Текст книги "Созвездие Стрельца"

Глава 14

Поразительное все-таки дело! Меньше всего он ожидал, что она думает о листьях.

Но когда она сказала об этом, Андрей не удивился. Он еще тогда, во время ночной дороги с нею, заметил, что в этом состоит ее особенность: она говорит вещи ясные и здравые, но неожиданные. Или нет, в другом порядке: потому и неожиданные, что ясные и здравые. Ясность и здравый смысл – не самые распространенные черты человеческого сознания, в этом Андрей давно убедился. Они потому и выглядят наивными, что свойственны, кажется, только детям. Ну и вот этой Марине, как выяснилось.

Он не обманул ее, кстати, в самом деле шел в поликлинику лишь за маминой картой. Но увидел Марину и обрадовался. Хотя совсем о ней не думал. Видимо, неловкость от того, что он поневоле стал свидетелем тяжелых событий ее жизни, произвела тот эффект, который и всегда производит: ему хотелось поскорее объект этой неловкости забыть.

Лекарство, которое мама считала панацеей от грудной жабы, продавалось на Пушкинской, в какой-то конторе, расположенной в здании «Известий». Можно было уговорить маму обойтись без него, тем более что это и не лекарство даже, а какая-то сушеная трава и уж точно не панацея, но Андрей был рад выйти из четырех стен.

Дел у него давно уже не было, только доделки какие-то, и он проводил дома так много времени, что это вызывало у него растерянность. Тем более что проводить его приходилось теперь в одной квартире с мамой. Как ни тиха и неутомительна она была, но это было для него слишком непривычно.

Он с трудом отыскал, где приткнуть машину на Тверском бульваре. Центр Москвы становился все более пафосным и все менее пригодным для обычной человеческой жизни. И, похоже, это было еще только началом его преображения. Улицу мостили плиткой такого унылого цвета и такого явно отвратительного качества, что, лавируя между ее штабелями, Андрей мельком подумал: что ж они делают, все ведь перекладывать придется, и как бы не в следующем уже году. И тут же удивился, что мог так подумать. Как будто непонятно, для чего кладут убогую мышиную плитку, которую в следующем году придется перекладывать! Для того как раз и кладут. А для него, видно, не прошло даром даже мимолетное соприкосновение с Мариниными наивными мыслями.

Выйдя из подземного перехода на противоположной стороне Тверской, Андрей увидел, что у памятника Пушкину собрались люди. Ему стало интересно, что там происходит.

Он успел мельком подумать, что слишком много стало в его жизни места для праздного интереса.

– А зачем все собрались? – спросил он женщину, вид которой показался ему несколько комичным, хотя он не понял почему.

Та окинула его презрительным взглядом, но ответила:

– Сегодня девятнадцатое октября. Лицейская годовщина. Если вам это о чем-нибудь говорит.

Что такое лицейская годовщина, Андрей, конечно, знал. Но не думал, что ее еще отмечают вот так, спонтанным чтением вслух стихов на улице. А на организованное мероприятие это не было похоже.

– Еще пышней и бесшабашней шумите, осыпайтесь листья! – донеслось от памятника. – И чашу горечи вчерашней сегодняшней тоской превысьте. Привязанность, влеченье, прелесть…

Голос был звонкий, с подвыванием.

– Это Пушкина стихи? – спросил Андрей.

Соседка не удостоила его ответом. Он понял, почему ее вид показался ему комичным: на пальцах у нее были огромные кольца, по его впечатлению, с уральскими самоцветами, а на шее длинное двойное ожерелье из них же. Ожерелье вызывало просто оторопь: чего ради таскать на себе такую тяжесть?

Андрей вспомнил маленький лиловый цветок, который трепетал на шее у Марины Олеговны Ивлевой. Именно трепетал от каждого ее слова и вздоха, это его поразило. Кажется, он даже смотрел на этот цветок слишком пристально, потому и вызвал у нее досаду.

Ее фамилию он узнал по отметке о последнем приеме терапевта в маминой медицинской карте. Эта Марина Олеговна то и дело вспоминалась ему сегодня какими-то неожиданными связями со всем, что он видел вокруг. Даже с устрашающим ожерельем на шее неприветливой дамы.

«А чего к посторонним людям с вопросами пристаю? – сердясь на себя, подумал Андрей. – Отвык от социума!»

Он набрал в айфоне «привязанность, влеченье, прелесть» и тут же выяснил, что автор стихов Пастернак. Далее в этом стихотворении были строчки: «Ты так же сбрасываешь платье, как роща сбрасывает листья, когда ты падаешь в объятье в халате с шелковою кистью». Они показались Андрею манерными, но одновременно он понял, что так, наверное, надо, чтобы манерные слова стояли рядом с этим перечнем – привязанность, влеченье, прелесть, – от которого у него почему-то захватывает дух.

Очень это странно, что он стоит у памятника Пушкину рядом со странными людьми, слушает какие-то странные завывания и думает о том, о чем не думал никогда в своей жизни.

В офисе по продажам непонятно чего Андрея встретили с распростертыми объятиями. Он уже не первый раз приходил сюда за маминой панацеей, а здесь, видимо, ценили доверчивых клиентов.

Когда он снова вышел на улицу, поэтические чтения у памятника уже закончились.

Он медленно ехал по Тверской, долго стоял в пробке у Белорусского вокзала, еле влачился по Ленинградке – и все время думал о том, почему так взволновал его этот список: привязанность, влеченье, прелесть.

И, только доехав наконец до Сокола, понял: потому что всего этого никогда в его жизни не было.

Лина все понимала не хуже его. Даже лучше: Андрей долго полагал, что фарш не провернуть обратно в мясорубку, а она, оказывается, всегда видела происходящее иначе.

– Не было никакого фарша, Андрей, – сказала она, когда они решали, что им делать. – Люди всегда были те же.

– Что человеческая природа константна и несовершенна, я догадываюсь, – усмехнулся он.

– До человеческой природы мне дела нет, – отрезала его жена. – У руля всегда были одни и те же люди, вот я про что. От того, что их Дзержинский с какого-то момента перестал торчать посреди Лубянской площади, ничего не изменилось. И бороться с ними я не вижу смысла – они везде, сила их.

С этим Андрей еще недавно мог бы и поспорить. В конце концов, они с Линой работали вместе пятнадцать лет и никакой этой пресловутой силы знать не знали, и дела им не было до того, везде она или не везде. На выпуск бакелитов и компаундов эта сила никак не влияла.

Но теперь спорить не имело смысла. Точно так же не имело смысла размышлять, для чего или почему эта сила вдруг – или не вдруг – взялась разрушать все, что люди создавали полжизни: работу, репутацию, возможность смотреть на огромный мир с интересом и радостью, чувствовать себя в нем желанными и равными, о будущем своем думать…

И это еще у них с Линой хотя бы детей нет. А то пришлось бы теперь каждый день вычищать из их голов яд, который того и жди вольют туда в школе.

Бухгалтерша Ирина Платоновна рассказывала, как ее внучке, крошечной первоклашке, сообщили первого сентября на первом же уроке, что американцы бросили на японцев атомную бомбу и убили тысячи маленьких деток.

– Представляете, Андрей Александрович, так и сказали: тысячи таких деток, как вы, американские убийцы убили бомбой. Девочка домой пришла – рыдала до истерики, еле успокоили, ночью три раза просыпалась. Назавтра сын – к училке, орет: «Вы что детям маленьким рассказываете?! Ведь это не для их ума, ведь взрослые не могут разобраться, что там между американцами и японцами было!» А она ему так спокойно: «Во-первых, нам пришло указание, о чем говорить на Уроке Мира, а во-вторых, я и сама считаю, что в детях надо воспитывать сострадание».

– И что он ей на это сказал? – поинтересовался Андрей.

– Ну, сказал: надо было сказку Андерсена им на этом вашем Уроке Мира почитать, вот бы сострадание и воспиталось. Но что толку говорить? – махнула она рукой. – Они не слышат. Да и плетью обуха не перешибешь.

В первый год их совместной жизни Лина говорила, что с ребенком надо подождать, во второй, кажется, тоже… Потом говорить на эту тему она перестала, а он этого как-то и не заметил. Андрей не знал, хочет ли детей. Он тогда об этом не думал. А теперь думать об этом было бы уже и странно: другие мысли заполнили их с Линой сознание. Другие заботы, точнее говоря. А еще точнее, всего одна забота.

Они должны были сохранить свое дело. То есть сохранить его было уже нельзя – их завод работал слишком успешно, поэтому произошло неизбежное: он приглянулся как раз тем людям, о которых Лина говорила, что сила – их. Но сохранить хотя бы часть средств, вложенных в этот завод, было еще возможно. Их надо было вывести из бизнеса, и этим они были заняты.

Горькое это было занятие, но альтернативы Андрей не видел. И так уже повел себя как прекраснодушный идиот – предполагал, что удастся договориться, не может же быть так, чтобы совсем вне всяких правил, хоть каких-то правил…

Лина ничего такого не предполагала, и это оказалось для них спасением. К тому моменту, когда и Андрей наконец осознал действительность во всем ее окончательном виде – правил никаких нет, завода у них, считай, тоже уже нет, а если не будут действовать быстро, то лишатся и свободы, и жизни, может, – к тому моменту, когда это наконец стало для него очевидным, она уже представила ему план действий. Причем действий как раз таких, какие и требовались, – немедленных.

Развод оформили за день, раздел имущества приурочили к разводу. Андрей остался единственным владельцем завода, который представлял собою уже лишь имитацию того, чем являлся прежде.

Через месяц он за символическую сумму передал этот завод человеку неприметной внешности. Когда подписывали документы, Андрей спросил:

– Вы уверены, что без меня все это будет работать?

– Это, Андрей Александрович, забота уже не ваша, – был ответ.

Собственно, он и без ответа это понимал. Завод был отнят у них не для того, чтобы что-то производить, а для того, чтобы он закрылся и перестал создавать конкуренцию. Работать в условиях конкуренции эти люди не умели.

Что ж, все устроилось так, как в сложившейся ситуации можно было только мечтать. В быстром оформлении документов помог тесть, но предупредил, что это будет единственное, чем он может помочь.

– Сами живы, не в тюрьме, деньги хоть отчасти вывели, – сказал он. – Дальше что-нибудь придумаете. Скажите спасибо – другие такие, как вы, или сидят, или из окон случайно выпали, или от сердечных приступов скоропостижно скончались.

В день развода Лина уехала в Португалию. Вид на жительство стоил там не слишком дорого и получался без особенных хлопот. Андрей выждал некоторое время, продал их с Линой квартиру и купил билет до Лиссабона.

Маму он намеревался забрать к себе, как только подготовит необходимые для этого документы. Занимаясь предотъездными делами, жил в квартире, которую купил для нее год назад, когда она наконец согласилась переехать к нему из Томска.

Он опасался: как она воспримет необходимость нового переезда? Но, к его удивлению, мама отнеслась к этому едва ли не с радостью. Полюбить Москву она не сумела, слишком непонятным и жестким казался ей этот город, а сын был для нее единственным светом в окошке.

– В чем же мне сомневаться, Андрюша? – сказала она. – Что ты решишь, тому я и рада.

А он никакой радости не чувствовал. Из него словно кусок тела вырывали, и сердце его было как раз в этом куске. Огромная часть его жизни не завершена была, а обрублена, привыкнуть к этому было непросто.

Но он знал, что справится с этим. Должен справиться, потому что это единственный способ остаться самим собой.

Андрей никогда не задумывался о том, что это незамечаемое и естественное состояние, быть самим собой, может потребовать от него тяжелого и мучительного усилия. Но что же, жизнь обернулась так, что одна из двух перемен неизбежна – или перемена участи, или перемена всего, что он понимал как правду и достоинство. Вторая из этих перемен была для него невозможна, а значит, простая логика подсказывала, что надо смириться с первой. А сердце… Так и будет в нем теперь тоска, наверное. Но с этим уж ничего не поделаешь.

Он позвонил Лине за час до того как ехать в Шереметьево. Не успел продать машину, оставлял доверенность их общему, со студенческих лет, другу, еще какие-то мелкие частности надо было с ней обсудить…

Линин телефон долго не отвечал, наконец включился автоответчик.

– Андрей! – произнес ее голос. – Я так и не решилась сказать тебе все сама, извини. В Португалии ты будешь жить уже без меня. Я долго сомневалась, но поняла, что страна, которую мы выбрали от безысходности, меня не устраивает и никогда не устроит. Мне хочется, чтобы моя жизнь кипела. Такой характер, ты знаешь. Мне нужно новое, нужно развитие, я без этого не могу. Я уехала в Лондон. Начинаю новое дело. Вернее, начинаем. Не хотела тебе этого говорить, но я вышла замуж. Я тебе не изменяла, не думай. Все получилось очень быстро, отчасти спонтанно, но не совсем. И каким-то образом это совпало – что Генри встретился мне именно в точке перемен. Не стану утверждать, что это судьба, не знаю, да и не люблю красивостей. Но что-то такое в этом есть, безусловно. Еще раз прошу, прости, если можешь. Деньги я должна вложить в новое дело. Но мы вывели не так много, и если разделить, то всего, что я задумала, у меня не получится. Деньги от продажи квартиры и машины остаются у тебя. Думаю, все будет хорошо. Зная тебя, уверена в этом.

Она говорила отчетливо и последовательно – наверное, подготовила эту речь заранее. Даже тезисы написала, может. Но какая разница? Подготовленные или импровизированные, ее слова были предельно понятны.

В Лиссабон Андрей не полетел. Смысла в этом не было. Не потому, что там не было денег, на которые он рассчитывал, их ведь и в Москве теперь не было.

Не было вектора, стимула, мотива – да, именно смысла. Смысла жизни, как в школе объясняли, когда проходили про князя Андрея и Пьера Безухова. Тогда он пропускал это мимо ушей как не имеющее отношения к его жизни. А теперь вот вышло, что отношение имеется.

Он распаковал чемодан только через три дня, когда ему понадобилась бритва. Бритва же понадобилась только потому, что маме стало плохо с сердцем, и она попросила его не встречать врачей «Скорой» в непотребном виде.

Весь следующий год эта длящаяся медицинская необходимость оставалась единственной, по которой он брал бритву в руки каждое утро.

Подъехав к дому, Андрей сообразил, что не завершил парковку, когда уезжал с Тверского бульвара. Злясь на себя – с чего вдруг такая рассеянность? – достал айфон, остановил оплату. Разозлился теперь уже на то, что мог разозлиться из-за напрасно улетевшей сотни. В общем-то злость его была объяснима: при маминой болезни, которую никто не собирался лечить бесплатно, деньги тратились быстро, так что на операцию в Израиле их осталось впритык. Средств на собственное дело он не имел, и было понятно, что может рассчитывать только на наемную работу. Но наемную работу не начнешь с отпуска на неопределенное время, потому что тебе надо везти мать на операцию. Так что и наемной работы пока не было тоже.

Но парковочные деньги, вылетевшие зря, никаких проблем все равно не решили бы. Значит, злится только потому, что портится характер.

– К обеду как раз, Андрюша, – сказала мама, когда он вошел в квартиру. – Я шанежек напекла, горячие.

– Мама! – рассердился он. – Какие шанежки? Нельзя перегружаться, сказали же. А ты у плиты часами топчешься!

– Не сердись, – расстроенно сказала она. – Ты же их когда-то любил, я и напекла. С супом поешь, тебе нужно, не то гастрит наживешь.

«Совсем в руках себя держать разучился», – подумал Андрей.

Ему стало стыдно. Зачем ее расстраивать? Все равно ей не объяснишь, что ему безразлично, шанежки или гамбургер из «Макдоналдса». Или просто кусок хлеба.

– Ты совсем не изменился, Андрюша, – глядя, как он ест, сказала мама. – И в детстве такой был.

– Какой – такой? – пожал плечами он.

– Ответственный.

Андрей поневоле улыбнулся. Не очень ему было весело, но он не мог сдержаться, когда слышал наивности такого рода.

– Вот оттого и мучаешься теперь со мной, – вздохнула она.

Он махнул рукой. Всю жизнь, считай, прожил отдельно от нее и отвык от подобных умозаключений.

«Привязанность, влеченье, прелесть».

Он думал об этом все время, пока ел суп с шанежками.

– Добавки налить? – спросила мама.

– Зачем? – не понял он.

– Так ведь над пустой тарелкой сидишь.

– А!.. Нет, мам, спасибо. Я наелся.

Он ушел к себе, лег навзничь на кровать. Хорошо, что два года назад купил двухкомнатную квартиру, хотя мама причитала, что ей и одной комнатки хватит. Тогда исходил лишь из того, что к ней будут приезжать томские подружки, и нечего им тесниться на раскладушках. А вышло, что себе обеспечил возможность уединения. Сейчас оно было необходимо, чтобы максимально сосредоточиться на том, что стало для него вдруг предельно важным.

«Кроме работы, что нас связывало с Линой? – думал он, глядя на обои в синеньких цветочках; это мама выбрала такие, когда он делал здесь для нее ремонт. – Секс, драйв, азарт. Уважение. Неплохой, в общем, набор. Меня все это устраивало. Более чем. Но оказалось, что все это ничего не значит. А что, значит?»

Андрей не понимал, значит ли что-нибудь то, о чем он думает сегодня так неотступно, – привязанность, влеченье, прелесть… Может быть, и это непрочно. Может быть также, что ему вообще только кажется, будто он все это чувствует. К кому?.. К постороннему человеку, которого видел три раза в жизни!

Но стоило ему так подумать, как он увидел этого человека перед собою яснее, чем наяву. Лицо ее увидел прямо посреди цветочков на обоях. И увидел, как такой же, до смешного трогательный цветок трепещет между ее ключицами от дыхания, от слов: «Это бесчеловечно. А значит, неправильно».

Прелесть ее дыхания, ее слов, всего ее ясного облика была так сильна, что у него закружилась голова.

Влечение его к ней было таким, какого он не знал прежде. Не сильнее или слабее, чем он знал прежде, а совершенно другим оно было.

Привязанность он чувствовал так непреложно, как будто имел случай проверить эту привязанность не по третьей встрече, а по бесконечному множеству встреч и проведенных вместе дней.

И почему, собственно, их не может быть бесконечное множество? Что удерживает его от того, чтобы это стало так? Разочарование, опаска? Да что ж за мелкая, ничтожная чушь!

Андрей рывком поднялся с кровати и вышел из комнаты.

Глава 15

– Тамара Васильевна, вы прекрасно понимаете, почему написать об этом должны именно вы.

В глазах Солнцева не было ни капли жизни. Ни капли, ни тени. Одно только знание: жизнь гнусна, люди подлецы, это следует принимать как данность и извлекать из этого пользу для себя.

Это было для Тамары так очевидно, как если бы он проговорил все это вслух. Она видела нечто подобное в таком количестве глаз, в которые ей приходилось смотреть, что распознавала это, с позволения сказать, жизненное кредо с первого взгляда.

– Не понимаю, – сказала она. – То, что вы хотите получить, легко, а главное, с большим удовольствием напишет кто угодно. Пошлите девушку Лесю, не знаю ее фамилии. Из отдела репортажа.

Она ехала сегодня с Лесей в лифте. Та уже не плакала, а смотрела с открытой неприязнью, и длинные белесые волосы не падали ей на лицо, а были туго стянуты розовенькой резинкой на затылке, поэтому Тамара имела возможность лицо ее рассмотреть. И даже представить, каким оно будет, когда время смоет с него естественное обаяние молодости и полностью обнажит его суть. Впрочем, к тому времени Леся скорее всего приобретет возможность дорого ухаживать за собой, и ее мизерность будет замаскирована уже не молодостью, а наведенным лоском.

– Кто угодно не нужен. Нужны вы, – сказал Солнцев. И добавил: – Не завидуйте девушке Лесе. Каждому свое.

– Забыли, где это было написано? – поинтересовалась Тамара.

– Помню, – усмехнулся Солнцев. – В наши с вами времена в средней школе еще давали образование. А ведь во многом авторы этой надписи были правы, не находите?

– Не нахожу.

Тамара молча смотрела на главреда. А что она должна говорить? Это у него к ней дело, не у нее.

Не дождавшись от нее новых возражений, он вздохнул и сказал:

– Послушайте, в конце концов, это просто съемки фильма. Экранизация исторического романа по авторскому сценарию. Почему вам об этом не написать?

– Потому что роман бездарный, фильм будет еще бездарнее, а автор – чудовище, – сказала она.

– Автор не чудовище, а депутат. В будущем, возможно, министр печати. Или культуры. А если вам нужно мое мнение, то и повыше кто-нибудь. Потенциал у нее гигантский.

– Не сомневаюсь, – кивнула Тамара. – К сожалению, что бы я ни написала о ее книге, ее фильме и о ней самой, это не повредит ее карьере. Так что писать не вижу смысла.

Она увидела, что Солнцев наконец рассердился. И сильно рассердился – зрачки сузились от гнева, как от психотропного вещества.

– Вот что, Тамара Васильевна. – Он захлопнул лежащий перед ним блокнот, показывая таким образом, наверное, что приводит последний аргумент. – Она хочет, чтобы о ее фильме у нас вышел полосный материал. Подробный. Репортаж со съемочной площадки. Цитаты из книги. Интервью с исполнителями главных ролей. С режиссером. И с ней. Отдельно подчеркнула, что сделать все это должны вы. – И, предупреждающе выставив перед собой ладонь, добавил: – Да, соплячка Леся напишет что угодно. Но ее мнение никого не интересует. А ваше мнение – ваше положительное мнение – интересует. Ему доверяют. И пришло время, чтобы ваша репутация поработала не лично на вас, а на газету, в которой вы так приятно и успешно существуете.

Она смотрела на Солнцева, на его одутловатое лицо, и что-то знакомое, но давным-давно забытое тревожило ее сознание. Это уже было, но в самом деле так давно, что будто бы и не с нею, а с каким-то другим человеком, которого она почти не помнит…

И тут Тамара вспомнила, когда это было, что это было! Журнальный особнячок в старом Центре ей вспомнился, и товарищ Каблуков, и то, как она поняла, что он сделает с ней что угодно, раздавит и уничтожит, а ей нечего этому противопоставить, потому что в той жизни, на которую она обречена, никакого значения не имеют ни ум ее, ни знания, ни способности, а имеет значение только сила – не этого ничтожного Каблукова даже, а сила абсолютного зла, которое питает его и тысячи таких, как он. Она вспомнила, как ей, наивной и юной, показалось, что на ее будущее плеснули черной краской…

– Но ведь это прошло!

Тамара не заметила, что произнесла это вслух и даже, кажется, громко.

– Как видите, вернулось, – пожал плечами главред.

Она не предполагала, что он так проницателен, чтобы читать ее мысли. Впрочем, большой проницательности в данном случае не требовалось.

– Не хочу вас обидеть как женщину, – сказал Солнцев, – но взгляните правде в глаза. В вашем возрасте уже надо как-то держаться за рабочее место. Знаю, знаю, деньги в вашей семье зарабатываете не вы. Но я и не о деньгах.

– А о чем? – спросила Тамара.

Сама не поняла, как вырвался у нее этот вопрос.

Солнцев ответил на него с видимым удовольствием:

– О возможности быть в тренде. Быть элитой общества. Да-да, что вы так на меня смотрите? Сейчас вас читают, к вам прислушиваются, вашего внимания, так сказать, алкают. Ваше мнение создает успех. Или не создает. Думаете, если вы потеряете возможность излагать это свое мнение в газете с миллионными тиражами, то ничего не изменится? Думаете, какой-нибудь ваш фейсбучек, или что там, будет читать столько же народу, сколько нашу газету? Три ха-ха! Люди ленивы и нелюбопытны, Тамара Васильевна, вам ли не знать. А некоторые люди, обычно влиятельные, еще и мстительны. Через месяц, много через три, вас забудут напрочь. Потому что издания, которые решились бы вас печатать вопреки мнению мстительных влиятельных людей, можно пересчитать по пальцам. И во всех этих изданиях есть свои желающие писать про культурку, вы им без надобности. И в Нормандию вы в следующий раз поедете в качестве обычной состоятельной пенсионерки. Материал ваш с фестиваля, кстати, получился интересный, – будничным тоном закончил он. – Выйдет завтра. И завтра же можете выезжать в Ростов Великий.

– Почему в Ростов Великий? – машинально спросила она.

– Ну, выбрали его. Там же церкви, монастыри, старина всякая. Антураж для съемок. Сюжет-то у нашей авторши исторический. Про победу русского оружия вроде. Вам лучше знать, вы ее книжку читали, я так понимаю. Извините, Тамара Васильевна, у меня переговоры начинаются. Удачи!

Выйдя из солнцевского кабинета, Тамара прошла в редакционный опен спейс как сомнамбула. Села за стол. Посмотрела на свое отражение в выключенном мониторе.

«Он прав. Мне не двадцать лет. Я уже не успею подняться заново. Смогла бы, но не сейчас. Как сейчас подниматься? Соломинки действительно считаные. А утопающих много, и все за одни и те же хватаются».

Перед монитором лежала стопка конвертов с приглашениями, которые накопились в ее отсутствие. Тамара машинально перебрала их. Премьера в МХТ. Открытие выставки Серова в Третьяковке. День благодарения в Спасо-Хаус. Да, скоро ноябрь. Ее всегда приглашают туда на День благодарения. Приглашали.

«Я не могу! Мне еще рано! Я не пенсионерка, я не хочу ею быть!»

Она представила, чем станет ее жизнь без всего этого, и ее охватил такой ужас, что холодный пот выступил на лбу. Наверное, именно так выглядят панические атаки, о которых рассказывала Марина.

Последнее приглашение было в Дом музыки. Тамара открыла конверт дрожащими руками. Сегодня. Закрытие фестиваля «Яблоневый Лес». Туда она тоже ходила много лет подряд, как на День благодарения в резиденцию американского посла. И сегодня пойдет. Да, пойдет.

«В конце концов, в Ростов Великий ехать только завтра».

Поняв, о чем подумала, Тамара вскочила так порывисто, что чуть не опрокинула стул.

Когда она шла к двери, ей показалось, что Леся провожает ее насмешливым взглядом.