Текст книги "Созвездие Стрельца"

Глава 16

Оказавшись наконец на улице, Тамара почувствовала, что прямо сейчас, сию минуту, рухнет на асфальт. Колени у нее подгибались, сердце выпрыгивало из горла. Никогда больше!.. Ноги ее больше не будет в ЦДЛ после такого позора!..

«А если придется? – подумала она. – Ведь по работе придется же когда-нибудь…»

Стоило ей это представить, как из жара ее бросило в холод. Что там когда-нибудь и в ЦДЛ! Можно не сомневаться, что прямо завтра и прямо в редакции все будут обсуждать ее сегодняшнюю эскападу. И хихикать у нее за спиной…

Она прижала ладони к щекам. Щеки пылали, а саму ее била дрожь.

«И ресницы размазались, наверное», – подумала Тамара.

Ресницы она стала подкрашивать еще в университете, несмотря на мамины уверения, что молодость – сама по себе красота. Ага, красота! Особенно когда ресницы белесые и их вообще не видно.

Она хотела достать из сумки зеркальце и взглянуть, что собой представляет сейчас ее лицо. И тут только сообразила, что сжимает в кулаках собранные под столом бусины, а на плече у нее ничего не висит…

Сумка была совсем не для вечернего выхода. Тамара ведь не знала, что Витя пригласит ее в ресторан, поэтому взяла утром ту, с которой всегда ходила на работу, – удобную, вместительную, рукописи можно носить. Но в ресторане она смотрелась нелепо, поэтому Тамара повесила ее на спинку своего стула так, чтобы она не бросалась в глаза. Вот и не бросилась.

«Придется возвращаться, – уныло подумала она. – Или, может, заберет кто-нибудь и завтра вернет?»

Кто-нибудь!.. Не Витя же пьяненький. Кроме Каблукова, некому…

Тамара беспомощно оглянулась на дверь ЦДЛ. Еще попробуй войди туда снова!

– Вы забыли, – сказал мужчина, который помогал ей собирать бусины.

Он стоял прямо перед Тамарой и протягивал ей сумку. Как она обрадовалась! Не придется, унижаясь, объяснять церберше, что зайдет только на минуточку, потом объяснять то же самое еще какому-нибудь церберу помельче у входа в Дубовый зал, потом забирать злосчастную сумку под насмешливым взглядом Каблукова…

– Спасибо вам огромное! – воскликнула Тамара.

– Не за что, – ответил он.

Расхожее вежливое выражение приобрело в его устах буквальный смысл. Не приходилось сомневаться: он в самом деле считает, что его действия не стоят благодарности.

Тамара бросила бусины в сумку. Доставать оттуда зеркальце и смотреться в него при постороннем совсем не хотелось. Но он стоял рядом, не уходил.

– До свидания, – сказала она. – Еще раз большое вам спасибо.

– Вам не холодно? – неожиданно спросил он.

Тамара хотела ответить: «Вовсе нет», – и вдруг поняла, что это неправда. Ее нервная дрожь как-то сама собою исчезла, и теперь ей вот именно холодно, просто холодно, как и должно быть в легком платье последним апрельским вечером.

Она подумала, что описывать свои ощущения незнакомому человеку все-таки не стоит… И тут же ответила:

– Вообще-то холодно. Я только сейчас поняла.

– Тогда возьмите мой пиджак.

Это романтическое предложение он сделал так буднично, что оно и романтическим совсем не показалось. Если бы Тамара, например, увидела, что старушке трудно обойти лужу, то предложила бы помощь таким же тоном.

Она мгновение поколебалась, но все-таки ответила:

– Спасибо, с удовольствием. – И спросила: – Вы к метро идете? Я с вами пройду до Садового кольца, а там на троллейбус сяду и пиджак вам верну.

До троллейбусной остановки идти от Дома литераторов минут пять, так что не слишком она его обременит.

– Меня зовут Олег, – сказал ее провожатый.

– А меня Тамара, – спохватилась она.

– Я слышал, – кивнул он. – Приятно познакомиться.

И опять – вместо расхожей вежливости в его словах высветилось только прямое их значение. Ему в самом деле было приятно познакомиться с ней, и он об этом сказал.

Это странное явление – возвращение словам их прямого смысла – несколько смущало ее.

«Но почему же?» – с недоумением подумала Тамара.

И вдруг поняла: потому что и от нее в таком случае требуется быть искренней. А она совсем не хочет этого с посторонним человеком. То есть никогда раньше не хотела… А сейчас понимает, что разговаривать с этим Олегом ей так легко, как будто… Как будто она разговаривает мысленно сама с собой.

Это удивило ее невероятно! И даже не потому, что врожденная сдержанность ни к чему такому ее не приучила, а потому что Олег точно не был тем человеком, по отношению к которому она могла бы ожидать от себя такой легкости. Он был сделан совсем из другого теста, чем она, этого невозможно было сразу же не заметить, и она это, конечно, заметила.

Пока шли по улице Герцена к Садовому кольцу, Тамара искоса поглядывала на него и невольно оценивала его внешность. И понимала, что с первого взгляда, даже беглого, даже сквозь призму своего отвратительного настроения оценила ее исчерпывающе. Лицо в самом деле будто топором вырублено, и глаза маленькие, и посажены тесно и глубоко… Больше сказать о его чертах нечего. Ну, еще – что у него широкие плечи, поэтому его пиджак на ней висит.

– Вы с Каблуковым вместе работаете? – спросил Олег.

– Да, – кивнула Тамара.

– И отношения у вас натянутые.

– Почему вы так решили? – пожала плечами она.

Выходит, он понял это по ее виду. Это было ей неприятно.

Но оказалось, что она ошибается, вид ее совсем ни при чем.

– Да потому что человек он дерьмовый, – объяснил Олег. – Какие же еще у вас с ним могут быть отношения?

– Вы с ним знакомы? – спросила Тамара; он кивнул. – Но меня-то вы совсем не знаете, – сказала она. – Может, я тоже… Мы с ним два сапога пара, может!

– Не может, – усмехнулся он.

– Откуда вы знаете?

– Жизненный опыт подсказывает.

– А какой у вас жизненный опыт? – с интересом спросила она.

Ей в самом деле стало это интересно. Очень уж он был не похож ни на одного из мужчин, которых ей приходилось видеть. Как-то… принципиально не похож.

– С Каблуковым опыт у меня военный, – ответил Олег. – В одной части служили, он замполитом был. А в гарнизоне все на виду, и загадки никто из себя не представляет. Тем более Каблуков.

Они дошли до Вспольного переулка и в ожидании троллейбуса остановились возле дома, принадлежавшего когда-то Берии.

«Как странно все затихает, – подумала Тамара. – Когда-то этот дом за три версты обходили, женщинам даже рядом страшно было оказаться. А сейчас я стою себе здесь и стою, и мне легко и любопытно».

Мысль эта промелькнула в ее голове быстро и неясно, как всякая мысль, которую не проговариваешь вслух. Но ощущение легкости оставалось у нее внутри ясным и даже возрастало.

– Так вы военный? – спросила она.

– Уже нет. Давно в отставку вышел.

– Почему?

На вид ему было лет тридцать пять, не больше, поэтому она и удивилась.

– По ранению, – ответил он. – Повезло.

– Повезло?..

Она даже оторопела.

– Конечно. В первый же месяц в Афгане ранило. Могло быть хуже. Или плен, или убили бы. Или сам бы убивал, тоже удовольствие ниже среднего. – Он искоса посмотрел на Тамару и спросил: – Странно слышать?

– Вообще-то да, – кивнула она. – То есть я и сама так думаю – про то, чтобы убивать… Но мне казалось, военные иначе рассуждают.

– Да, не по себе профессию выбрал, – сказал Олег. – Повезло, что вышел без греха. Легко отделался, в общем. Вы не устали? – спросил он. – Можем одну остановку пешком пройти. Не волнуйтесь, я вас до дому провожу потом.

– Давайте пройдемся, – согласилась Тамара. – Вечер теплый. Возьмите пиджак, я согрелась уже. А до дому меня провожать не обязательно.

Он взял протянутый ею пиджак и сказал:

– Но желательно.

Ходить вечерами одна Тамара не боялась. Она жила на Краснопрудной улице, недалеко от трех вокзалов, то есть место было не самое спокойное. Но ее подъезд выходил на ярко освещенное Садовое кольцо, так что даже через двор идти было не надо. Что ж, если он хочет ее проводить, то пусть. Ей с ним не то чтобы интересно, это слово как-то не подходит, но… Легко, да, именно легко.

Они пошли дальше – мимо чеховского красного дома-комода, мимо кафе-подвальчика, где варили хороший кофе – может, зайти? но не самой же предлагать, – мимо магазина «Ткани», в котором мама купила для Тамары японский шелк на платье к школьному выпускному…

– А куда эти ступеньки ведут? – оглянувшись, спросил Олег. – Там кофе случайно не делают?

– Вы догадливы! – засмеялась Тамара. – Там кофе на песке варят, по-восточному.

– Зайдем?

Тамара кивнула, и они спустились вниз в кафе. Очередь была, как всегда, большая, потому что других кафе поблизости не было, но варивший кофе веселый грузин орудовал джезвами виртуозно, и ожидать пришлось не очень долго. И даже приятно было стоять в полумраке, в негромком гуле, вдыхая густой кофейный, легкий коричный, сладкий ванильный запах. Тамара взяла еще пирожное-штафетку, здесь они всегда были свежие.

– Вам, наверное, нравится ваша работа, – сказал Олег, когда наконец пристроились со своими чашечками в углу у высокого стола, за которым кофе надо было пить стоя.

– Да, – согласилась Тамара. И спросила с интересом: – А как вы догадались? Вы же не знаете, какая у меня работа.

– Какая работа, не знаю, но не похоже, чтобы вы стали заниматься тем, что вам неинтересно.

Все-таки правильно она поняла, что он догадливый. И догадывается о главном – хоть про то, где кофе варят, хоть про ее характер.

– Я редактором работаю, – сказала Тамара. – И работа у меня действительно интересная. Но знаете… – Она поколебалась – надо ли? – но все же призналась: – Последнее время мне стало казаться, что я в ней больше ничего не добьюсь.

– А для вас это важно?

– А для вас разве нет?

– Ну, для мужчин это по-другому. Хотя – ваша правда. Женщина или мужчина, неважно. От характера зависит.

– Нет, все-таки не совсем правильно я объяснила, – сказала Тамара. – Не в том дело, что не добьюсь. Просто на моей работе у меня и завтра все будет так, как сегодня, и послезавтра, понимаете? И не так будет, как мне бы хотелось, как я бы могла, а так, как за меня решат.

– Свободу любите? – усмехнулся он.

– Не знаю. – Она удивленно взглянула на него. – Я об этом как-то не думала.

– Вы не думали, а так оно и есть.

Тамара хотела сказать, что он ошибается, но не сказала, потому что поняла, что он прав. Она никогда не задумывалась о том, любит ли свободу, но – да, ей плохо жить в несвободе, просто физически плохо. Это стало для нее очевидным сегодня, когда Каблуков прямо дал ей понять, что ее жизнь, ее единственная жизнь зависит совсем не от ее стремлений, умений, мечтаний…

– Но все ведь так живут, и ничего.

Тамара не заметила, как произнесла это вслух. Ей казалось, что она просто размышляет.

Олег пожал плечами и сказал:

– Не очень-то нуждаются, значит. А вам-то на всех зачем оглядываться?

«Интересно, кем он работает?» – подумала Тамара.

И спросила:

– А вам разве ни на кого оглядываться не приходится?

– Приходится. Но я людьми руковожу, мне без этого нельзя. А вам можно. Если действительно захотеть.

Звучало то ли неопределенно, то ли даже загадочно. Что значит – захотеть? И чего именно захотеть? Свобода все-таки абстрактное понятие… Во всяком случае, до сих пор для Тамары это было так. И теперь ей необходимо было обдумать, что она означает, свобода, применительно к ее жизни.

Тамара посмотрела на Олега с уважением, ведь это он подтолкнул ее к таким размышлениям. А на первый взгляд вовсе не казался умным…

«Он трезвомыслящий, вот какой!» – подумала она.

Это было мамино слово. Только теперь Тамара поняла, что оно означает. И даже не поняла, а увидела собственными глазами.

Они допили кофе и вышли на улицу. Было уже совсем темно, зажглись фонари на Садовом кольце. Олег опять дал Тамаре свой пиджак. Она обрадовалась, потому что теперь уж точно стало холодно. И потому что от его пиджака пахло каким-то неизвестным одеколоном, и запах этот был ей приятен.

Дошли до Большой Садовой, и она сказала:

– А вон в том доме нехорошая квартира, знаете?

– Нехорошая? – переспросил Олег. – Почему?

– Ну так ведь это же в ней Воланд жил со свитой!

– Да?..

Тамара поняла, что романа Булгакова он не читал, и она поставила его в неудобное положение. Так вышло потому, что ей уже давно, с самой школы, не приходилось разговаривать с людьми, которые не читали бы «Мастера и Маргариту». Все брали друг у друга хоть на одну ночь переплетенный журнал «Москва», в котором этот роман каким-то чудом был напечатан, а у многих, как у ее родителей, был и свой собственный пухлый том, склеенный из листов с ксерокопиями журнальных страниц.

– Есть такой роман Михаила Булгакова, называется «Мастер и Маргарита», – поспешно сказала она. – Там рассказывается, как в Москве появился дьявол. Его звали Воланд. Ну, там не только про это. Еще про Понтия Пилата…

Но от этих ее торопливых слов неловкость не прошла. Содержание «Мастера и Маргариты» в двух словах не передашь, смысл тоже, а главное… Главное заключается в том, что не только кто такой Воланд, но и кто такой Понтий Пилат, и кто такой Булгаков, Олегу, наверное, неизвестно, и многое ему неизвестно, и, скорее всего, многое неважно из того, что важно ей.

Что ж, нельзя сказать, что ее это так уж сильно печалит. Она не то что не влюбилась в него с первого взгляда, но не уверена даже, что он ей понравился. Да, чувствует себя с ним непринужденно, но и с другими людьми ведь не испытывает особенных трудностей в разговоре.

– Скучно вам со мной, – сказал Олег.

– Нет, что вы! – вполне искренне возразила она. – Почему мне должно быть с вами скучно?

– А почему нет? – Он пожал плечами. – Мне тех книг, что вы читали, не прочитать уже. И времени нет, и напора не хватит. Придется уж одним личным опытом обходиться.

Он улыбнулся – кажется, впервые за весь вечер. Улыбка была какая-то виноватая.

– А у меня никакого личного опыта нет, – сказала Тамара. – Так что мы с вами друг друга уравновешиваем. В этом смысле, – уточнила она.

– Да.

Он смотрел прямо ей в глаза, и внимательно смотрел, но что означает его внимание, понять было невозможно. Ну, она ему нравится, наверное. Иначе он вряд ли стал бы ползать с ней под столом, собирая бусины, а если стал бы ползать, то не стал бы догонять ее с сумкой, а если стал бы догонять, то не пригласил бы в кафе и не провожал бы…

– Вы не думайте, будто это неважно, что вы многое видели в жизни, – сказала Тамара. – Это очень важно.

– Я и не думаю.

Он снова улыбнулся, но теперь обычной улыбкой, а не той виноватой, которая ее смутила. Легкость вернулась в их разговор; Тамару это обрадовало.

– А вы мне что-нибудь расскажите, – попросила она.

– Про что рассказать? – не понял он.

– Про то, что вы видели. В Афганистане, например. Это же очень древняя страна. Когда-то считалось, что это центр мира, и туда поэтому стремился Александр Македонский.

Олег пожал плечами.

– Насчет Македонского не знаю, а я туда совсем не стремился. Меня после училища в Костромскую область направили, в поселке Нея был гарнизон, на реке тоже Нее. Красивые места, хоть и глушь, конечно, страшная. Деревни кругом – Медведица да Медведино. Еще, правда, Рай и Ерусалим были. На реке Молевнице.

– Красивые какие названия, – заметила Тамара.

– Смешных больше. Речка одна Киш-Киш называлась. Ну и вдруг оттуда – в Таджикистан. И понятно, куда дальше. А что сделаешь? Сидели, ждали, вино арбузное пили.

– Разве бывает арбузное вино? – удивилась Тамара.

– В Средней Азии сами делают. А вот это, кстати, вам интересно будет, – улыбнулся он. – Из арбуза прямо на бахче вырезают треугольник, пачку дрожжей в дырку кладут и вырезанной коркой опять закрывают. Сверху глиной замазывают. Дня три-четыре бродит. Мимо бахчи идешь, а на ней арбузы как живые качаются. Я однажды в казарме так сделал. Положил арбуз под кровать, а ночью просыпаюсь – кто-то по комнате ходит. Оказалось, это арбуз из угла в угол катается.

– Ничего себе! – засмеялась Тамара. – Как в фантастическом фильме!

– Ну да, – кивнул он. – Через четыре дня чистое вино внутри, семечки выбрасывай и пей. Сладкое, и вкус арбузный. Здесь такое пытался делать – ничего не выходит, плесень только. Азиатские арбузы нужны. Ну вот, посидели мы так месяца три – и вперед, через границу.

– Вас тяжело ранило? – с осторожностью поинтересовалась Тамара.

– Иначе не комиссовали бы. Ногу ампутировать пришлось.

– Как?! – Она даже шаг в сторону сделала и невольно окинула его взглядом. – Как же вы ходите?.. То есть… Извините…

– Так ведь давно было, – объяснил он. – Молодой был, спортивный, ампутация ниже колена. Вообще не должно быть заметно, что протез.

– Да, конечно… – смущенно пробормотала Тамара.

Это действительно не было заметно, и даже не в том смысле, что он не прихрамывал, а в том, что не относился к своему увечью как к чему-то из ряда вон выходящему.

Как это может быть, Тамара не понимала. Ей страшно было это представлять, и она уже не могла избавиться от мысли, что ему трудно идти, и прогулка перестала казаться ей приятной.

– А вон троллейбус, – робко заметила она. – Может быть, поедем?

Олег бросил на нее быстрый взгляд.

– Да не волнуйтесь вы за меня, – поморщился он. – Ну, можем поехать, если устали.

– Я… Да, устала, – кивнула Тамара.

– Тогда давайте в машину.

– В какую машину? – не поняла она.

– В мою. За нами едет.

Оглянувшись, Тамара увидела черную «Волгу», которая сейчас, правда, не ехала, а стояла, чуть отстав от них, у обочины.

– Это ваша? – удивленно спросила она.

Ей казалось, такие машины не могут принадлежать человеку, только учреждению. У двоих друзей отца, заслуженных художников РСФСР, были «Волги», но белая и серая.

– Заводская, – ответил Олег. – Мне по должности положено.

По должности черная «Волга» могла быть положена директору завода. Он похож, конечно. Недаром ей сразу показалось, что он из совсем другого теста. И из другого, взрослого, солидного, отдельного от ее жизни мира…

– Тогда давайте правда поедем, – сказала Тамара. – Спасибо, что проводили. И что бусы собрать помогли, – улыбнулась она.

Ей не хотелось расставаться с ним в скомканном и мрачноватом тоне. В нем нет ничего отталкивающего, к тому же он действительно ей помог. Не только бусины собрать, но и восстановить душевное равновесие.

В машине сидели молча. Может, Олег не хотел разговаривать при водителе, может, рассказал уже все, что мог – про арбузное вино было особенно интересно, – а может, просто доехали до Краснопрудной слишком быстро.

Он вышел из «Волги» и дождался, пока Тамара войдет в подъезд. Поднимаясь к себе на третий этаж, она посмотрела в окно лестничной площадки и увидела, как он идет обратно к машине. Немного прихрамывает, конечно. Просто она не обратила внимания, потому что не знала… Какой странный получился у нее сегодня вечер!

Глава 17

Назавтра, когда Тамара пришла на работу, Марго сообщила, что Каблуков просил срочно зайти к нему.

– Письмо у вас с собой, Тамара Васильевна? – встретил он ее на пороге своего кабинета.

– Какое письмо? – не поняла она.

– С приглашением от Пуаре. Возьмите его и езжайте в Инкомиссию. Я им уже позвонил. Знаете, где Инкомиссия?

– Нет… – растерянно проговорила Тамара.

Что такое с ним произошло? Почему он переменился со вчерашнего дня так разительно? Она не понимала.

– В Союзе писателей, на улице Воровского. В левом флигеле. Отдадите письмо Светлане Бережной, она вас будет оформлять.

– Что оформлять? – переспросила Тамара.

Вопрос был глупый, но раздражения, как того можно было ожидать, у Каблукова не вызвал.

– Не что, а кого, – терпеливо объяснил он. – Вас в поездку будет оформлять. Во Францию.

Нет, ей не показалось – он смотрел на нее совсем иначе, чем вчера. Ни обидной снисходительности, ни насмешки. Внимательным был его взгляд. Изучающим. И – с оттенком почтительности… В этом последнем Тамара, правда, не была уверена. С чего бы ему испытывать перед ней почтительность? Но что со вчерашнего дня он переменился до неузнаваемости, она понимала безусловно. Объяснить невозможно, однако факт очевиден.

– Поняли, куда идти? – спросил Каблуков.

– Да, – ответила Тамара.

– Ну и хорошо, – кивнул он. И, выдержав краткую паузу, добавил: – А вы не такая, какой кажетесь на первый взгляд.

– В каком смысле – не такая? – не поняла она.

– Не пустышка. Вызываете интерес. – И поторопил: – Идите, Тамарочка. Они там в Инкомиссии до ночи на работе не сидят.

«Он видел, как Олег вчера собирал мои бусины, – подумала Тамара. – И поэтому сегодня говорит со мной… вот так».

Причина перемены сделалась ей понятна, но осталась необъяснима. Что с того, что Олег пошел ее провожать? Чего это добавило ей в глазах Каблукова? Но чего-то ведь добавило несомненно… Как странно!

Через три дня Олег встретил ее после работы и пригласил в кино. Это показалось ей трогательным – не в ресторан, а именно в кино, на новый французский фильм, и билеты купил заранее. После кино, впрочем, пригласил и в ресторан тоже. И там, в «Пекине», предложил поехать в выходные на Селигер, где у его завода имелась турбаза.

Купаться было еще рано, но озеро, на берегу которого стояли финские домики, было так красиво, что и просто смотреть на него, гулять по его берегам было приятно.

Вечером Тамара открыла в отведенном ей домике окно и уснула под шелест озерных волн.

В домике этом она была одна – Олег ночевал в другом, и ей это понравилось.

У нее не кружилась голова, когда она видела его, и волнение ее при этом не охватывало, но встречи с ним приносили радость. Необъяснимую – она ведь не была в него влюблена, – но для нее очевидную.

Разговаривать им было вроде и не о чем – Тамара правильно поняла еще в вечер их знакомства, что Олег не читал тех книг, которые так много значили в ее жизни, не видел спектаклей и картин… Но при этом ни разу не получилось так, чтобы тему для разговора им пришлось подбирать специально. И на «ты» перешли без затруднений, несмотря на разницу в возрасте и вообще во всем.

На Селигере шли через просторный луг, на котором росли дубы, далеко отстоящие друг от друга, и Тамара сказала:

– На всех дубах уже листья распустились, а на этом – видишь? – ни одного листочка. Интересно, он совсем засох или будет как в «Войне и мире» – потом откуда ни возьмись листья появятся?

– Появятся, – мельком и без особенного интереса взглянув на большое корявое дерево, сказал Олег. – Это ленивый дуб.

– Как дуб может быть ленивым! – засмеялась Тамара.

– Каждый десятый примерно – ленивый, – объяснил он. – Причина мне неизвестна, но они на несколько недель позже других распускаются. Появятся листья, никуда не денутся.

В этом объяснении содержалось какое-то зерно неожиданности, необычности, и потому оно будило воображение. Ленивые дубы!.. Чего только не бывает в жизни.

Что бывает в жизни, Олег знал лучше Тамары раз в сто. Сам он, впрочем, считал, что пропустил в своей жизни очень многое, и не только в книжной или театральной ее части.

– Я же в детдоме вырос, – обмолвился он как-то. – Хорошо, хоть что-то усвоил, пока отец с матерью живы были. Но в основном догонять пришлось.

Тамаре неловко было спросить, что произошло с его родителями, но он сказал об этом сам, не вдаваясь, впрочем, в подробности: отец был пожарным в Орехово-Зуеве и погиб, когда Олегу не исполнилось десяти лет, мать работала учительницей, но к тому времени была уже больна, и течение ее болезни, онкологической, с гибелью отца ускорилось.

Другая, совсем другая жизнь!.. Но Тамара сознавала это, только когда его не видела. При встречах же моменты неловкости бывали очень редки, да, можно сказать, и вовсе их не было.

Через месяц таких встреч Олег предложил ей выйти за него замуж.

Не в первый раз она получила предложение такого рода; в этом смысле не было ничего ошеломляющего. Но если в предыдущих случаях Тамаре и в голову не приходило согласиться, то на этот раз она задумалась.

Слишком многое против: он старше на двенадцать лет, он совсем другого, совсем не ее склада, она в него не влюблена… Но сквозь все эти доводы разума пробивалось отчетливое и тоже разумом вызванное осознание: она будет с ним счастлива. И даже точнее: она будет за ним счастлива. Никогда Тамара не думала так по-деревенски – за мужем как за каменной стеной, – но теперь именно эти слова сами собою пришли ей на ум.

«А влюбиться… Наверное, я этого просто не могу, – подумала она. – Иначе хоть в кого-нибудь, хоть раз за двадцать лет уже влюбилась бы. Что ж, не всем одно и то же дается. Некоторые, например, на велосипеде ездить не умеют, и ничего, живут и счастливы».

Никогда в жизни у нее не было такого ясного, такого определенного ощущения правильности своего решения, как в тот день, когда она ответила Олегу, что согласна выйти за него замуж.

– Ну и правильно, – сказал он. – Я тебя люблю. Обидеть тебя никому не дам. И тебе за мной хорошо будет.

Он произнес все это таким будничным тоном, что можно было бы и обидеться. Но она не обиделась. Он ее не обманывает, а это главное. И то, что он не спрашивает, любит ли она его, Тамаре понравилось: она не смогла бы ответить на этот вопрос… А то, что Олег обозначил их брак так же, как она обозначала его в своих мыслях – не «со мной», а «за мной», – подтверждало правильность ее решения.

После такого будничного признания в любви он обнял ее и поцеловал. Как ни странно, это произошло впервые. И, ответив на его поцелуй, впервые она почувствовала, что Олег совсем ей не безразличен. Сердце ее забилось чаще, дыхание участилось тоже, и она замерла в его объятиях, изумленная тем, что не чувствовала такого волнения раньше.

Родителям Тамара сообщила о своем решении постфактум. Мама встревожилась, но не слишком. Да и какие, если подумать, у мамы могли быть причины для тревоги? Дочери скоро двадцать два года, университет закончила, работает – по всем меркам пора замуж. И, зная Тамарин характер, нет никаких оснований полагать, что мужа она себе выбрала недостойного.

Примерно это мама и сказала, познакомившись с Олегом.

– Человек порядочный, сразу видно, – одобрительно заметила она. – Это самое главное. Самостоятельный, работа приличная. И не пьет, тоже немаловажно.

– Почему не пьет? – удивилась Тамара. – Мы же выпили.

Знакомство было отмечено домашним ужином, во время которого мама и Тамара пили вино, а Олег и отец – водку.

– В медицинском отношении не пьет, – сказала мама. – Уж извини мой прагматизм. Я, знаешь, всегда боялась, что ты в алкоголика влюбишься. Среди художников ведь каждый третий, да и литераторы твои не лучше.

Папа и вовсе не выказал сильных чувств в связи с предстоящим дочкиным замужеством. Но Тамару это не очень задело: она с детства привыкла, что когда папа охвачен каким-нибудь своим замыслом, то не обращает внимания на происходящее вокруг, а когда не охвачен, то нервничает, все валится у него из рук, и ему тем более ни до чего и ни до кого нет дела. Про Олега он только и сказал, что достойно удивления, как тот стал директором такого серьезного завода в таком молодом возрасте.

Тамара же нисколько не была этим удивлена. Почему начальниками непременно должны становиться такие люди, как Каблуков? Завод, которым Олег руководил – он устроился туда работать вскоре после того, как комиссовался из армии, и быстро дорос до директорской должности, – производил какие-то приборы с волоконной оптикой. В волоконной оптике Тамара не разбиралась, но была уверена, что Олег может руководить любым заводом, да и вообще чем угодно.

Расписались в Грибоедовском загсе, свадьбу отпраздновали в «Праге». Увидев невесту в платье с белыми французскими кружевами – каких усилий стоило маме их достать! – Олег сказал, что она красивая, как Царевна-лягушка. Тамара рассмеялась, и весь день, и весь вечер у нее было веселое настроение. К тому же ей нравилась ее новая фамилия – Ивлева.

Гости еще пили-гуляли, когда они с Олегом потихоньку вышли из ресторанного зала и, заехав домой переодеться, отправились в Домодедово. Олег надеялся, что в связи с женитьбой ему разрешат поехать за границу, хоть в Болгарию, но не разрешили, потому что работа у него была с допуском к гостайне.

Но и Ялта была хороша! Долго еще Тамара вспоминала свадебное путешествие как вспышку счастья. И даже когда жизнь переменилась, когда стала она ездить – и с Олегом, и одна – по всему миру, те две недели не забылись, не утонули в море новых впечатлений.

Завод волоконной оптики находился под Солнечногорском, при нем была и директорская служебная квартира. Но вскоре после женитьбы Олегу дали московскую, притом с каким-то невероятно удачным совпадением: в том самом доме на Краснопрудной, где жили Тамарины родители. И хоть ничего сверхъестественного в этом в общем-то не было – дом сталинской еще постройки был из тех, в которых всегда давали квартиры либо творческим работникам, либо руководителям различных учреждений, – но это событие хорошо вписалось в благоприятную жизненную череду, частью которой был их брак.

Через полгода после замужества Тамара уволилась из журнала.

Собственно, к замужеству ее уход не имел отношения. Или все-таки имел?..

Началось все с того, что она написала первую в своей жизни статью, и сразу для большой всесоюзной газеты. Тамара никогда не думала, что займется журналистикой, и сделала это неожиданно для себя самой.

Открылся Музей личных коллекций на Волхонке, папа достал ей приглашение на открытие, Олег был занят, она пошла одна – и вернулась в таком приподнятом настроении, что никак не могла уснуть. Ну и села от бессонницы за стол, и при свете ночника, карандашом, записала свои впечатления. Когда назавтра перечитала, то нашла написанное сумбурным, но не выбросила эти ночные заметки, а пошла в Библиотеку иностранной литературы и набрала французских и итальянских книг о художниках, картины которых увидела вчера впервые, потом попросила отца договориться о том, чтобы ей встретиться с Ильей Самойловичем Зильберштейном, который этот новый, невиданный для Москвы музей основал…

В результате всех этих действий Тамара написала про Музей личных коллекций заново, и получилась огромная статья, которую она положила в конверт и отправила в газету. При этом она немножко посмеивалась над собой: что это ей вдруг вздумалось, на открытии наверняка были журналисты от этой газеты, Зильберштейн не ей одной дал интервью, сходить в Иностранку труда не составляет, статью дилетантки даже читать не станут…

Статью не только прочитали, но и решили опубликовать, притом почти без сокращений. Когда ей позвонил, чтобы сообщить об этом, заведующий отделом культуры – хорошо, что она, хоть и посмеиваясь, телефон свой все же указала, – Тамару это потрясло так, как не потрясало, не волновало ни одно событие ее жизни. Это было самое настоящее счастье – не успех даже, а другое… Она сумела написать о том, что показалось ей важным, ее впечатления, изложенные на бумаге, воздействовали на незнакомых людей, и так сильно, что эти в глаза ее не видавшие профессиональные люди решили представить их другим людям, миллионам других людей… Миллионам! Могла ли она такое себе вообразить?!