Текст книги "Созвездие Стрельца"

Глава 6

Андрей еще в Чисмене заметил, что Лина выглядит как-то иначе, чем другие девчонки. Но сразу не понял, с чем это связано, тем более он так увлекся ею, что было не до мелочей. Лишь потом, уже в Москве, это стало ему понятно. В Лининой одежде, колечках и сережках, манере разговора – в ней во всей, в самой ее сущности – было то, что он условно обозначил как лоск. Даже ее холодноватое спокойствие было частью того лоска, той привычки ценить себя, которая давалась простой и очевидной вещью – ее богатством.

Богатство было, конечно, не ее, а родителей, но она пользовалась им с полным сознанием своего права это делать.

Когда Андрей понял это, их отношения не то чтобы разладились, но как-то… насторожились. Он узнал – не специально, а потому что на курсе это было многим известно, – что ее отец при советской власти работал в Совете министров, потом сориентировался в стремительно меняющейся действительности и занялся бизнесом. И не торговлей пирожками у метро, а настоящим бизнесом в химической промышленности. Вскоре он развелся с Лининой матерью, но с самой Линой отношения, наоборот, укрепил, к третьему курсу взяв ее на работу в свою фирму.

Андрей не следил за всем этим пристально, но узнавал от Лины новости ее жизни каждый раз, когда они опять сближались после более или менее длительной отстраненности – и в годы учебы, и потом, когда Менделеевка была уже окончена.

Сближения происходили бурно – не в смысле выяснения отношений, а в смысле физической тяги друг к другу, – поэтому ему бывало не до того, чтобы расспрашивать о подробностях. Он просто узнавал, что дела ее отца идут успешно, что от широты открывающихся перед деятельным человеком возможностей голову может снести, но у них с отцом не сносит…

Все это она рассказывала ему обычно в постели. Просто потому, что рассказать о своей жизни ей, наверное, хотелось сразу, а когда их в очередной раз прибивало друг к другу, то довольно долго они постель вообще не покидали – в квартире, которую отец купил ей у метро «Университет», или в тех, которые Андрей снимал после окончания учебы сначала на Сходненской, потом на Шаболовке. Поэтому все их разговоры в постели и происходили.

Пока она рассказывала, Андрей пил красное вино из круглого бокала на тонкой ножке, Линина голова лежала у него на плече, в руке она тоже держала бокал с вином, только с белым, которое любила больше красного. Слушал он ее не слишком внимательно: его память – не ума, а тела память – была заполнена картинами только что происходившего между ними, ее поцелуев, объятий, и он думал главным образом о том, что сейчас отставит бокал, возьмет второй у нее из рук и тоже поставит на пол, и все повторится снова, и снова не утолится телесный голод, который он чувствует, как только сходится с нею.

– Андрей, а почему ты не предложишь мне выйти за тебя замуж? – вдруг спросила она.

Он так удивился, что едва вино не пролил. Чуть не спросил «зачем?», да вовремя прикусил язык, чтобы не выглядеть идиотом.

Ему исполнилось двадцать восемь лет, после учебы он поменял несколько фирм, в каждой работал успешно, а в последней его недавно сделали генеральным директором. Он намеревался учиться бизнес-администрированию в Австралии и уже собирал документы для Университета в Сиднее. Меньше всего он думал о том, чтобы жениться.

– Да я как-то не думал… – пробормотал Андрей.

Тоже не слишком умное заявление, надо признать.

– А ты подумай, – сказала Лина. – У меня, знаешь… – По ее лицу пробежала тень. – У меня ведь разные были мужчины.

– Да?..

– Да. Думаешь, легко сразу понять, кто тебе нужен?

– Сразу нелегко, – усмехнулся он.

– Если бы я в семнадцать лет не встретила тебя, то и вообще не поняла бы.

Ого! Андрей такого не ожидал. Лина всегда вела себя с ним так, что у него и мысли не закрадывалось о том, что их отношения выходят за пределы взаимно увлекающего секса. Потому он, собственно, и не настаивал на непрерывности этих отношений, каждый раз сближение происходило по ее инициативе.

«Что ж ты такого про меня поняла?» – подумал он.

И, словно расслышав его мысли, Лина сказала:

– Ты решительный, у тебя интеллект, да-да, это даже в постели чувствуется, и это очень сексуально. И меня к тебе тянет.

Это последнее она произнесла с оттенком недоумения. Как будто сама не верила, что с ней такое может быть.

У Андрея это недоумения как раз не вызывало. Потому что с ним это было точно так же: его тянуло к Лине, и очень сильно. Он не мог объяснить себе, правда, почему чувствует эту тягу только в стадии их сближения, а в стадии отстранения не чувствует никакой тоски по ней или чего бы то ни было подобного.

Но вообще он не слишком об этом задумывался. Его жизнь была насыщенна. У него была интересная работа, была способность стремиться в своей работе к большему, и, поскольку внешностью природа его не обидела, были женщины, которые будоражили его и избавляли от такой вещи, как бессмысленная тяга к той, которой в данный момент нет в его жизни.

Но подспудно Андрей помнил ее всегда. Умом ли, телом ли, но помнил. И всегда готов был возобновить с ней отношения. А это что-нибудь да значит; только сейчас, после Лининых слов, он это осознал.

Надо было что-то ей сказать. То есть не просто сказать, а что-то ответить на ее предложение. Черт, что за идиотизм – женщина делает ему предложение жениться на ней! А он молчит.

– Выходи за меня, – сказал Андрей. – Выходи за меня замуж.

Он сам не понял, почему сказал это. Просто вдруг почувствовал, что это правильный шаг. Так иногда бывало в работе: он принимал решение мгновенно и по первому впечатлению спонтанно, но потом оказывалось, что оно было продуманным. Просто думал он в таких случаях особым способом. Используя большее, чем обычно, количество нейронных связей, может.

Услышав его слова, Лина расхохоталась. Андрей не понимал, что это значит.

– А я загадала, – сказала она наконец, заметив выражение его лица.

– Что загадала?

– Если ты ничего не спросишь и замуж позовешь, то будет нам счастье.

– А если нет?

Ему стало любопытно, что происходит у нее в голове.

– А на нет и суда нет. Занялись бы любовью.

Любовью они, впрочем, тоже занялись, и немедленно. Андрей приподнял Лину под мышки, посадил себе на живот, и удовольствие, которое они испытали друг от друга в следующие полчаса, неожиданно оказалось таким острым, какого они не знали прежде.

– Люблю, когда мужчина умеет быть лихим и точным одновременно, – сказала Лина, когда наконец упала головой ему на грудь и отдышалась.

– В чем лихость и в чем точность?

Андрей вытер пот со лба.

– Не в том, что сейчас было! – засмеялась она. – Хотя и в том тоже, кстати. Но знаешь… – Она встала, принесла еще вина, налила ему и себе. – Ты мне нужен не только как любовник, но именно как муж.

– То есть?

– То и есть. Давай вместе работать, а?

– Так, – сказал он. – Интересный разговор после секса.

– А попробуй улучи просвет в этом занятии! – засмеялась она. – Да и не все ли равно когда? В общем, отец мне выделил завод. Под Подольском. Синтез полимеров. Смолы, лаки, бакелиты. Есть лаборатория. В перспективе расширение, компаунды можно будет производить отдельно. Заказчиков на них море, ты же знаешь.

Это он действительно знал. Фирма, в которой Андрей сейчас работал, как раз и занималась поставками лаков, эмалей и этих самых компаундов – термопластичных электроизоляционных составов.

– Так ты меня на работу, что ли, нанять хочешь? – хмыкнул он.

– Я хочу, чтобы ты стал моим партнером, – спокойно и как всегда внятно ответила Лина. – Мужем и партнером. Мы с тобой будем отличной парой. Во всех отношениях.

Странно, должно быть, они сейчас выглядят. Лежит на кровати голый мужчина, рядом сидит в кресле голая женщина и обсуждают свое бизнес-партнерство.

Но в ту же минуту, как он это подумал, Андрей самым острым, самым ярким и новым образом увидел Лину. До чего же хороша! Длинноногая, высокая – почти одного с ним роста, – с чистым, без следов косметики, лицом и острым взглядом.

Надо быть полным придурком, чтобы отказаться от такой женщины. И с какой стати, собственно, отказываться? Тем более что она так хороша в постели, и за десять лет, которые они знают друг друга, им не надоело друг друга любить.

– Мне хочется многого, Андрей, – сказала Лина.

– Многое – это что? – поинтересовался он. – Шубы, лодки, бриллианты?

– Бриллианты у меня есть. Шубы не ношу из принципа, нельзя убивать животных. На лодках не хожу – морская болезнь. Нет, совсем другого я хочу… Жить сильно, понимаешь? Красиво, ярко. Но…

Она замолчала.

– Ну-ну, говори, – сказал Андрей.

Ему было чрезвычайно интересно.

– Я не хочу превращаться в бизнес-бабу, – выпалила она. – А когда все время руководишь, такая опасность реальна. Всё на тебе, за всё отвечаешь одна… У меня начальственные нотки уже постоянно в голосе звучат. Даже мама недавно заметила.

– И посоветовала тебе выйти замуж?

– Я и без советов понимаю, что это нужно. И я постоянно ловлю себя на том, что думаю о тебе. Как только задумываюсь о своей жизни всерьез, сразу у меня в мыслях возникаешь ты. Это кое-что значит, по-моему.

Полчаса назад, уже предложив Лине выйти за него, Андрей все-таки думал, что не прочь бы еще погулять холостяком. Но теперь эта мысль уже казалась ему мальчишески глупой. А мальчишества в нем вообще-то даже в детстве не было.

– Ты хочешь свадьбу? – спросил он. – Когда?

– Да хоть завтра! – засмеялась она. – Ты удивишься, но – да, я хочу белое платье и Венецию.

– Почему я должен этому удивляться? – пожал плечами Андрей.

– Потому что считаешь, что я не романтичная. Думаешь, забыла, как мы сидели в Чисмене над прудом, я секунды считала, когда ты меня поцелуешь, а ты рассуждал о формальной логике?

Вот уж чего он тогда не заметил, так это чтобы Лина считала секунды до поцелуя! Наверное, он и тогда чего-то в ней не понимал, и сейчас не понимает. Что ж, еще один пункт интереса к ней.

Свадьба состоялась все-таки не назавтра, потому что Лине хотелось покапризничать. Она долго выбирала платье, летала для этого в Париж, в Париже не выбрала, но узнала, что такое, как хочется, есть в Лондоне, и оно действительно ей понравилось…

Андрея она попросила заказать для нее букет невесты, приведя его этим в замешательство, но ненадолго. По цветочным салонам он ходить, конечно, не стал, но в первом же каталоге, который открыл у себя на рабочем компьютере, обнаружился голландский мышиный горошек. Название показалось ему смешным, но цветы понравились: в них, кремовых, бежевых, розовых и сиреневых, была деревенская простота и очевидная для него изысканность.

Когда в день свадьбы Лина увидела букет, то сказала, что и предположить не могла, чтобы у мужчины мог быть такой точный вкус. Андрей удивился – ему казалось, для того, чтобы понять, что эти цветы хороши, никакого особенного вкуса не требуется.

В Венеции пробыли неделю. Андрей попал туда впервые, у него была некоторая настороженность по отношению к этому городу: думал, что увидит помадную декорацию к пошлому спектаклю про любовь. Но Венеция оказалась обшарпанная, дома, вода в каналах, львы и ангелы – все здесь было каких-то невероятно живых цветов, и все ему понравилось.

Подольский завод синтеза полимеров работал хорошо, но для расширения производства требовались инвестиции. Взяли кредит и, забыв про Венецию, погрузились в дела. С помощью своего личного кредита Андрей выкупил у Лины часть акций; партнерство так партнерство. Она была не против, и дальше они вкладывались в производство уже на равных.

Линины родители давно жили отдельной друг от друга и вполне благополучной жизнью. Оба отнеслись к зятю с несколько отстраненной доброжелательностью. Андрея такой стиль отношений более чем устроил.

Его маме Лина не то чтобы не понравилась, но душевной близости с невесткой она не почувствовала. Мама ни словом, ни взглядом не дала это понять, но он все-таки догадался. Андрей уже десять лет жил с ней в разных городах и виделся лишь несколько раз в году – она ни за что не хотела оставить своих подруг, Томск, тихий свой мир и переехать к нему в Москву, – но между ними душевная близость как раз была, потому он и понял. Что ж, мамам обычно не нравятся избранницы сыновей, где-то он что-то такое слышал. И ничего, все живут прекрасно.

В общем, жизнь пошла правильным ходом. Андрей удивлялся лишь тому, что это не потребовало от него каких-то особенных усилий. Он просто работал, за работу свою отвечал и в работе своей стремился достичь большего, чем имел. Это было в самом деле просто и естественно для него, и он не предполагал, что такие нехитрые действия принесут ему прочное положение в жизни. Ему казалось, для того, что называется солидным словом положение, требуется какое-то особенное, выше собственной головы усилие. Но оказалось, ничего такого не требуется.

Поразмыслив над этим, он понял, что особенное это усилие было совершено не им. Он заканчивал школу, был студентом и относился к жизни как к будущему, а какие-то люди в те годы делали что до́лжно под заполошные крики, что они-де разрушители всего великого. И вот потому, что они тогда, хоть и с кучей ошибок, но все-таки сделали что до́лжно, теперь он, Андрей Стрельбищенский, обыкновенным своим усилием получает в своей взрослой жизни то, что было заложено ими в годы его юности как раз ценой усилия необыкновенного.

Это было настолько очевидно для него, что, подумав об этом однажды, больше он к таким размышлениям не возвращался.

До того времени, когда все, что создавалось как его будущее и существовало как его настоящее, вдруг стало уходить из-под ног, как во время землетрясения, рассыпаться, рушиться…

Андрей заметил и осознал это всеобщее крушение раньше, чем большинство людей вокруг него. Но никогда еще собственная догадливость не была для него такой горькой.

Луна ушла из просвета между шторами, и ее место сразу же заняла звезда. Какая, Андрей не знал, он не разбирался ни в звездах, ни в созвездиях. Звезда мерцала не таинственно, а просто и ласково, поэтому смотреть на нее было приятно, как приятно бывает смотреть на человека, у которого нет ни единой темной мысли, и это главное в нем, а потому понятно с первого на него взгляда. Да!.. Именно это – отсутствие чего-либо скрытого, лживого – было главным в Марине. И потому так легко ему было ехать с ней в ночной тишине, и потому он подумал о ней теперь и улыбнулся, вспомнив, с какой наивной серьезностью она сказала, что не каждый стал бы тратить свое время на незнакомого человека и что грипп очень опасен.

Это воспоминание было последним в длинной сегодняшней ночи. Андрей хотел остановить его в себе, закрепить в сознании… И не успел – сон охватил его. Но не напрасно оно появилось в нем, это воспоминание: впервые за весь последний год его сон был спокойным и ясным.

Глава 7

– И тогда я понял, что нужно совсем новое.

– Нужны новые формы? – Тамара улыбнулась. – Вы не первый, кто это понял, знаете?

– Знаю.

Он был очень молод и поэтому насупился. Тамара прикусила язык: зачем обижать талантливого человека? И без нее найдется кому это сделать, и не раз.

Фамилия у него была Синеглазый, и выглядел он совсем ребенком. Если бы Тамара не прочитала справку о нем в пресс-релизе, то подумала бы, что ему лет двадцать, не больше. Но ему было двадцать восемь, он поставил уже с десяток спектаклей и входил в жюри Нормандского фестиваля театральных дебютов.

Глядя на его открытое лицо, видя детскую обиду в его глазах, она подумала о том, что впервые заметила лишь недавно и что было ей не вполне понятно, но тревожно: люди двадцати пяти или даже тридцати лет, и не просто люди, а те из них, которые способны что-то создавать в кино, в театре, да хоть в разведении декоративных рыбок, – совсем не ощущают себя взрослыми. Живут так, будто им еще только предстоит войти в жизнь по-настоящему, а пока они в ней вроде пассажиров поезда: локомотив ведет кто-то другой, и не очень им нужно знать, как он это делает и даже куда вообще ведет. Это еще не их дело, им пока можно смотреть в окно, придумывать стихи о мгновенно возникающих перед глазами и мгновенно улетающих вдаль то ли пейзажах, то ли грезах… А сколько продлится для них это «пока», они не знают и знать не хотят. Да и никто не знает.

Может, это стало так оттого, что удлинилось время человеческой жизни, а значит, и время беззаботной молодости удлинилось тоже. А может, они просто понимают: вокруг них происходит что-то не то. Они не хотели бы, чтобы жизнь была устроена так, как она все определеннее устраивается, – грубо, примитивно, по праву сильного, а не умного или талантливого. Но они не в их силах изменить такое устройство, а потому не хотят и отвечать за то, что заведено не ими.

Пока эта мысль крутилась в Тамариной голове, обида режиссера Синеглазого прошла.

– Я понял, что профессионализм в искусстве больше ничего не значит, – сказал он. – То есть значит, конечно, но для… Ну, я не знаю, для художника по гриму, по свету. Но и для них он значит далеко не все. А для актера… Его очень легко научить чему угодно. Говорить так, чтобы все заплакали, хмуриться, смотреть проникновенно.

– Но чему-то ведь не научишь? – спросила Тамара. – Во всяком случае, не каждого научишь?

Синеглазый то ли не услышал ее вопрос, то ли не посчитал его существенным, то ли решил, что его собственные размышления важнее, чем ответы на чьи-либо вопросы.

– В больших компаниях иногда устраивают для сотрудников тренинги по личностному развитию, – продолжал он. – Приглашают режиссера, и он с менеджерами среднего звена спектакли ставит. Вы даже не представляете, как легко их всему этому научить! Вот этому – как выражать гнев, или радость, или что угодно. Где отвернуться, где в глаза посмотреть, где слезу пустить. Месяц занятий – и как будто они Щуку закончили или Школу-студию МХТ.

Вот это уже не звучало банально. Тамара посмотрела на юношу с интересом.

– А вы не преувеличиваете? – спросила она.

– Нет. – Он покачал головой. – Я сам такие тренинги делал, ну, зарабатывал так, и сам в этом убедился. Потому и понял: нужно что-то новое. Актер должен стать совсем другим, чем он раньше был. Иначе он ничье сердце не тронет. Но каким – вот этого я пока не понимаю.

– Спасибо, Максим. – Тамара выключила диктофон. – Ваш адрес у меня есть, завтра я вам пришлю вычитать интервью.

– Не пришлете вы. Все так говорят, а никто не присылает. Случайно потом прочитаешь и злишься, что полным придурком выглядишь. Да еще от первого лица.

– Я пришлю, – улыбнулась Тамара. – Я старой школы, как вы, наверное, видите.

Сказав это, она смутилась. Как будто напрашивается, чтобы он сказал, что она выглядит молодо!

По счастью, Максим Синеглазый так безоглядно был занят собой, что не обратил на ее неловкость внимания. А может, дело обстояло еще проще: что ему до московской журналистки, хоть молодой, хоть старой, когда перед глазами у него волнуется Ла-Манш, а за спиной сияет, как драгоценная шкатулка, Довиль, а под ногами поскрипывают выбеленные солнцем доски променада, и кто только не гулял по этим светлым доскам!

Простившись с Синеглазым, Тамара пошла по променаду к своему отелю. Суточные и квартирные газета выдавала ей в строго определенных пределах, но ее эти пределы совершенно не устраивали, и за жилье она платила сама. В конце концов, Олег без особенного напряжения мог бы купить для нее здесь дом, если бы она того хотела, и глупо изображать при этом экономность.

Она и не изображала, и жила в «Нормандии», но не потому, что это был дорогой отель, а потому что он был наполнен историей и респектабелен в самом прекрасном смысле, какой только может быть, – во французском. А это значило, что признаком его респектабельности является не пафос, а шарм.

Каждый раз, когда Тамара приезжала в Довиль и видела бледно-зеленый узор его стен, черепичную крышу с патиной мха, его башенки и слуховые окна, фантастических коньков и попугаев над входом, ей сразу же начинало казаться, что мир незыблем, жизнь устроена на основах разума и красоты, а будущее безмятежно.

Людей на пляже было уже меньше, чем летом или в самом начале осени. По воде шли волны, купалась только одна парочка – приглядевшись, Тамара поняла, что это английский режиссер, получивший Гран-при, и его актриса, – а остальные пляжники сидели на песке под пятицветными зонтиками или прогуливались, как и она, по дощатому променаду.

Фестиваль закончился, вчера были вручены награды и дан банкет в кафе на набережной. Тамара оставила себе сегодняшний день для двух коротких интервью и для того, чтобы прогуляться вечером по милым сердцу и глазу городкам, которые сплошной цепочкой тянулись вдоль побережья.

Она сошла с досок и села на песок под зонтиком. Бриз овевал лицо и, как бурунчики песчинок на берегу, поднимал в сердце радость.

«Может, и надо было бы купить здесь дом? – подумала Тамара. – Просыпалась бы утром от того, что волны шумят, шла бы в булочную за круассанами, потом на рыбный рынок за устрицами…»

Эта мысль только мелькнула в голове, Тамара не успела понять, правильная она или нет…

– На нормандском песке ты выглядишь так естественно, что я даже не удивился, когда тебя увидел, – услышала она.

Тамара узнала голос раньше, чем обернулась. А обернувшись, улыбнулась и сразу же засмеялась.

Паша Вербинин стоял перед ней в мокрых плавках, его босые ноги были по щиколотку облеплены песком, в глазах плясали светлые искры, а бриз ворошил его седеющую челку.

– Паша! – воскликнула она. – Ты-то здесь как? Отдыхать приехал?

– Ну, на отдых в Довиле я не заработал. Но командировка перепала. Гендиректор сюда на конференцию приехал, – объяснил он. – А я с ним, переводить.

– Да, здесь любят конференции устраивать, – кивнула Тамара. – И вообще всё устраивать любят. Только что киношники голливудские разъехались, у них каждый год в Довиле фестиваль, перед ними Музыкальный август был…

– А, вот, значит, почему здесь кабинки именные.

Паша кивнул на колоннаду, тянущуюся вдоль пляжа. Она была разделена на кабинки для переодевания, и на каждой имелась табличка с каким-нибудь знаменитым именем – Брэд Питт, Джек Николсон, Келвин Кляйн…

– Можешь и ты арендовать, – сказала Тамара. – Пока Николсон не приехал.

– У меня денег нет. А если б и были, вряд ли я захотел бы их потратить на понты. Пусть уж наши нувориши тратятся.

– Они сюда не ездят. – Тамара встала с песка; Паша успел подать ей руку. – Им в Довиле скучно.

– Почему? – удивился он. – Здесь же казино.

– Все равно. Здесь жизнь так устроена… Чтобы была сдержанная элегантность. Так герцог де Морни решил, когда курорт основал. А элегантность далеко не всем нравится. Во всяком случае, большого наплыва наших в Довиле не бывает. Не хотят за сдержанность платить.

– Но ты же платишь, – сказал он. И сразу же, решив, что обидел ее, смутился: – Ты не нувориш, конечно.

Тамара не обиделась. Во-первых, странно обижаться на слова человека, которого знаешь большую часть своей жизни и с которым за эту большую часть уже сказаны тысячи разных слов. А во-вторых, это ведь правда: она действительно может позволить себе и Довиль, и многое другое, что многим другим только грезится в несбыточных мечтах. И если не позволяет, то лишь потому, что не чувствует потребности во многом из многого. И многим это непонятно, и многие смотрят на нее поэтому не с завистью даже, а с ненавистью, гораздо большей, чем она вызывала бы, если бы потребовала у супруга виллу и яхту.

– Надолго ты здесь? – спросил Паша.

– Я на театральный фестиваль приезжала, – ответила Тамара. – Завтра уезжаю.

– И я завтра, – сказал он. – А что сегодня вечером делаешь?

– Да ничего особенного. По берегу пойду гулять. Поужинаю где-нибудь.

Паша помедлил, и Тамара поняла, что он хочет спросить, одна ли она собирается гулять и ужинать, но этот вопрос кажется ему бестактным. Она едва сдержала улыбку. Знал бы он, как легко ей отвечать на подобные вопросы! Мало осталось в ее жизни того, что заставляло бы сердце биться быстрее. Да просто ничего такого не осталось.

– Так, может, вместе? – наконец предложил он. – Погуляем и поужинаем.

– Я думала, ты в последний вечер в казино пойдешь, – улыбнулась Тамара.

– У меня смокинга нет. И фигура нестандартная, руки слишком длинные. В прокате не подобрать.

– В довильском прокате что угодно подберут. Но здесь смокинг не требуют. Иди в чем хочешь, только не в спортивном.

– Не знаю. – Паша покачал головой. – Я вчера в парке вечером сидел возле казино, видел, кто туда идет. Не то что спортсменов не наблюдалось, но и таких, знаешь… Для кого бы все это непривычно было. Исключительно подготовленные шли люди. Природно подготовленные, тремя как минимум поколениями. А ты в казино была? – с интересом спросил он.

– Была.

– И как там?

– Дивной красоты ампир. Особенно лестница хороша. И стены в зале тоже – рисунок на них изумрудный.

– А во что ты играла за зеленым сукном? – спросил Паша.

– Сукно здесь не зеленое, а алое. И абажуры над столами ярко-красные. И крупье не стоят, а сидят.

– Почему?

– Паша, спроси что-нибудь полегче! – засмеялась Тамара. – Думаешь, я дни и ночи в казино просиживаю? Я не азартная. Сыграла в прошлом году три раза во французскую рулетку, и все.

Разговаривая, они медленно шли по дощатому настилу. Паша пошел в кабинку переодеться. Ожидая его, Тамара думала, правильно ли будет провести с ним сегодняшний вечер.

Этот странный вопрос пришел ей в голову неожиданно и встревожил ее. Она сама не понимала почему, но чувствовала именно тревогу.

– Так как, идем вечером гулять? – спросил Паша, вернувшись.

– Да, – кивнула Тамара.

Делиться с ним своими необъяснимыми сомнениями она, конечно, не стала.

– А куда пойдем, кстати? – спросил он. – Я же ничего не знаю. Где здесь обычно ужинают?

– Да везде, – пожала плечами Тамара. – В казино. В отелях. На каждом углу. А, вот! – вспомнила она. – В Ульгате есть симпатичное местечко. Может, туда?

– Ульгат – это что?

– Городок на побережье. Деревня по-нашему. Я там знаю очень хороший ресторан, где морских гадов подают. Жалко же в Нормандии устриц не попробовать.

– Жалко, – согласился Паша. – Я здесь вообще что был, что не был. Переговоры целыми днями, на море только в окно смотрел. Сегодня начальник наконец с девушкой уехал – я хоть поплавать вышел.

– То есть вечером он не вернется? – уточнила Тамара.

– Надеюсь. Девушка достаточно красивая, по-моему.

– Тогда через два часа встречаемся у входа в «Нормандию», – сказала она. – Под часами. Вызовем такси и поедем в Ульгат.