Текст книги "Созвездие Стрельца"

Глава 16

Дом музыки был одним из тех московских залов, которые Тамара любила не меньше, чем Большой зал консерватории. Это у нее критерий был такой: где ее охватывает ощущение праздника и красоты, а где нет. Дом музыки отвечал этому ее придирчивому критерию.

В такси она повнимательнее изучила содержимое большого светло-зеленого конверта с вытисненным золотистым яблочком. Кроме приглашения, в него была вложена программа вечера: в концерте в честь вручения наград «Яблоневого Леса» будет играть одиннадцатилетний пианист – вундеркинд, о котором все говорят, – потом Башмет, потом джаз.

В огромном светлом фойе Дома музыки стоял веселый праздничный гул. Гостей собралось много – событие было статусное, приглашения на входе чуть не рентгеном просвечивали. Официанты с приколотыми к фракам золотистыми стеклянными яблочками разносили кальвадос и сидр. Как в Нормандии. Впрочем, Нормандия ни при чем, просто то и другое делают из яблок. Тамара выпила подряд того и другого, и ей стало как-то полегче. Во всяком случае, она могла уже здороваться со знакомыми, которых встретила немало, могла разговаривать, даже болтать с непринужденностью, необходимой для этого занятия.

Но, разговаривая и болтая, она чувствовала: что-то странное, мучительное происходит у нее внутри. Как будто начинают вращать крыльями огромные мельницы, поднимают ветер, и ветер этот сдувает, сдирает с ее души защитную пленку.

Тамара смотрела на собравшихся и видела не их самих – веселых, непринужденных, одетых с безупречным вкусом, – а то, что они перестали в себе скрывать.

Не то чтобы она, как редактор Солнцев, полагала, будто вокруг одни подлецы. И не то чтобы обычные светские страсти – зависть, тщеславие, высокомерие, желание выставить себя более значительным, чем ты есть, – являлись для нее открытием.

Но сейчас она видела не эти привычные и в общем-то поверхностные черты, а какие-то глубокие темные сущности. Да, они вышли наружу именно потому, что их перестали скрывать, правильно она догадалась. И представали ей теперь буквально в виде черных пятен, будто в фантастическом триллере.

Она увидела в дальнем конце фойе свою давнюю приятельницу, актрису Катю, ставшую несколько лет назад телеведущей. Катины старенькие родители гордились этим дочкиным достижением необычайно – рассказывали друзьям, вместе с которыми много лет ходили в церковь в Брюсовом переулке, как Катеньку ценят на телевидении, потому что интеллигентного человека вообще трудно теперь найти, а она мало того что по-настоящему интеллигентна, глубинно, генетически, так при этом – надо же! – оказалось, что обладает харизмой, чем и вызывает доверие у зрителей. Родители говорили правду: Катя вела ежедневное политическое ток-шоу, рейтинг которого зашкаливал. Только не из-за харизматичной ее интеллигентности, а из-за виртуозного умения лгать на любую тему, хоть про мир, хоть про войну, и не просто лгать, а с абсолютно честным и вдохновенным видом.

Катя помахала издалека, улыбнулась широкой улыбкой. Тамара почувствовала, что если улыбнется в ответ, то ее вырвет. К счастью, Катю отвлек престарелый кинорежиссер. С ним Тамара была знакома тоже. Кино он в последнее время не снимал – возраст не позволял. Однако возраст вполне позволял ему громогласно одобрять со всех официальных трибун все, что бы хозяевами этих трибун ни делалось. Режиссер тоже лгал, как и Катя, это все понимали, потому что он всю свою жизнь сторонился официоза. Но, с другой стороны, на протяжении всей его жизни успех ему приносило фрондерство, теперь же время фрондерского успеха закончилось, и приносить успех стало прямо противоположное. Так что, может быть, он теперь и не лгал, а был совершенно искренним в своей непреходящей любви к успеху.

«Что со мной? Зачем я думаю об этом? Я что, не знала о них всего этого раньше? Отлично знала. И что, я хочу их исправить? Это невозможно. Они взрослые, стареющие уже люди. Они сознательно живут так, как живут. Да и что мне до них вообще!»

К счастью, по фойе побежали девочки с колокольчиками в виде золотых яблочек. Начинался концерт.

Тамара слушала вундеркинда, игравшего Бетховена. Ребенок в самом деле был талантлив, восхищение им не являлось данью светской моде. Бетховенские могучие аккорды летели из-под тоненьких пальцев вверх, и казалось, они не растворяются в светлых высоких ярусах зала, а вырываются в небо.

Лощеный мужчина, сидящий рядом с Тамарой на крайнем месте в ее ряду и одетый так тщательно, что это бросалось в глаза, все время, пока играл мальчик, переписывался в двух чатах на двух айфонах. Сначала Тамара бросала на него сердитые взгляды, а потом перестала: музыка захватила ее.

В паузах между частями сонаты мальчик поднимал взгляд на зал, вертел ушастой головой, и весь его вид говорил: неужели это я так играю, неужели это у меня получаются такие звуки, такая музыка? Он не гордился собой, не восхищался – лишь изумлялся тому, что музыку Бетховена воспроизводит он, обычный и даже не взрослый человек. Это было так трогательно и прекрасно, что Тамара улыбнулась, хотя ни капли радости не было в ее сердце.

Мальчик закончил играть, встал из-за рояля. Зал не взорвался аплодисментами, каких он заслуживал, но похлопал доброжелательно. Мальчику, кажется, было все равно, хлопают ему или нет. Музыка еще звучала у него внутри, и его удивление перед ней оставалось сильнее всех других чувств. Ему вручили большое стеклянное яблоко – приз фестиваля – и корзину отборной антоновки. Все засмеялись и снова захлопали.

Мальчика увели за кулисы, а на сцену вышел Башмет.

Тамара смотрела на него, и красота, коснувшаяся ее сердца, когда играл мальчик, угасала в ее воспоминаниях. Вернее, другое воспоминание охватывало ее…

Когда же это было? Лет пять уже назад, наверное; быстро время пронеслось. Они с Мариной пришли на выставку Тернера в Пушкинский музей. Стены в небольшом зале светились от его картин. Это Марина сказала, хотя обычно она не мыслила метафорически. Вдруг в зал вошли музыканты. Служительницы тут же закрыли двери, но посетителей, оказавшихся в зале, выгонять не стали. Тамара догадалась, что начинается репетиция сегодняшнего концерта – в музее шли Декабрьские вечера. Вошел Башмет, поднял альт и сразу начал играть. Вступил оркестр. Тамара смотрела на Башмета не отрываясь. Она не понимала, как такое может быть. Она чувствовала себя ребенком, впервые попавшим на настоящий концерт и переживающим поэтому самое сильное впечатление своей жизни. Башмет заметил, как она смотрит, улыбнулся и дальше играл, уже глядя только на нее. Светились тернеровские волны, горы и лица на стенах. Пел альт. Подпевали ему скрипки и виолончели. Тамара знала, что не забудет этот декабрьский день никогда.

Она пять лет не видела его, не слышала, как он играет. Так получилось. Слышала только, что он говорит по телевизору, и читала его интервью. Его было гораздо тяжелее читать и слушать, чем престарелого режиссера. Тот одобрял, восхвалял, льстил, клеймил врагов и лгал хотя бы через призму своего ушедшего таланта. А Башмет… Когда он, сказав несколько слов о «Яблоневом Лесе», начал играть, Тамара поняла, что его альт звучит сегодня с такой же красотой и силой, как в тот декабрьский день среди светящихся тернеровских картин.

И в то же мгновение с ужасом поняла, что не может его слушать. Не может.

Она говорила себе, что это глупо, что музыкант волен говорить что угодно, и льстить волен, и лгать, что так было везде и всегда, при царях, королях и большевиках, что он вообще лишь проводник, через которого приходит в мир музыка, и слова его не имеют никакого значения… Она повторяла себе все это, поднимаясь по ступенькам к выходу из зала. Хорошо, что место у нее близко к этим ступенькам, хорошо, что ушел сосед с двумя айфонами. По крайней мере, никто не обращает внимания, как она пробирается к двери. Ну да и в любом случае никто внимания не обратил бы.

«Это глупо, глупо! Это неправильно. Да что это со мной? Я не понимаю!»

Эти слова еще вертелись у Тамары в голове, когда она выходила на площадку перед Домом музыки, когда сбегала по длинной лестнице к набережной… Но она уже понимала, что с ней происходит.

Она ничем не отличается от тех, о ком не думает с ежеминутным отвращением только потому, что заставляет себя не думать вовсе. Она слушала игру мальчика и прикидывала, как ей лучше добраться до Ростова Великого. Она готова была восхвалять книгу чудовищной твари, которая – она своими ушами слышала – говорила перед телекамерами, что русским сиротам лучше умереть на родине, чем выжить в Америке, и грозила при этом пальцем, на котором сверкал каратный бриллиант.

Тамара стремительно шла по набережной, не чувствуя, как ветер распахивает ее незастегнутый плащ, и гнев, яростный гнев на себя, на свою трусость, на пустое любование собою сотрясал ее сильнее ветра.

Она остановилась только потому, что поскользнулась на прилипшем к асфальту одиноком желтом листе и пришлось схватиться за парапет, чтобы не упасть.

Впереди сиял цепочкой огней Большой Москворецкий мост. Она смотрела на него, на ярко освещенный храм Василия Блаженного, на звезды кремлевских башен, и гнев – на себя, на свое ничтожество – теперь не сбивал ее с ног, а разрывал изнутри.

«Меня не пообещали убить, арестовать, выслать, ввергнуть в нищету – меня всего лишь припугнули, что я потеряю возможность посещать сборища бомонда, на равных болтать с Катей и прочими. Что мне придется переменить привычки. И я, я… Я испугалась этого настолько, что оказалась готова юлить, угождать, унижаться… Лгать! Да, лгать. Я согласилась назвать черное разноцветным. Ну конечно, ведь я такая утонченная, я не делю жизнь на черное и белое, я вижу нюансы, за то меня и сочли нужным использовать! Боже мой, неужели это я?!»

Тамара задыхалась от гнева, не замечала, что стучит кулаком по парапету и обдирает пальцы о гранит.

На мосту перед нею маячили две фигурки зябнущих мальчиков – они охраняли немцовский мемориал. Она вспомнила, как всплывала и всплывала февральской ночью в Сети вот эта жуткая открытка: веселые луковки Василия Блаженного, ярко освещенные кремлевские орлы и звезды – и человек, мертво, страшно лежащий на мокром асфальте. Знакомство с ним было шапочное: встретилась на премьере в Ленкоме, Немцов сказал, что у них совпадают вкусы – когда он ходит на фильмы, о которых она пишет, то всегда впечатление оказывается в точку, она попросила об интервью, он удивился, улыбнулся и пообещал обязательно… Через неделю его расстреляли на этом сверкающем мосту, под этими луковками, звездами и орлами, посреди Москвы, прекрасной ее Москвы, которую она так любила.

Все это пронеслось в Тамариной памяти мгновенно, раскатами, как бетховенская музыка, и, вздрогнув, вскрикнув от физической совершенно боли, она закрыла лицо ладонями и в голос заплакала.

Сколько это длилось, Тамара не знала. Она вздрагивала, всхлипывала и не чувствовала ни холода, ни дождя.

Когда она опустила руки, они были мокрые и дрожали. Айфон выскользнул на асфальт, экран треснул. Машина высветилась на надтреснутом экране совсем рядом и пришла через минуту.

Водитель всю дорогу испуганно поглядывал на Тамарино мокрое лицо, на ее распухший нос и ободранные пальцы, которыми она вытирала слезы.

– Что? – сказал Олег, когда она вбежала в спальню и остановилась, задыхаясь. – Что?!

Он отбросил одеяло, сел, не отводя от нее глаз, протянул руку к протезу, стоящему у кровати.

– Я… Я просто дрянь… – пробормотала Тамара и, ударившись коленом об угол кровати, села на пол. – Ничтожная, трусливая дрянь, – повторила она.

И снова закрыла лицо ладонями. Ей казалось, что печать ничтожества пылает у нее на лбу. Она не плакала больше, не вздрагивала – утонула во тьме отчаянного стыда.

И не сразу почувствовала, как из этой тьмы, из черной пустоты поднимают ее, вытаскивают руки ее мужа.

– Ты живая. – Тамара услышала его слова затылком, к которому он прикасался губами. – Живая, все в порядке. У Маринки что?

Она впервые за целый день, за целый вечер вспомнила то, о чем с тоской думала все утро: Марина была беременна, и не получилось, и одна она, одна, и вроде бы ни в чем ее мама перед ней не виновата, но почему не отпускает сознание, что дочкина жизнь каким-то странным образом попала в орбиту ее жизни, что все дело в этом?..

– Ничего… – пробормотала Тамара. – У нее ничего.

– Успокойся, – сказал Олег. – Посиди, успокойся.

Она сидела неподвижно на краю кровати, куда он посадил ее, подняв с пола. Он тоже не двигался, обхватив ее сзади обеими руками. Его подбородок упирался в ее макушку. Оба молчали. Потом Тамара почувствовала, как Олег легонько подул ей в затылок. Может быть, он просто хотел получше ее успокоить, но то, что произошло с ней от этого дуновения, покоем вовсе не было.

Острое, сильное желание, идущее от него, отдалось в ее теле, заставив вздрогнуть, а потом не медленно, а мгновенно прижаться к нему. Она чувствовала его спиной, плечами, всем телом… И всей собою. Это было так странно! Нет, не странно – просто забыто, давно забыто. Она была уверена, что это улеглось в ней уже навсегда, – и вдруг все, что было в ней живого, поднялось, взвихренное ветром гнева, и слезами пролилось, и взметнулось теперь вот этой силой любви и влечения.

Тамара обернулась к мужу, и упали они вместе на кровать, и забыли обо всем, кроме чувств таких безоглядных и сильных, что в них вся жизнь собирается, будто в пронзительную точку.

Она не поняла, когда прекратился в ее теле этот пронзительный свет, или звук, или импульс. Но вдруг охватила ее невесомость, волшебная легкость, и она засмеялась, и открыла глаза, и обнаружила себя в кольце рук своего мужа, обвивающую его руками и ногами, совершенно с ним соединившуюся, слившуюся.

Он прижал ее к себе напоследок очень сильно, потом отпустил, положил рядом и сказал:

– Так что все-таки случилось?

Тамара засмеялась. Ее муж был неизменен, как ветер или утес. Да, ветер и утес ничем не похожи друг на друга, но неизменность – их общая черта.

Казалось, он слушает ее рассказ не слишком внимательно. Но она знала, что это обманчивое впечатление: такая у него манера слушать, выявляя главное.

– Только не говори, что ты позвонишь Солнцеву, – сказала Тамара.

– Я и не говорю. – Олег пожал плечами. Сердце у нее забилось быстрее от этого знакомого, любимого и сильного движения. – В этом нет смысла.

– Да, за ним серьезные силы, – вздохнула она.

– Не в том дело.

– А в чем?

– Что бы я ему ни сказал, он воспримет это как готовность договариваться. А ты с ним, по-моему, договариваться не хочешь.

– Не хочу. – Она даже головой помотала для убедительности. – Ни на каких условиях!

– Ну и не надо. Ты решила. Ты решилась. Дальше – будь что будет. Так бывает, Тамар, – сказал Олег. – Не слишком часто, но бывает. Похоже, у тебя именно такой случай. Ну и ладно! – Он повернулся на бок. Кровать заскрипела под тяжестью его тела, когда он поцеловал Тамару. – Что он тебе… решающего может сделать? Пока я жив, ничего.

– Что значит, пока ты жив? – насторожилась Тамара. – У тебя неприятности?

– У всех сейчас приятного мало.

– У всех ладно. У тебя, у тебя – что?

– У меня правда то же, что и у всех, ничего особенного. – Он успокаивающе коснулся ее плеча. – Будущего нет. Это угнетает.

– Меня тоже это, – вздохнула она. И спросила: – Думаешь, это навсегда? Они – навсегда?

– Думаю, нет. Людям это не нужно.

– А что им нужно, людям? – усмехнулась она.

– Ну да, о высоких материях мало кто думает. – Олег покосился на нее и улыбнулся. – Но людям все-таки не нужно, чтобы ты не могла писать про что хочешь. Или чтобы закрылись мои заводы. Их желания на это не направлены.

– Понять бы, на что они направлены…

– Пока вразнобой. Но когда каждый себе скажет, нет, так я жить не могу и не буду, вот как ты сегодня сказала, – тогда и выявится. Понятно ведь направление только сильных желаний.

– Стрела, летящая в цель? – улыбнулась Тамара.

– Можно и так сказать.

– Как ты работаешь, Олег? – посерьезнев, спросила она. – Ведь тебе тяжело, я же понимаю.

– Ну да, – нехотя подтвердил он. – Времени-то мне не так уж много осталось. Хотелось бы тратить со смыслом. Создавать, а не выживать. Одна надежда, что и всем того же хочется. Больше надеяться не на что.

– Никогда не слышала, чтобы ты говорил так пространно, – удивленно заметила она.

– А я так и не говорил никогда. Но по сути сказать мне пока нечего. Время мое для решения не пришло еще. Вот твое пришло, и ты решила.

«И ты решишь. Просто твои решения посерьезней моих», – хотела сказать Тамара.

Но не сказала. Это прозвучало бы слишком торжественно. А главное, это и так было понятно.

– Что там у Маринки происходит? – спросил Олег. – Я уж чего только не выдумывал, чтоб ее подбодрить. А она все равно грустная какая-то. Или кажется?

– Не кажется, – вздохнула Тамара.

– Ведь у нее-то все хорошо должно быть, – с горечью сказал Олег. – У кого-кого, но у нее-то точно! Может, наладится? – как-то почти жалобно спросил он.

Как будто Тамара могла это знать!

– Может… – Она потерлась лбом о его плечо. И сказала с необъяснимой уверенностью: – Должно. Точно наладится.

Глава 17

Возле жаркой газовой горелки Марина чувствовала себя так, как, наверное, чувствовал себя первобытный человек возле огня, добытого трением, – в покое и неге.

Горелка стояла под решетчатым навесом, плотно оплетенным девичьим виноградом, поэтому моросящий дождь не мешал оставаться на улице. А с началом этой легкой измороси прекратился ветер, и уходить из ресторанного дворика в помещение совсем не хотелось.

Во дворе стоял запах палой листвы. Собственно, потому они сюда и приехали: Андрей сказал, что знает место, где листья не убирают.

– И под горелками тепло, – сказал он. – И тишина, как не в городе. – И добавил для полной убедительности: – Даже музыки нет.

Не то чтобы Марина как-нибудь особенно любила тишину или не любила музыку, но сейчас ей было очень хорошо сидеть у мерно гудящего огня именно в тишине и в запахе осенних листьев.

Ресторан этот в закрытом со всех сторон дворе на Петровке был совсем маленький. Столик на двоих им вынесли на улицу чуть ли не из кухни, потому что все места были заняты. После работы Марина проголодалась, и мясо, которое подали на маленькой жаровне, съела просто-таки с неприличной быстротой.

Теперь ждали чая с лимонным пирогом.

– Здесь действительно хорошо, – сказала Марина, отводя взгляд от пламени. – Спасибо, что пригласили.

– Вам спасибо, – сказал Андрей.

– За что же мне? – удивилась она.

Он не ответил. Марина смутилась. Ее удивляла легкость, которую она чувствовала с ним. Но вот смутилась наконец, потому что не понимала, что означает сейчас его молчание.

А кроме того, она вдруг осознала, что весь вечер смотрит на него не отводя глаз. То есть это, конечно, можно было объяснить тем, что столик маленький, как носовой платок, они сидят друг напротив друга, и поневоле приходится друг на друга смотреть. Но она понимала, что смотрит на Андрея не поэтому. И, значит, не следовало выдумывать для себя какие-то лживые объяснения.

Тонкий серебряный шрам, поднимающийся от левой брови вверх, придавал его лицу изменчивое выражение; Марина еще в первую встречу с ним это заметила. Изменчивое, тревожное. Она знала цену этим качествам, и ей совсем не хотелось в очередной раз испытывать их на себе. Но смотреть на его лицо хотелось. Даже очень хотелось.

– А от чего у вас шрам? – спросила она.

– От знакомства со своей женой, – ответил он.

– Вы хотели ей понравиться? – догадалась Марина. – И сделали для этого что-нибудь опасное?

Все-таки удивительно, что он говорит о наличии жены прямо. Обычно мужчины это скрывают. Впрочем, скрывают в том случае, если имеют какие-то виды на женщину, с которой разговаривают. А для него сейчас, вероятно, не тот случай. Да и странно было бы, если бы оказалось иначе. Они видятся четвертый раз в жизни. И впервые по собственному желанию, а не по случайным обстоятельствам. То есть по его желанию – это же он ожидал ее у поликлиники, когда она вернулась с визитов, и предложил вместе поужинать.

Странно сознавать, что она этому обрадовалась.

– Я не хотел ей понравиться, – сказал Андрей. – Точнее, в тот момент об этом просто не думал.

– А что случилось в тот момент? – спросила Марина. И догадалась: – Это тайна?

– Совсем не тайна. Просто… ну, я не хочу, чтобы вы сочли, что я стараюсь казаться получше в ваших глазах.

– Все стараются казаться получше в чужих глаза, – заметила она. – И ничего плохого в этом, кстати, нет.

– В чужих – да. А вам я никем не хочу казаться.

Марину страшно смутили его слова.

– Почему? – вырвалось у нее.

Она тут же пожалела, что задала такой вопрос.

– Потому что чувствую привязанность к вам, – ответил он.

Она не знала, что сказать. Что говорят, когда слышат такие вещи от едва знакомого человека?

– Извините, Андрей… – наконец проговорила Марина. – Я не очень в это верю.

– За что же извиняться? Я и сам не очень в это верю. Это довольно странное для меня ощущение. Я от себя такого не ожидал. Но и обманывать себя не привык. Пришлось принять его как данность.

Они снова замолчали. Марина боялась, что он слышит, как сердце у нее стучит. Слишком быстро и громко.

К счастью, официант принес лимонный пирог и чай в белом чайничке, расписанном нежными цветами.

– Это все очень красиво, конечно, – сказала она.

– Цветы? – Андрей кивнул на чайник.

– То, что вы сказали. Но со мной подобное уже бывало. И не раз. Все получалось спонтанно и выглядело поэтому очень красиво. И всегда заканчивалось… В общем, всегда это заканчивалось болью и больше ничем.

Она проговорила все это как выдохнула. Ей казалось, что нужно высказать эту правду.

Но когда она ее высказала, то поняла, что в основе этой правды лежит подмена.

С ней ни разу не бывало ничего подобного. Спонтанно – бывало. Красиво – бывало. Больно – еще как. Но…

«Это всегда заканчивается болью. Раз за разом, – подумала Марина. – До тех пор, пока один раз – нет».

Эти странные слова, которые она не подумала даже, а услышала у себя в голове, так поразили ее, что она замолчала.

– Я знаю, – сказал Андрей. – Ну что вы так смутились? Я же видел этого вашего… Не беспокойтесь, я не собираюсь вешаться на сосне.

Он так смешно это сказал! Как было не засмеяться? Она и засмеялась. Андрей улыбнулся тоже и предложил:

– Давайте лучше чай пить. А то холодно даже рядом с горелкой.

– Вам холодно? – Она обрадовалась, что можно говорить о простых и понятных вещах. – Конечно, выпейте чаю. И пирог весь съешьте, пожалуйста. Я переоценила свои силы, в меня ни кусочка больше не влезет.

– В меня тоже, – сказал Андрей. – Давайте возьмем его с собой.

– Куда? – машинально спросила она.

Он не ответил. Она увидела, как тень пробежала по его лицу.

– Знаете, – сказала Марина, – если вы не собираетесь вешаться на сосне, то я тоже не собираюсь устраивать вам сцену из-за того, что дома у вас жена. По-моему, мы с вами не делаем ничего неприличного.

– У меня не жена. – В его голосе послышалось смущение. – Я с матушкой живу.

– Да? Почему же вы в таком случае смутились? – съехидничала она.

Андрей посмотрел удивленно.

– Потому что мне сорок три года, – объяснил он. – И такой мой ответ звучит глупо, вы не находите?

– Не нахожу. – Она пожала плечами. – Бывают разные обстоятельства.

– В таком случае, учитывая обстоятельства, давайте поедем в гостиницу? – предложил он. И поспешно добавил: – Не обижайтесь, пожалуйста!

– Почему вы решили, что я должна обидеться? – улыбнулась Марина.

– Почему!.. Да потому что вы меньше всего похожи на… Кстати, вы очень похожи на лиловый цветок, который у вас на шее.

Его голос стал звучать растерянно. Впервые за сегодняшний вечер. Впервые за все время, что Марина его знала.

Ей казалось, что она знает его очень долгое время. И потому ей была понятна его растерянность и его досада на себя за то, что он предложил ей ехать в гостиницу.

– Нам в любом случае пора уходить, – сказала Марина. – Мы последние остались. Официанты смотрят на нас с укоризной.

– Это совершенно не имеет… – начал он.

– Пойдемте, пойдемте, – перебила она. – Мы же не можем сидеть здесь вечно.

Они вышли на Петровку. Было уже поздно, улица была пустынна. Его «Ауди» одиноко стояла у обочины. Андрей открыл машину, сели – он за руль, Марина рядом. Он не заводил мотор. Непонятно было, куда они поедут и что вообще будет дальше. Марина вспомнила, как танцевала с Толей на травяной поляне, чувствовала ладонями трепет его тела, и ей казалось, что все это настоящее.

Тоска охватила ее от некстати явившегося воспоминания, и недавно пережитое разочарование захлестнуло ее с прежней силой.

Она не знала, что думает сейчас Андрей. Про гостиницу он больше не говорил, планы его были непонятны.

«Наверное, мне лучше выйти, – теребя молнию на сумке, подумала она. – Все это ни к чему не ведет и ничем не кончится. Я только ставлю его в неловкое положение, больше ничего».

И в то же мгновение, как Марина это подумала, Андрей вдохнул глубоко и быстро и положил на ее руку свою. Она замерла – вся, и рука под его рукой тоже.

– Ну что ж я молчу-то? – сказал он. – Что я, мальчишка, в самом-то деле?

Он проговорил это таким расстроенным голосом, что Марина улыбнулась.

– Вы не производите впечатление мальчишки, – сказала она.

– Ну ладно. – Он улыбнулся тоже, с облегчением, и чуть сжал ее пальцы. – Тогда я вам знаете что скажу? Только когда я взял вас за руку, вот сейчас, то понял, зачем мне нужна моя рука. До этого ее у меня наличие было совершенно бессмысленным.

И, быстро выговорив это, он обнял Марину.

Что-то переменилось в мире после его слов.

После его поцелуя.

После того как она почувствовала его ладонь на своей щеке, а кончики его пальцев вздрогнули у нее на виске, осторожно его погладив.

После того как он отстранился на мгновение, чтобы увидеть ее лицо, и она тоже увидела его изумленное лицо, очертания увидела – как ясное созвездие Стрельца в небесной тьме.

Она не знала, удача ли это, которую он обещал ей на пустынной ночной дороге, или что-то более важное.

Будущее не сделалось ей понятнее. Ни далекое, ни близкое. Даже следующая минута понятнее не стала – куда они поедут после того, как перестанут целоваться?

Ничего этого Марина не знала.

Но смысл, чудесный и разумный, уже преобразил все, что до сих пор казалось ей случайным. И мир, подчиняясь их влечению друг к другу, подчиняясь силе их общего желания, запел, как стрела, пущенная верной рукою.

Как стрела, летящая в цель.

Конец