Текст книги "Созвездие Стрельца"

Глава 10

Тридцать девять лет, названные в шутку, оказались символическими. Именно в этом возрасте в Тамариной жизни произошли события значительные и поворотные. Что их и объединяло, хотя по своему знаку эти два события были противоположны.

В день своего рождения, ровно в тридцать девять лет, она поняла, что беременна. Проснулась будничным, сумрачным, темным февральским утром и поняла отчетливо, словно кто-то вслух ей это сказал прямо перед пробуждением.

Тамара не то чтобы не хотела второго ребенка, но давно перестала предполагать, что он может появиться. Первые роды были у нее тяжелыми: с поперечным положением плода при узком тазе и с пропущенным временем для кесарева сечения. Его все равно пришлось сделать, но это едва не стоило жизни и ей, и ребенку.

Тамара думала, что никогда не забудет страх, которым обернулись для нее роды. Но оказалось, что страх этот особого толка – забывается так же быстро, как родовая боль. И она его забыла, и не прочь была родить еще. Ей почему-то казалось, что Олег хотел бы иметь сына, хотя он ни разу на этот счет не высказался.

Как бы там ни было, но беременность не наступала, и она перестала о ней думать, избежав таким образом одной из самых распространенных женских тревог.

И вдруг это произошло. Лежа в кровати в то утро, в тридцать девятый свой день рождения, Тамара даже пыталась понять, что же такого необычного они с Олегом для этого проделали, но ничего особенного вспомнить не смогла. Их супружеская жизнь была благополучна, и физическая страсть, хоть и не такая всепоглощающая, как в первую ночь, но все-таки сильная, по-прежнему связывала их на шестнадцатом году совместной жизни.

Тамара сказала Олегу о своей беременности в тот же день, и ей показалось, что он обрадовался. Она давно уже приноровилась к особенной манере мужа: он никогда не выражал открыто свои чувства, хотя всегда выражал открытым и прямым образом свои мысли.

Марине она решила пока не сообщать. Не из суеверия, а, как ни странно, от смущения. Та как раз переживала первую, во всяком случае, впервые так сильно взволновавшую ее любовь к новенькому из параллельного десятого класса, и Тамара всего неделю назад поговорила с ней о том, как быть осторожной, если отношения зайдут далеко. Дочка точно решит: ну мама, меня учит, а у самой такие сюрпризы!

«Стесняюсь, как советская школьница, – подумала она. – И очень глупая притом школьница».

Но все-таки решила, что Марине расскажет позже.

Неожиданная беременность взволновала Тамару, но больше эмоционально, чем житейски. Конечно, она работает, и много, и работа ее связана с командировками, и частыми. Но главное – родить благополучно, а там уж разберется как-нибудь. Няню возьмет, и не одну, если понадобится.

Тамара никогда не знала бедности или хотя бы материальной стесненности, но все-таки в первые годы их с Олегом жизнь была обычной жизнью семьи советского директора. С персональной машиной, которая иногда подвозила Тамару на работу, чем она, впрочем, не злоупотребляла, с пропусками в закрытые отделы магазинов, где можно было купить еду и одежду, никогда не появлявшуюся на прилавках или стремительно с них исчезающую, с южными пансионатами, в которых не выключали на полдня воду, и с прочими житейскими удобствами, которые в те годы казались ей очень существенными, а теперь убогими, как и весь тогдашний быт.

Но к тридцати девяти ее годам возможности переменились совершенно, потому что совершенно переменилась Олегова работа.

Тамара всегда считала, что ее муж может руководить чем угодно – хоть заводом, хоть и государством. Но постепенно она убедилась в том, что он может руководить не только всем, но и всегда, то есть вне зависимости от того, легко или трудно это делать по условиям времени.

На того, кто видел его впервые, Олег Сергеевич Ивлев производил впечатление человека тяжеловесного – и внешне, и внутренне. Но Тамара знала, насколько обманчиво это впечатление. Она знала, как стремительны и точны его реакции, а главное, как полно он обладает тем качеством, которое Лермонтов называл постоянством воли.

Она даже не удивилась, что девяностые годы, которые всеми вокруг не назывались иначе как развал, разруха и хаос, Олег совершенно определенно воспринял как чистое поле созидания. Он не стремился ловить рыбку в мутной воде – просто безбрежное пространство, в котором все очутились и многие утонули, вовсе не казалось ему мутным.

Как и Тамаре, кстати.

– Не понимаю! – воскликнула она однажды. – Просто не понимаю! Ну ладно в маленьком городке какая-нибудь одинокая мать с младенцем может говорить, что при советской власти все было прекрасно, а теперь стало плохо. Ей жить не на что, и работать она просто физически не может, и понятно, что отчаянье ей разум застит. Но когда то же самое режиссер московский говорит… Советская власть ему прекрасна была! Хоть теней убитых постыдился бы. Мейерхольда, что ли.

– Режиссер тоже физически работать не может, – заметил на это Олег.

– Может, – сердито фыркнула Тамара. – Если понимает, ради чего. – И добавила, словно оправдываясь за свою категоричность: – Ты же работаешь.

Олег действительно работал так, что она, глядя на это, считала его усилие более чем физическим и более чем умственным. Это было полное, безоглядное напряжение, и такой силы, что закипало само время, к которому оно было приложено.

Не зная подробностей, Тамара тем не менее знала, что завод волоконной оптики, на котором Олег был директором, не изменился, а просто перестал существовать. И тот завод, а вернее, те заводы, которые появились у ее мужа вместо него, возникли не из стен и не из станков, когда-то производивших что-то, годное только для существования в закрытом, плотно огороженном участке мира, а из его усилия, из того самого постоянства, с которым он прикладывал свою волю к созиданию.

– А московскому режиссеру прибедняться нечего, – запальчиво добавила она. – Если он чего-то стоит, то выйти ему в мир будет не труднее, чем тебе на Нью-Йоркскую фондовую биржу было выйти!

– Вот это сравнить не могу. – Олег пожал плечами. – Не знаю.

Ну а она знала. И потому что знала, потому что каждый день видела, каким усилием дается ее мужу создание чего-то толкового, работающего, необходимого большому числу людей, – именно поэтому блага жизни, появившиеся у нее в результате его усилий, воспринимались ею как результат, а не как цель. И часто, особенно когда Олег возвращался из сибирских командировок, которые стали постоянными, потому что в Сибири у него было теперь два завода, когда он, одновременно снимая пиджак и протез, погружал ногу в холодную ванну, – Тамара думала, что нет таких жизненных благ, которые она сочла бы соответствующими его усилию. И если бы он сказал, что усилия этого больше делать не хочет, не может, и благ, значит, никаких у нее не будет, – она восприняла бы такое его решение не то что без малейшего сожаления, но с радостью.

Однако ничего подобного Олег не говорил, блага входили в Тамарину жизнь неуклонно… И если шестнадцать лет назад она вызвала «Скорую» лишь в тот момент, когда начались схватки, то теперь стала изучать каталоги швейцарских клиник, как только поняла, что беременна.

Светские сплетни были ей известны, хотя она и следила за этой стороной московской жизни только из профессиональных соображений, и что жены и подруги состоятельных людей рожают в клинике одного из швейцарских кантонов, и почему-то именно там, она знала. Могло, конечно, статься, что это лишь дань непонятно откуда взявшейся моде, но изучить вопрос следовало тщательно. Снова оказаться в ситуации, когда даже знакомый, мамой найденный, замечательно к ней расположенный врач не удосужился положить ее в больницу заранее и потом только чудом сумел исправить свою оплошность, – такого Тамара допускать больше не собиралась.

Клинику она выбрала не ту, в которой рожали жены олигархов, а другую, менее пафосную и более толковую, и съездила в нее для обследования, и получила указания, когда следует прибыть для родов…

А на двадцатой неделе беременность ее прервалась, и ничего с этим и в Швейцарии не сделали бы – так оказался настроен ее организм, невозможно было это предсказать. Во всяком случае, так ей сказали, когда она приехала туда уже после, растерянная, подавленная, больная и пытающаяся понять, что она сделала неправильно.

Ничего, сказали ей. Ничего вы не сделали такого, за что следовало бы себя корить. Это природа распорядилась, не вы. Природа, судьба, высшая сила – называйте как вам больше нравится.

И решайте, что это значит, тоже как вам больше нравится, с тоской продолжила про себя Тамара.

Не знала она, что это значит. Не было у нее на этот счет ни соображений, ни предвидений.

Олег расстроился, но как-то иначе, чем Тамара ожидала. Она видела, что он воспринимает случившееся не как трагедию и даже не как драму. Может, дело было в том, что как раз в это время он был особенно погружен в работу и отстраненно воспринимал все, что происходило в семейной жизни – в жизни жены в частности. А может, для него, как для многих мужчин, ребенок, пока не родился, был абстракцией, которую вообще невозможно воспринимать в полную душевную силу.

Олег относился таким вот образом – краем чувств – ко многому, что было для Тамары важным. К работе ее точно. Когда она поняла это впервые, то была сильно уязвлена. Как можно не интересоваться тем, что отнимает так много времени и сил у близкого человека, что так важно для него, в конце концов? Почему ее муж никогда не спросит, как прошла премьера оперы, смотреть которую она летала в Новосибирск, и даже не прочитает, что она об этом написала? И вряд ли он вообще может сказать, зачем она туда летала, хотя Тамара рассказывала ему об этом, и даже подробно рассказывала.

Сначала все это обижало ее, а потом она не то что с этим согласилась, но как-то… приладилась. Что ж, мужу неважно, чем наполнена ее жизнь. Она спрашивает его о работе, хотя ничего не понимает в приборостроении, а он из всего, что она написала, прочитал, кажется, только самую первую ее статью.

Но при этом он по каким-то загадочным приметам всегда выявлял то, что считал в ее работе существенным.

Когда однажды у газеты появился новый владелец и тут же сменился главный редактор, Олег очень внимательно отнесся к Тамариному возмущению тем, что этот новый разговаривает со всеми хамским тоном и предъявляет какие-то странные, ни на чем не основанные и непонятно для чего нужные претензии.

– К тебе тоже? – уточнил он.

– Ну конечно! Я же говорю, ко всем, абсолютно ко всем!

– К тебе какие именно претензии?

Он выслушал ее перечень на удивление внимательно, а потом сказал:

– По-моему, тебе надо с этой работы уйти.

– С какой стати – уйти?! – возмутилась Тамара. – И куда?

– В другую газету. На телевидение. На радио. Куда угодно.

– Не хочу, – твердо сказала она. – Я в этой газете работаю десять лет, у меня сложился свой читательский круг. И вообще, мне там нравится.

– Тогда я позвоню твоему главреду, – сказал Олег.

– Не надо! – воскликнула Тамара. – Ты что?! Это стыдно даже!

Возражать он не стал, но ровно через день все претензии к ней прекратились. По тому, как мгновенно это произошло, она поняла, что главному редактору ее муж все-таки позвонил.

Тамара не знала, как к этому относиться – возмущаться, спорить? Но чем возмущаться и с чем спорить, собственно? С тем, что она может работать как работала, не тратя силы и нервы на ежедневную битву с глупостью?

Через полгода главный редактор из газеты ушел. Ушел также и владелец – его застрелил снайпер, когда он выходил из ресторана. После этого все в редакции стали вслух говорить, что он был самым обыкновенным бандитом и газета понадобилась ему для того, чтобы повысить свой статус.

В общем, Тамара знала, что ее муж обращает внимание только на те события ее жизни, которые являются существенными в его глазах. Значит, ребенок, который мог у нее родиться, таким событием для него не являлся.

Она попыталась отнестись к этому так же, как относилась к его невниманию к написанным ею статьям. Или к ее поездкам. Или… Но не получалось у нее так к этому отнестись. Не получалось. И ни дочкино сочувствие, ни мамины ежедневные звонки с расспросами и советами ничем в этом смысле не помогали.

Она взяла отпуск и уехала в Махру. Лето закончилось, все известинские вернулись в Москву. Только у Дугина да у нее светились вечерами окна. Время от времени Дугин подходил к Тамариному крыльцу и с некоторой опаской – что, мол, она здесь делает? – спрашивал, не боится ли, что ограбят, тем более и дожди пошли обложные, и крыши текут.

Она не боялась ни грабителей, ни дождей. Под дырку в крыше поставила тазик и всю ночь слушала мерное хлюпанье капель. Они отсчитывали время ее жизни.

Тамара никогда не думала о своем возрасте. Словно ей и правда никогда не должно было стать больше тридцати девяти заговоренных лет. Она не только не думала о нем, но, как ни странно, радовалась ему и понимала природу своей радости: сознавала, что с годами становится содержательнее, интереснее, даже красивее, быть может. Да, наверняка красивее – в ее самоощущении появилась свобода, которая дается уверенностью в себе и сознанием своего равенства всем, с кем сводит жизнь. А эта свобода как раз и питает в равной мере красоту и разум.

Годы всегда приходили к ней. И только сейчас, слушая унылое хлюпанье капель, она поняла, что они – уходят.

Олег приехал через неделю. Сидя на мокром крыльце, Тамара смотрела, как он идет от машины по тропинке под соснами, и не знала, что чувствует сейчас.

– Прости, – остановившись перед крыльцом, сказал он. – Не мог понять, что правильнее, приехать или дать тебе одной побыть. Ошибся.

Как он догадался о своей ошибке, едва взглянув на нее, Тамара не понимала. Но догадался правильно. Одиночество не успокоило ее, не помогло собраться с мыслями, не вытащило из отчаяния, а, наоборот, утопило в нем совершенно.

Ночью, когда лежали на широкой деревянной кровати – с супружеской близостью велели повременить врачи, поэтому просто лежали и смотрели на лунный луч в просвете между занавесками, – Олег сказал:

– А может…

Тамара замерла. Ей показалось, муж сейчас произнесет: «А может, снова ребенка сделаем?» – или что-то подобное.

Не будет у нее больше детей. Это ей в клинике сказали совершенно определенно, да она и сама это знала. Тот, который не родился, был каким-то неожиданным подарком на излете молодости. Отнятым подарком…

– Может, давай дом построим? – помедлив, сказал Олег. – Как-то не хватает нам его, а? Раньше ни о чем таком не думал, а тут вдруг… Построим, Тамар?

Он спросил об этом почти робко. Тамара удивилась. Меньше всего ее мужу были свойственны такие черты, как робость.

– Ну, если ты хочешь… – без уверенности проговорила она.

– Хочу. Мне шестой десяток все-таки. Пора смотреть на цветы и кусты. С тобой.

Он повернулся на бок и потерся лбом о ее висок. Жест был виноватый, Тамара это поняла.

«А как же Махра?» – чуть не спросила она в растерянности.

Олег никогда не задерживался в Махре дольше двух-трех дней. И кажется, даже не потому, что дощатый туалет в ольховых зарослях вызывал у него недоумение. Во всяком случае, сам он объяснял свою неприязнь к известинской жизни тем, что, оказавшись в таком количестве природы, всякий цивилизованный человек поневоле начинает думать о смерти, а ему таковые мысли не нравятся.

Как бы там ни было, а если появится дом, то Махра из ее жизни исчезнет, это понятно. Он сказал ведь, что хочет смотреть на цветы и кусты не один, а с нею…

Но высказывать мужу свои сомнения Тамара не стала. Она видела, что Олег взволнован, чувствует свою вину перед ней и хочет эту вину загладить.

– Давай построим, – сказала она. – Где?

И это было второе поворотное событие, случившееся с ней в тридцать девять лет.

Глава 11

Все друзья и знакомые Ивлевых удивлялись тому, что они до сих пор живут в квартире, которую Олег получил когда-то как директор завода. За прошедшие с того времени годы в Москве построилось множество домов совсем другого качества, чем сталинское номенклатурное жилье, не говоря уже о бесчисленных, на любой вкус коттеджах в ближнем Подмосковье.

Они не переезжали потому, что имевшаяся квартира была Олегу привычна, а соображения престижа его не беспокоили. Тамара тоже не жаждала влиться в ряды нуворишей, которые покупали квартиры и целые этажи в свежепостроенных элитных домах. Привычка была и в ее глазах достаточным основанием для того, чтобы этого не делать.

Для дочери Олег купил квартиру в трех кварталах от них. Предполагалось, что Марина туда переедет, когда почувствует в этом необходимость. А свою они только отремонтировали и обставили заново.

Мебель Тамара заказывала по каталогам или покупала на антикварных аукционах, интерьерные безделушки с большим увлечением выбирала во время своих поездок. Ей нравилось, что с каждой вещью связано какое-нибудь яркое впечатление.

Отец сделал для кухни керамическое панно невероятной красоты с любимыми своими цветами и птицами. У знакомых художников много лет покупались картины.

В результате всех усилий квартира на Краснопрудной приобрела тот выразительный и эклектичный вид, который всегда свидетельствует о живости воображения хозяев, а в данном случае свидетельствовал и об их вкусе.

Променять все это на какое-нибудь статусное, «как у всех», у Тамары и мысли не было, и точно так же не было у нее мысли о том, чтобы переместиться за город. Для насыщения природой ей хватало летней Махры, а для повседневной жизни нужна была Москва.

Москва!.. Ее Тамара любила сильно, пламенно и нежно, а кроме того, принимала в ее жизни – в ее премьерах, концертах, фестивалях – ежедневное участие.

И вдруг – какой-то дом непонятно где… И похоже, это в самом деле важно для Олега… Она растерялась.

Но растерянность длилась недолго. Через неделю муж повез Тамару посмотреть участок, который намеревался купить, если ей понравится.

Увидев то, что он назвал этим словом, Тамара улыбнулась. Участком в привычном дачном понимании это явление можно было именовать лишь условно. Это был гектар земли с еловым лесом, березовой рощей и озерцом, которое образовалось от родника. Неподалеку от озерца стояли сосны.

– Смотри, – показывая на них, сказал Олег. – Как в Известиях твоих. Не будешь скучать?

Тамара не поняла, утверждает он это или спрашивает. Муж смотрел чуть исподлобья, как ребенок, который не знает, позволят ли ему то, без чего он не мыслит своей жизни, и не умеет объяснить, что действительно не мыслит.

Ей на мгновение стало грустно. Невозможно было не видеть, как прекрасно это место, и тем более невозможно было сказать Олегу, что жить здесь ей не хочется.

– А какой ты хочешь дом? – спросила она. – Из чего их вообще строят?

– Строят много из чего. Я хочу из канадского красного кедра.

– Звучит красиво, – заметила Тамара.

– И выглядит тоже. Я такой в Канаде как раз и увидел.

Он в самом деле недавно летал в Канаду. Там и впечатлился, значит.

Что ж, решено так решено. Тамара оглядела поляну под соснами и вздохнула. Ей еще только предстояло ко всему этому привыкнуть. И удастся ли?

Привыкание, впрочем, пошло довольно быстро, потому что Олег предоставил строительство на ее усмотрение. Она догадывалась, что таким образом он не избавляется от забот, а надеется, что она привяжется к будущему дому.

Как к ребенку. Но эта мысль была ею отогнана, едва явившись.

Следовало признать, что если угаданная Тамарой цель у ее мужа действительно была, то канадский красный кедр являлся тем материалом, который соответствовал этой цели наилучшим образом. Это дерево напоминало живое существо, и сам его цвет создавал ощущение домашнего тепла. Красный кедр действительно привезли из Канады – из тихоокеанской провинции Британская Колумбия; выяснилось, что больше нигде он не растет.

Подрядчика выбрал Олег, архитектора Тамара нашла сама… И начался новый этап ее жизни. Он оказался гораздо длиннее, чем она предполагала, – на два года растянулся. И за эти два года незаметным образом произошло именно то, чего хотел ее муж: она привыкла к дому, полюбила его и стала ожидать, когда он будет готов, с нетерпением.

Да и как было его не полюбить? Все в нем было светлое, резное, весь он состоял из свободно перетекающих друг в друга пространств. Гостиная, задуманная как его центр, была сделана в два света, ее колонны и балки были украшены резьбой. Вдоль всего второго этажа тянулась легкая, как кружево, внешняя галерея, на которую можно было выйти из любой комнаты, с нее открывался вид на лес и озеро. И самих комнат было достаточно для того, чтобы в доме могли подолгу жить родители и друзья.

Чтобы все это получилось именно таким, каким было задумано, усилие понадобилось не только последовательное, но и, как Тамара это называла, мелкотравчатое. Такая фигурка будет венчать колонну или этакая, должны полы в спальне быть светлее, чем в гостиной, или наоборот, какой формы балясины выбрать для лестничных перил… На все это у Олега, как она быстро поняла, не хватало энтузиазма. Под конец строительства Тамаре показалось даже, что он вообще охладел к идее дома, но она решила, что, вероятно, не к идее, а к череде мелких дел, которые для воплощения этой идеи потребовались.

Что ж, она привыкла к тому, что у него бывают периоды, когда он погружается в свою рабочую жизнь полностью и ему становится ни до чего. В конце концов, ее тоже захватывала работа, и, когда в ее работе происходило что-то значимое, она могла забыть обо всем, и все становилось для нее посторонним, во всяком случае, с тех пор как дочка выросла, стала студенткой, и жизнь ее, как кораблик от берега, начала отплывать от родительской жизни.

Тамара знала, что отчуждение мужа не длится долго. Проходит время его рабочих трудностей, и он возвращается к их общей жизни. Она предполагала, что на сей раз это произойдет как раз к тому времени, когда их дом будет готов.

Она планировала переезд на сентябрь и понимала поэтому, что проводит в Махре последнее лето. И грустила бы из-за этого, если бы не дом у озера. Он стоял там среди сосен, как существо, которому они с Олегом вместе дали жизнь, и манил Тамару к себе, когда она оказывалась в отдалении от него, и принимал в себя, когда она приезжала. Она уже любила его и надеялась, что никакие дела и заботы не помешают мужу полюбить его тоже.

С этой мыслью Тамара приехала в дом августовским утром, чтобы посмотреть, как развесили люстры на первом этаже. Когда началось строительство, Олег купил для нее машину и взял шофера. Если раньше Тамара не ощущала в этом нужды и чувствовала себя свободнее, передвигаясь по Москве самостоятельно, то теперь без машины ей было не обойтись.

Глядя, как Дмитровское шоссе летит то в горку, то под горку по живописному озерному ландшафту, она размышляла, что надо все-таки осваивать самостоятельное вождение, что это умеют даже бестолковые девчонки, что «Мерседес» абсолютно надежен и бояться сесть в нем за руль – глупость несусветная…

Дом открылся перед нею сразу же, как только машина въехала в ворота. Даже издалека от него веяло обещанием счастья. Как все-таки ее муж точен во всем, что составляет основу жизни!.. Она бы до красного кедра не додумалась.

Олег побывал здесь вчера. В доме была пока обставлена только их спальня. Они ночевали здесь несколько раз, и оба решили, что эта комната получилась такой, какой и задумывалась, – просторной, уютной, красивой.

Все остальное еще доделывалось, отделывалось, окутывалось интерьерными подробностями. Вчера Олег позвонил ей отсюда в Махру, сказал, что спешит, долго говорить не может, проблем не обнаружил, за последнюю неделю все сделано на совесть. Люстры?.. Да, и люстры, наверное, тоже, он не обратил на них особого внимания.

Войдя в гостиную, Тамара увидела, что его телефон – тот, который предназначался для семейных разговоров, – лежит на подоконнике. Она вспомнила, что вчера Олег звонил ей с одного из рабочих своих номеров, и поняла, что этот, для родственников, он забыл в доме. Вообще-то муж не забывчив, но с каждым бывает.

Она перенабрала на своем телефоне тот номер, с которого он звонил ей вчера, и Олег ответил. По его тону, по краткости фраз она поняла, что он занят, поэтому обсуждать подробности отделки не стала, сообщила только про забытый телефон.

– Хорошо, оставь там, – сказал Олег. – Я пришлю водителя забрать.

Простились, Тамара хотела положить свой телефон в сумку… И вдруг из него послышался женский голос.

– Олешка, ну где ты? – тем тоном, который почему-то считается капризным и милым, протянул он. – Иди ко мне, и пусть весь мир подождет!

Тамара поняла, почему это слышит: Олег нажал не на ту кнопку после разговора. Но что она слышит… Впрочем, это она тоже поняла сразу.

– Иду, – произнес ее муж.

Скрипнула кровать. Конечно, кровать, а не стул и не кресло. Так скрипела любая кровать под ним, тяжеловесным. Когда Тамара услышала этот звук впервые – в Ялте, перед распахнутым в ночь балконом, – то поняла, что всю жизнь он будет будоражить ее сердце и тело.

Она понимала, что надо выключить свой телефон сейчас же, немедленно, но держала его перед собой, смотрела на него не отрываясь и не могла заставить себя это сделать.

– Она из домика звонила? – проговорил звонкий женский голос.

Да какое там – женский! Трудно не понять, что он принадлежит молоденькой девчонке. Молоденькой, незамысловатенькой. Наверняка хорошенькой.

Олег промолчал.

– Из домика, да? – повторила та. – Олешек, а правда же, нам вчера там классно было? В той спаленке… Поедем еще? Ну давай поедем! Вы же не завтра туда переезжаете. А ты там был дико сексуальный…

Кровать заскрипела сильнее, и по тому, что речь прервалась, Тамара поняла, что ее муж закрыл девочке рот поцелуем. Как в глупых романах. Которых он не читал, правда.

Она все-таки выключила телефон. Она не могла слушать звуки, которые неслись оттуда. И зачем ей, собственно, это слушать?

Несколько минут сидела как громом пораженная. Потом поняла, что все это следует осмыслить. То есть не осмыслить – что здесь осмыслять? все ясно, – а понять, что ей в связи с этим делать.

Теоретически она была к этому готова. Тамара никогда не обольщалась мыслью, что она особенная, не такая, как все, и отношения с мужем у нее не как у всех, и никогда не произойдет с ней поэтому того, что происходит если не со всеми женами, то с очень многими. И практически со всеми мужьями, когда они переходят во вторую половину своей жизни.

Им хочется потешить себя иллюзией, что это не вторая половина, а вторая жизнь. Другая жизнь, новая. И силы у них во второй этой жизни будут новые, и женщины, и будут в ней какие-то необыкновенные впечатления или даже приключения, которых не было раньше и в которых они раньше ничуть не нуждались.

Так бывает со всеми, вне зависимости от того, как складывается семейная жизнь. Ладно, не со всеми, но почти со всеми. Она всего лишь не стала исключением.

Тамара видела их бессчетно, стареющих красавцев, или совсем не красавцев и уже постаревших, которые вдруг начинали совершать светские выходы с новенькими, свеженькими, хорошенькими девочками. Поразительным образом они полагали, что взгляды, которые бросают на них при этом давние знакомые, – это взгляды завистливого одобрения, а не снисходительного сочувствия.

Олег, впрочем, совершал светские выходы неохотно и только по просьбе жены, так что по крайней мере позорище такого рода им обоим не грозит. Хотя кто знает? Может, ему и в этом смысле захочется переменить свою жизнь.

Как бы там ни было, а, видя подобное многократно, Тамара волей-неволей примеряла это на себя. Говорила себе, что это не обязательно произойдет, но все-таки примеряла. И, примеряя, приняла несколько решений.

Если такое случится, она не станет закатывать истерику.

Она вообще не станет сообщать мужу о том, что ей известно о его похождениях. Возможно, они для него не значат ничего, кроме потребности в новых сексуальных впечатлениях. Возможно, даже просто в новых позах; такое тоже бывает сплошь и рядом. Неприятно, но не судьбоносно. Она понаблюдает некоторое время, так это или нет, и только потом предпримет какие-то действия. Какие? Не стоит загадывать. В зависимости от обстоятельств.

Так она рассуждала, когда всего этого не было. И вот теперь это есть, а она не уверена, что сумеет следовать принятым решениям.

Тамара взяла с подоконника телефон мужа. Модель была другая, чем у нее, она не сразу поняла, где искать сообщения. Их оказалось немного: Олег предпочитал звонить, поэтому и она, и Марина сообщений ему почти не присылали.

Зато от девочки, которой, как выяснилось, было классно в их с мужем спальне, сообщений обнаружилось множество. Тамара пролистывала их, едва ли не вслух при этом говоря, что должна обращать внимание только на информацию: не беременна ли эта И. – так она была обозначена у Олега, – как давно она присутствует в его жизни и каковы ее дальнейшие планы.

Но, говоря себе, что ее интересует только существенное, Тамара не могла отрешиться от всех этих «мой пушистенький Олешек», от описаний того, как именно было вчера улетно, почему и в какую минуту, от изложения планов на выходные и на совместный отпуск, который И. планирует провести со своим мальчишечкой на Мальдивах.

Все это было такой же несусветной пошлостью, как и способ, которым это стало Тамаре известно – из случайно не выключенного телефона… И все это было невыносимо. Совершенно невыносимо. Она переоценила свои силы, думая, что сумеет отнестись к этому разумно.

В Махру Тамара не вернулась: начался Московский кинофестиваль, каждый день надо давать в газету репортажи и рецензии, две недели придется провести в городе.

Может быть, когда она вернется сегодня домой после вечернего просмотра, Олег уже будет спать, и она успеет привыкнуть к нему новому прежде, чем придется с ним разговаривать, завтракать, шутить – вести их общую прежнюю жизнь.

Так она думала, идя от дома к машине мимо сосен и озера. Мимо всего, на что не могла себя заставить оглянуться.