей, конечно, не хватит, придется и правда грибы для пропитания собирать, как таежной отшельнице какой-нибудь. С голоду она здесь не умрет, особенно если в этом году и правда на белые урожай.

От такой своей рассудительной мысли Марина засмеялась. Прямо в голос засмеялась и спустилась с крыльца, и немедленно собрала маслята, и тут же их почистила и поджарила, потому что котлетами не наелась.

Все это она проделала уже при последних закатных лучах, а маслята ела и вовсе в темноте, сидя на ступеньках крыльца.

– А я смотрю, кто это у Ивлевых по даче гуляет? – услышала она.

К крыльцу подошел Дугин. Он работал в Известиях завхозом и сторожем, но сам себя называл комендантом; считал, что это звучит солиднее. Сколько Марина помнила себя, столько и Дугина, и сетования взрослых на его вороватость, прижимистость и коварство. Но при этих всем известных и не слишком приятных качествах Дугин умел делать две важные вещи: с помощью своих сомнительных связей обеспечивать обитателям Известий безопасность и поддерживать известинское хозйство в том состоянии, в котором оно пребывало всегда, – обветшания без необратимых катастроф.

Именно так оценивал дугинскую деятельность папа, добавляя при этом, что если бы известинский завхоз избирался президентом страны, за него проголосовало бы большинство населения.

– Когда-нибудь все здесь грохнется, конечно, – говорил папа об Известиях. – Но молодые от случая к случаю только приезжают, так что им все равно, а старушки надеются не дожить.

Формула была исчерпывающая. Согласно ей и шла из года в год известинская жизнь.

– Это я здесь гуляю, – ответила Марина. – Здравствуйте, Василий Пименович.

В Махре, где жил Дугин, у многих были такие отчества – Пименович, Устинович, Прохорович. Древние, глубинные здесь были места, это еще отдавалось разнообразными отголосками.

– Почти все уж разъехались, – сообщил он. – На шестой даче две бабульки остались. Одна Ковальских, ждет, пока они из Испании с отдыха вернутся и в город ее перевезут. Другая подружка к ней приехала. А также в изоляторе Ира-художница. Ну, та всегда до холодов тут рисует.

Изолятором назывался домик, стоящий в той части парка, которую именовали зарошкой из-за густых кустов. Он соответствовал своему названию в давние времена, когда Известия еще были пансионатом и имели медицинскую часть с этим вот отдельным домиком для больных.

Марина тех времен, правда, уже не застала, на ее памяти в изоляторе всегда жила художница Ира. Когда Марине было десять лет, та собирала известинских и махринских детей, выводила на луг или к реке и учила писать пейзажи. Всем тогда купили этюдники, краски, палитры, и все были очень этим воодушевлены, особенно родители – они увешивали рисунками своих чад дачные стены от пола до потолка. Художников ни из кого, правда, не вышло, но помнилось все это так живо, будто происходило вчера: как просыпались чуть свет, чтобы застать восход солнца и, по Ириному определению, игру его лучей в каплях утренней росы… И спектакли, которые разыгрывались на высоком и широком крыльце шестой дачи, помнились тоже – «Золушка», «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях»…

– Какое детство у нас было, Василий Пименович! – невпопад проговорила Марина.

Дугин, впрочем, ее словам не удивился. Он никогда не удивлялся – личные его интересы представлялись ему такими всеобъемлющими, что их невозможно было поколебать ничем и его от них нельзя было ничем отвлечь.

– Повезло, да, – кивнул он. – Я тут, Марин, насчет труб договорился. Трубы водопроводные меняем. Так ты Олегу Сергеичу скажи, что на днях звонить ему буду. Он велел квитанций больше не слать, мол, бухгалтер не знает, что с ними делать, а ему самому сообщить, сколько денег надо, и наличными он уплатит.

Дугин, конечно, и без предварительного уведомления мог позвонить ее отцу, но ему явно нравилось обсуждать свою деятельность во всех подробностях. Вероятно, он любовался при этом собственной солидностью, прикидывал, сколько удастся украсть, и проникался уважением к своей оборотистости.

– Скажу, – кивнула Марина.

– Ну, гляди тут. Если что, я в конторе, зови.

– Что это вы меня пугаете! – улыбнулась она. – Разбойники в округе завелись, что ли?

– Да ну! – Дугин махнул рукой. – Ежели и были разбойники, все в Москву подались. Как Крым взяли, так ни работы у нас тут не стало, ничего. Что людям, что разбойникам. И впереди, похоже, яма зияет. Что ж такое стало-то, а? – спросил он. – А дальше-то что будет, не знаешь?

Марина не знала. Дугин ушел. Мелькнул за деревьями луч его фонарика и исчез. Она вернулась в комнату, постелила себе на разложенном диване и уснула сразу же, как только ее голова коснулась подушки. Волшебная Махра!..

Глава 2

Марина была скорее жаворонком, чем совой. Точнее, у нее, как у всех врачей, просто не было возможности в этом разобраться. На работу она просыпалась рано, а раннее же пробуждение в выходные дни свидетельствовало не об индивидуальной физиологии, а лишь о стойкости профессиональной привычки.

К двум часам дня она уже вернулась домой с полной корзиной грибов. Могла бы и раньше вернуться, но шла по лесу медленно, то и дело садилась на пенек и ела пирожок, вернее, пирог с капустой, который тоже был куплен в кафе перед поездкой на дачу.

Лес этот называли Малышковым. Он находился близко от Известий, и в него отпускали даже детей, не по одному, правда, а большой компанией. Белых грибов здесь обычно находили не много, но нынешняя осень в самом деле выдалась особенная: их было столько, что Марине пришлось не брать даже свои любимые красноголовые подосиновики, в большой корзине не хватало места.

Но три зонтика она все-таки положила сверху: это были особенные грибы. Когда Марине было семь лет и в Махру приехала девочка из Ленинграда, чья-то родственница, все известинские дети удивлялись, что она принимает зонтики за поганки и вообще понятия не имеет об их существовании. С тех пор Марина стала считать, что зонтики – это махринские грибы, и всегда их собирала. Тем более что и готовить их было легко: ни чистить, ни даже мыть не надо, только протереть салфеткой большие плоские шляпки и обжарить с двух сторон на сковородке. В отличие от белых, которые требовали долгой возни, зонтики готовились ровно пять минут. Марина собиралась ими наскоро пообедать, а уж потом заняться остальными грибами.

Подходя к даче, она увидела еще издалека, что за общим, вкопанным в землю под березами столом кто-то сидит. Старушки-соседки едва ли приехали бы на выходные, они всегда перебирались в город раз и навсегда, то есть до следующего лета. На Иру-художницу или на массивного Дугина сидящий за столом человек похож не был.

Это не вызвало у Марины тревоги. Никаких тревог, страхов и даже беспокойства в Махре быть не могло.

Когда в августе девяносто восьмого года случился дефолт, обитатели Известий, узнав о нем по радио, только плечами пожали. Власть махринского пространства, не то чтобы сонного, но очень странного, была сильна, и никому из живущих здесь не верилось, что где бы то ни было могут происходить события, способные изменить их жизнь. Самое удивительное, что и мужчины, которые на даче не жили, а лишь навещали свои семьи по выходным, впадали в такое же зачарованное состояние сразу, как только оказывались здесь. Даже папа, у которого в девяносто восьмом году встали заводы, сказал Марине, что с ним здесь происходило тогда то же самое.

Она подошла к дому. Сидящий за столом обернулся, вскочил. Это был Толя.

– Зачем ты приехал? – спросила Марина.

– Здравствуй, Маринушка, – сказал он.

От этого «Маринушка» ее передернуло. Она смотрела на него и ждала, чтобы он ушел.

Она не чувствует к нему ничего, это ей теперь совершенно понятно; Махра прояснила и это.

– Мне Аленка сказала, ты на дачу поехала, – не дождавшись от нее ответа, сказал он. – Объяснила, куда.

– Я не спрашиваю, кто и что тебе объяснил. Зачем ты приехал?

Видимо, Толя понял, что бессмысленно делать вид, будто ничего разительного между ними не произошло.

– Не могу я без тебя, – сказал он. – Люблю тебя. Так люблю, что ночами вою. Чисто волк, хочешь верь, хочешь нет.

– Не хочу, – сказала она. – Ни верить, ни видеть. Не хочу о тебе знать.

Она подняла корзину, которую зачем-то поставила на землю, и пошла дальше к крыльцу. Толя качнулся было к ней – может, помочь хотел, – но Марина прошла мимо.

– Не буду без тебя жить, – услышала она, поднимаясь на крыльцо. – Веришь или нет, а не буду.

Марина вошла в комнату, поставила корзину на стол.

«Хотела на улице чистить, – подумала она. – Солнце, паутинки летят. Теперь придется дома».

Она даже ладонью по столу хлопнула, так ее это рассердило. Но только это – что грибы не удастся почистить на улице. Равнодушие же к Толиному приезду, к нему вообще было таким полным, таким непреложным, что не оставляло разуму места для сомнений.

Даже на веранду выйти невозможно. Веранда застекленная, он обойдет дом и будет маячить перед глазами.

Марина расстелила на столе клеенку и стала разбирать грибы. Они были маленькие, крепкие, червивых не было совсем, поэтому она только соринки с них счищала и отделяла ножки от шляпок. Никогда не понимала, почему считается, что вязание спицами, вышивание крестиком и другие монотонные занятия успокаивают нервы. Но возня с грибами ее успокоила.

«Да, а зонтики!» – вспомнила она.

Пришлось все-таки выйти на веранду, к плитке, чтобы их поджарить.

Толина фигура в самом деле виднелась неподалеку. И занавески не задернешь: мама сняла их и увезла в город стирать.

Марина вынесла почищенные грибы к уличному крану, вымыла их. Толя не подходил к ней, но и не уходил – стоял поодаль воплощенной укоризной.

«Да какой укоризной-то?! – Она рассердилась, что такое слово вообще пришло ей в голову. – Это я его укорять должна!»

Но и укорять его не хотелось. Она даже знала, когда появилось это равнодушие к нему – когда она вышла рано утром из его дома к первой электричке.

В то утро она старалась ступать тихо, потому что не хотелось объяснений. Ей самой все ясно, а объяснять взрослому человеку то, чего он сам не понимает, а главное, понимать не хочет… Это пустая трата времени, и она этого делать не будет. Марина надеялась, Толя не услышит, как она выходит, но он услышал или увидел – и догнал ее, когда она уже открывала калитку. Она вспомнила безумие в его глазах и то, как летел ей в лицо его кулак и с каким грохотом, кроша доски, ударил в забор. Только потому в забор, что она успела отшатнуться…

«Как я могла сомневаться, в чем? – отчетливо, будто написанное пером или даже вырубленное топором, проступило сейчас в ее сознании. – Я никогда не буду с ним жить после этого. И не стану считать его отцом своего ребенка только из-за того, что я с ним переспала. Это будет мой ребенок. Только мой».

От ясности, которая пришла к ней в виде простых этих слов, Марина повеселела. Грибы варились в большой кастрюле, она снимала пену, раздумывала, что бы из них приготовить… Будущее наконец представлялось ей определенным.

Вырвется из унылого круга, в который непонятно почему попала. Родит. Будет всеми любимый, счастливый ребенок. О чем было переживать?

Возня с грибами заняла ее надолго. Возможно, Толя еще бродил рядом с домом или стоял под соснами, но она уже не видела его в сгустившейся темноте. А то, что он видит ее на ярко освещенной веранде, стало ей безразлично.

Когда грибы уже были поджарены и разложены по банкам – папа любил белые, и Марина собиралась отвезти их ему в город, – она вспомнила, что хотела вынести очистки на улицу и разбросать под соснами. В детстве всегда так делала с надеждой: а вдруг на следующий год прямо возле дома белые грибы вырастут? Не вырастали, конечно, но выбрасывать в мусорное ведро очистки, пахнущие лесом, и сейчас было жалко.

Марина взяла пакет, в который их сложила, и вышла на улицу. В дверях она помедлила – на тот случай, если Толя еще не уехал.

Ей не нужны разговоры с ним. Стоит ей подумать об этом, как встают перед глазами щепки, разлетающиеся от проломленного забора, и треск от них она слышит как наяву.

Не треск, но какое-то потрескивание Марина расслышала и сейчас. Оно доносилось с поляны, и что это такое, было непонятно.

Она спустилась с крыльца и, все ускоряя шаг, направилась к соснам, которые хороводом окружали дом.

Ничего особенного, неожиданного под соснами как будто не было. Но ощущение тревоги не оставляло ее. Марина знала это состояние, оно возникало несколько раз, когда она понимала, что пришедший к ней на прием человек болен совсем не тем, от чего его до сих пор лечили. И ни разу не бывало, чтобы эта тревога оказалась ложной. И болезнь в таком своем тревожном состоянии она всегда распознавала точно.

Марина оглянулась, чувствуя, как дрожит в животе холодок. Никого не было вокруг. Фонарь на аллее не горел, поляна перед пятой дачей освещалась только светом, падающим из окон, а здесь, в двадцати шагах от веранды, стояла уже полная темнота.

Вдруг справа что-то сверкнуло, и луна показалась над вершинами сосен. Давно уже Марине не приходилось видеть, как восходит на небо луна, да еще такая – огромная, оранжевая, тяжелая.

Потрескивание раздалось снова. Потом что-то ухнуло, будто упало сверху. Марина повернулась на этот звук, закинула голову…

Перед ней между небом и землей покачивались, дергаясь, человеческие ноги. Она могла достать до них, подняв руки.

Она вскрикнула, но не услышала своего голоса. Вскинула руки, обхватила лодыжки висящего человека и изо всех сил стала толкать их вверх. Она не понимала, что делает, почему, зачем. Но действие, в которое мгновенно преобразилась ее тревога, имело именно такое направление – вверх, собрав все силы, которые вспыхнули вдруг в ее руках, во всем ее теле.

Наконец она услышала свой крик. Он был прерывистый, какой-то заячий.

«Что за глупость, я же не знаю, как кричат зайцы».

Размеренность, упорядоченность ее внутренней природы была, вероятно, так сильна, что, несмотря на происходящее, она услышала эти резонные слова у себя в голове. А может, все-таки не слова, а удар адреналина. Ужаса удар.

Марина слышала, как кровь грохочет у нее в ушах. И прошло не меньше минуты, прежде чем она поняла, что это грохот не только крови, но и шагов. Они отдаются в земле. Кто-то бежит по аллее, сворачивает с нее, врывается в кусты, срезая путь.

Заметался по сосновым стволам, по траве, снова по стволам широкий луч фонарика.

– Ты чего, Марин? – крикнул Дугин. – Кто тут?

Луч скользнул по Марининому лицу, заставив ее зажмуриться, взлетел выше.

– Ах ты!..

Дугин ругнулся, и в следующую секунду Марина почувствовала, что ноги, которые она все еще толкает вверх, становятся легкими и словно бы сами собой туда взлетают.

Нет, не сами собой, конечно. Дугин оттолкнул ее плечом в сторону и держал их теперь, не выкрикивая, а выдыхая что-то нечленораздельное.

– Его снять… надо… веревку обрезать! – вскрикнула Марина.

Колени у нее чуть не подогнулись в ту минуту, когда она отпустила Толины лодыжки. Но не подогнулись, конечно. Еще ничего не кончено, невозможно ей усесться на землю.

Она подбежала к сосне и поцарапала пальцами ствол. Как кошка. Но, в отличие от кошки, никакой возможности влезть на дерево не обнаружила. Ствол был гладкий, слегка поблескивал золотистыми чешуйками в свете луны и брошенного Дугиным фонарика, но за чешуйки не ухватишься.

– Что случилось? – услышала Марина.

Темная фигура появилась из куста. Все фигуры ночью темные, впрочем. Она привалилась спиной к стволу и сказала:

– Он повесился. Надо снять. Он живой… еще… может…

Это последнее ничем не подтверждалось, и она сама в это не верила. Но человек, который явился перед нею только силуэтом, не стал задавать вопросов. Он взял ее за плечи и отодвинул от дерева, как будто она не могла двигаться самостоятельно. Да, может, и правда не могла уже. Потом он подпрыгнул, обхватил ствол ногами и быстро полез вверх. У него это получалось ловко; кажется, он даже руками себе почти не помогал.

– Веревку!.. – хрипло крикнул Дугин. – Есть… чем резать?.. Я его держу.

Он поднимал Толино тело вверх добросовестно, поэтому задыхался от усилия.

– Есть, – сверху ответил тот незнакомый человек.

Марина увидела, как что-то блеснуло в его руке. Перочинный ножик, наверное, темно-красный швейцарский ножик с серебряным крестом, какой еще мог бы оказаться в кармане?.. А может, он вооружился кухонным ножом, бежал ведь на крик в темноте…

Проговаривая все это у себя в голове, она не поняла, сколько времени прошло до того, как Толино тело обрушилось на землю. Дугин смягчил его падение и упал из-за этого тоже. Его сердитый возглас прозвучал завершающим аккордом.

Под хриплый дугинский мат Марина бросилась к ним.

– Посветите, Василий Пименович! – крикнула она.

Дугин, кряхтя, выбрался из-под лежащего и, подняв фонарик, направил свет Толе в лицо. Оно было ужасно. Никогда Марина не видела, как выглядит удавленник, и видеть это в своей жизни не предполагала. Но что толку ужасаться? Уже случилось, назад не отмотаешь.

Она не стала определять, жив ли, нельзя было потратить на это ни одной лишней секунды.

– Под спину ему… подложите… что-нибудь!.. – сумела проговорить она, когда на секунду оторвалась от его губ для очередного вдоха.

Жив или нет, но еще до всякой учебы, еще в летнем лагере, когда Марина участвовала в соревнованиях санитарных постов, потому что мечтала быть врачом, им говорили, что искусственное дыхание следует делать до появления трупных пятен.

Она не знала, сколько это длится. Она ничего не видела перед собой, только тьму и блестящие воздушные лужицы. От вдохов и выдохов голова у нее уже не кружилась, а гудела сплошным гулом.

– Давайте теперь я.

Слова прозвучали издалека, прерывисто. Она едва расслышала их. Но прозвучали очень вовремя, как раз в ту минуту, когда Марина поняла, что сейчас потеряет сознание.

– Спасибо… – с трудом проговорила она.

И упала на траву рядом с неподвижным телом.

Лежа она видела, как тот человек, который взобрался на дерево и перерезал веревку, опустился на колени и вместо нее стал делать Толе искусственное дыхание.

– Да живой он, – сказал Дугин. – Гляди, зашевелился.

Марина оторвала голову от земли и с трудом села, вглядываясь в Толино лицо. Изменился ли его цвет, в белом свете фонарика было не разобрать, но жуткое удавленническое выражение исчезло точно. Его рот приоткрылся, из него вырвался какой-то хриплый звук.

– А вот по морде б надавать, еще лучше бы ожил! – с сердцем проговорил Дугин. – Это ж надо, а? Территорию поганить! Сволочь какая.

– Голову ему приподнимите, – сказала Марина.

У нее по-прежнему не было сил встать. И все тело болело так, будто ее побили палкой. От испуга, что ли?

– Еще возиться с ним! – хмыкнул Дугин. – Сам теперь очуняет.

– Надо «Скорую» вызвать, – сказала Марина.

– Марин, ну ты чего? – возмутился он. – Они ж про такое сразу докладывают. Еще мне тут следствия не хватало!

– Это ваш знакомый? – спросил тот, который перерезал веревку.

Теперь его силуэт был прочерчен на небе, освещенном луной. Когда-то дядя Володя-переводчик – он жил на седьмой даче – водил всех известинских детей августовскими вечерами за ворота на пустое шоссе и показывал созвездия, которые знал все до единого. С тех пор Марина тоже узнавала их в ночном небе – Рак, Лебедь, Кассиопея… И сейчас, когда она смотрела на силуэт этого человека, ей казалось, что соединились звезды в созвездии Стрельца и получилась его фигура.

Он ни в кого не стреляет, конечно. Просто образ такой возник, хотя и непонятно, почему.

– Да, – ответила Марина. – Даже слишком знакомый. Решил покончить с собой от великой любви ко мне.

Когда иронией пытаешься заполнить пустоту у себя внутри, это вряд ли удастся. Ей, во всяком случае, не удавалось никогда. Видимо, она человек размеренного тона.

– Сволочь, я ж говорю, – вставил Дугин. – Подгадал, когда ты из дому выйдешь, да и сиганул с дерева.

– Почему подгадал? – не поняла Марина.

Она смотрела, как Толя хватает воздух ртом, как кашляет, приподнимаясь на локтях.

– Ежели б долго провисел, то и задохся бы, – объяснил Дугин. – А так – живой, чтоб ему.

– Все равно. – Марина наконец встала и, обращаясь к похожему на Стрельца человеку, сказала: – Помогите его поднять, пожалуйста. Посадим у дерева, и я «Скорую» вызову. Может быть, горло у него повреждено, да и мало ли что еще.

– Тьфу! – Дугин даже плюнул от досады. – Дурная ты, Маринка, ей-богу! Взрослая женщина, с высшим образованием, а наивная, чисто малое дитё. Такие, как этот, в огне не горят, в воде не тонут, неуж не знашь?

«Знаю, – подумала она. – Но что же теперь?»

Стрелец, к счастью, не обладал дугинской склонностью к рассуждениям. Или, может, дугинской способностью делать выводы. Он подхватил Толю под мышки и прислонил спиной к сосне. Толя держался за горло и стонал.

– Не звони, – сказал Дугин Марине. – У меня машина на ходу. Сами в Карабаново отвезем.