Текст книги "Созвездие Стрельца"

Глава 12

Вышло даже лучше, чем Тамара предполагала. Даже удачнее. Олег позвонил, когда она сидела в кинозале, сказал, что уезжает на неделю в Германию. Шел конкурсный фильм, была причина не разговаривать долго, а только ответить шепотом, что занята на фестивале и пусть он не беспокоится, если она редко будет ему звонить и не всегда сможет отвечать на его звонки.

Три дня Тамара провела как в инфекционной болезни – с болью в глазных яблоках, костях и мышцах, с плывущим сознанием. На четвертый ей показалось, что по крайней мере голова проясняется. На пятый она почти взяла себя в руки. Еще через день, к возвращению мужа, была уверена, что сможет с ним разговаривать.

Свое состояние она, может, оценила и правильно, но его – недооценила.

Олег понял, что с ней что-то происходит, как только вошел в квартиру.

– Что случилось? – спросил он.

С порога, кажется.

Тамара только что вернулась после бурного обсуждения фильма из внеконкурсной программы и резкого спора, который возник у нее с продюсером этого фильма.

Десять минут назад вошла, еще даже переодеться не успела.

– На фестивале что случилось? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал безмятежно.

– С тобой, – глядя на нее исподлобья, сказал Олег. – Что с тобой случилось?

– Со мной – ничего.

Тамара пожала плечами. Она надеялась, что его удовлетворит такой ответ, что он устал в командировке, в конце концов. Или не в командировке.

– Ты сама не своя, – сказал он. – Почему?

И тут Тамара поняла: все, что она так рационально выстраивала в качестве каркаса, который должен будет ее поддержать, когда она встретится с Олегом, – рушится с грохотом. Все это, уже казавшееся ей прочным и надежным, не выдержало испытания взглядом ее мужа. И все доводы разума, которыми она пыталась усмирить то, что бушевало у нее в душе, испарились под его взглядом в единый миг.

– Я знаю про твою любовницу, Олег, – сказала она. – Случайно ее услышала, когда разговаривала с тобой. Потом прочитала сообщения в твоем телефоне. За это извини.

– Извиняться нечего, – сказал он. – Любая в таком случае прочитала бы. – И, помолчав, спросил: – Что ты собираешься делать?

Он остался собою и сейчас, в этом своем новом положении. И спросил сразу о самом существенном.

«А это самое существенное? – с горечью подумала Тамара. – Не что я чувствую, а что собираюсь делать?»

– А что я должна делать? – Она пожала плечами. – Объяснять тебе, что любовницу иметь нехорошо? Глупо объяснять такие вещи. Да и вполне тебе с ней хорошо, я думаю.

– Ты ошибаешься.

– В чем? В том, что она у тебя есть? Или ты хочешь сказать, что страдаешь?

– Второе.

– Может быть, – усмехнулась Тамара. – Допускаю, что тебе передо мной неловко. Но не льщу себе мыслью, что это тебя остановит.

– Правильно.

– Что – правильно? – не поняла она.

Олег посмотрел таким взглядом, какого она не видела за девятнадцать лет их общей жизни.

Тамара не знала, как повела бы себя, если бы в его взгляде проступили вина, отчаяние, горе, растерянность – любое чувство, которое она могла бы считать человеческим. Но в нем было только желание. Не желание даже – вожделение. То и другое было ей в муже знакомо, на то и другое она отвечала ему. Ему – такому, каким он был с нею…

И вот теперь его желание, его всё сметающее вожделение направлено на другую женщину, и оно ничуть не переменилось от того, что та другая – абсолютное ничтожество со своими «пушистенькими Олешками», и поцелуйчиками во все сладкие местечки, и всей своей бесконечной пошлостью, такой же отвратительной, как и подлой.

Он хочет ту девчонку – кто она, кстати? Тамара не смогла этого понять за неделю, сколько ни перебирала варианты, – так же, как всегда хотел ее, свою жену. В этом смысле между ними нет для него разницы. В этом состоит, быть может, сила человеческой природы, но в этом же и ее омерзительность.

– Ты правильно понимаешь, – сказал Олег. – Я от нее оторваться не могу. Не голова этим руководит. Но знаешь… – Он замолчал, потом закончил с каким-то необъяснимым для Тамары исступлением: – Кто сказал, что голова – правильнее? Может, Илонка… Может, то, что у меня с ней, – лучшее, что со мной в жизни случилось!

Вот так, значит. Лучшее, что в жизни случилось.

Тамара не знала, что на это сказать. Правда, Олег и не ждал от нее никаких слов.

– Пойми ты меня, – сказал он, делая к ней шаг. – Я всю жизнь по жесткой схеме живу. Не подумай, не жалею. Но больше не могу. Если сейчас от Илонки откажусь, конец мне. Просто сдохну. Она для меня – как кислородный баллон. Пойми же, Тамар! Кто меня поймет, если не ты?!

Его голос срывался. В глазах действительно стояло страдание. Тамара в растерянности смотрела на него.

«Он не видит себя сейчас со стороны, – подумала она. – Не видит, не слышит. Иначе не предложил бы мне понять, что он не может без любовницы».

От того, что она все это понимала в нем, ей было сейчас ничуть не легче.

– Я тебя все равно люблю, пойми, – сказал Олег. – И ее, и тебя. Обеих.

Это было уже слишком. Никакой разум, никакое сочувствие, никакая привычка не поможет это выслушивать!

«Надо уйти, – подумала Тамара. – Уйти, не слушать все это. Если не уйду сейчас же, сию секунду, то начну выть и биться головой о стенку».

Раньше, в прежней их жизни, она не могла бы сказать, что муж хорошо ее понимает – ее чувства, интересы, стремления. Но что он видит ее насквозь, Тамара знала всегда. А теперь, когда он впал в эту бешеную горячку, его проницательность, наверное, лишь обострилась.

– Не уходи, – сказал он, хотя Тамара еще не двинулась с места. – Ты поймешь. Я тебе объясню.

И взял ее за руку, притянул к себе. Обнял второй рукой за плечи. Прижался губами к ее губам и стал целовать, крепко, так, что ей даже больно стало. Он будто выпить ее хотел – такой это был поцелуй.

Муж никогда не целовал ее так. Она поняла, что именно так он целует эту свою Илонку. Именно так выглядит с ней его вожделение.

Тамара продумала все: как заставит себя разговаривать с ним прежним тоном, как постарается реже видеть его, как будет притворяться ежедневно, ежечасно… Потому что невозможно ломать жизнь из-за того, что мужчину потянуло к свеженькому тельцу. Потому что Марина выросла с чистым, ясным взглядом на людей, и для нее будет ударом, если родители расстанутся, и не так еще отдельна от них ее жизнь. Потому что мама придет в отчаяние, а сердце у нее больное. Потому что сама она не хочет с ним расставаться, в конце концов!..

Все она продумала, но вот это – как она будет ложиться с ним в постель по очереди с Илонкой, – осталось вне круга ее мыслей. И именно это оказалось непреодолимо.

Муж целовал ее ново, безудержно, а она чувствовала, что ее сейчас вырвет. Горло сжалось спазмом, по всему телу судорогой прошло отвращение.

Тамара откинула голову назад, уперлась ладонями Олегу в плечи. Его протез не был особенно заметен, походка у него была потверже, чем у здоровых и молодых. Но отвращение, физическое отвращение придало Тамаре такую силу, что Олег, когда она его оттолкнула, упал на диван, оказавшийся у него за спиной.

Диван скрипнул, ухнул. Как та кровать, на которой разыгрывались страсти с Илонкой.

Тамара отшатнулась, задыхаясь. Вытерла губы ладонью.

– Я не могу, Олег, – сказала она. – Мне не сохранить… Не получится.

И, проговорив все это, сбивчивое, но ему, без сомнений, понятное, она выбежала из комнаты.

Ночь Тамара провела в «Украине». Эта гостиница оказалась ближайшей из тех, чьи названия пришли ей в голову, когда она села в такси. Войдя в номер, успела увидеть из окна сверкающую реку внизу, Москву в огненном ночном сиянии, а потом заснула, будто в обмороке, не только без сновидений, но, казалось, и без жизни.

Ночью ее телефон был выключен, а утром пришло сообщение: «Возвращайся домой. Я ушел».

Что это значит, было непонятно. Ушел на работу или совсем – из ее жизни? Как бы там ни было, Тамара поехала на Краснопрудную. Не в доме же из красного кедра ей теперь жить.

Открыв платяной шкаф, она обнаружила, что Олег ничего с собой не взял. Это не объясняло его планов. На работе у него была одежда на любой случай, от неожиданной командировки до, кажется, Судного дня. Да и купить все что угодно в случае необходимости не составляет труда.

Через три дня ей позвонил растерянный подрядчик и сообщил, что Олег Сергеевич переехал в дом, и непонятно, как в связи с этим вести работы, отделка ведь не закончена. Тамара ответила, что по всем вопросам следует теперь обращаться только к Олегу Сергеевичу, и, положив трубку, перевернула эту страницу своей жизни.

Все дальнейшее – расстроенная Марина, испуганная мама, сердитый папа – прошло по ее сознанию краем. Она собрала все силы для того, чтобы это было так, и это стало так. В конце концов, у дочки целая жизнь впереди, своя жизнь – привыкнет к изменению родительской. Родителям труднее будет воспринять перемену в Тамариной жизни как данность, но тут уж она ничего поделать не может. А с собой – может. Может взять себя в руки и возьмет.

Через неделю она обнаружила, что Олег, как было заведено, положил деньги на ее карту. Он делал это ежемесячно – переводил ей и Марине определенную сумму на обычные расходы, а на непредвиденные давал отдельно. Может, это давно уже и не он, а программа какая-нибудь делает. Что ж, пусть перенастроит программу.

«Он платил мне за то, что я была его женщиной, – подумала Тамара. – Оплачивал услуги, которые женщина предоставляет мужчине. Ну так теперь ему платить мне не за что».

Она понимала, что Олег может воспринять вернувшиеся от нее деньги как чрезмерно эффектный жест. Но ей было необходимо от них отказаться. Следовало разорвать все связи с ним, чтобы перевернуть страницу окончательно, и поскорее. Только после этого она сможет жить. Так что ничего нарочитого, чистый прагматизм.

У Тамары было немало драгоценностей. Олег не умел их выбирать, но часто просил ее, чтобы она купила себе что-нибудь от него в подарок – к Новому году, ко Дню рождения, на память о совместном путешествии или об отдыхе у моря… Только не бижутерию свою любимую, а бриллианты от какого-нибудь известного ювелирного дома или что-то подобное. Она улыбалась, слыша это от него. Но в результате у нее набралось достаточно вещей, которые, каково бы ни было их происхождение, определенно принадлежали теперь ей. Их она намеревалась продать.

После того как она вернула Олегу деньги с карты, он не подавал ей никаких знаков своей жизни. Марина пыталась что-то о нем рассказать, но Тамара попросила ее этого не делать. Знала только, что он поселился в доме из красного кедра с Илонкой. Может, с уже беременной – такие девочки обычно знают, что свои позиции следует закреплять.

Можно было сказать, что год ее жизни прошел как сон пустой; полтора года, вернее. А можно – что она привыкла к своему новому существованию. Случается гораздо худшее с людьми. Один шаг с тротуара – и удар грузовика, и жизнь меняется необратимо или исчезает совсем. А она живет. Да, живет. Хотя и приходится немножечко уговаривать себя, немножечко напоминать себе, что это именно жизнь.

В новогоднюю ночь Марина, которая уехала со студенческой компанией праздновать в Суздаль, позвонила и сказала, что папа в больнице, она выезжает, но непонятно, сколько будет добираться, потому что здесь сильная метель.

– Мама! – воскликнула она. – Поезжай к нему, я тебя прошу!

«Она просит меня как постороннюю. Как дальнюю родственницу, которую неловко отвлекать от праздничного стола, однако приходится за неимением других вариантов».

Но это не так.

Тамара поняла, что это не так, в ту минуту, когда услышала дочкин встревоженный голос.

Марина сказала, что он в ЦКБ. Новогодней ночью дороги были занесены снегом вровень с тротуарами. Тамаре казалось, что до Крылатского ехали бесконечно долго. Такси на территорию не пустили, потребовали оформлять пропуск. Тамара вышла из машины, не глядя ни на кого и никого не слушая, обогнула шлагбаум и пошла, а потом побежала по аллее к корпусу, где находилась травматология. Ветер бил в лицо, широкие снежные змеи вились под ногами.

– Не так все страшно, – сказал дежурный врач. – Сядьте. Воды выпейте. Да успокойтесь же вы! Ну, упал, да. Ударился. Пока не двигается, но это еще не значит, что с головой что-то серьезное. Или с позвоночником. Понаблюдаем. Пьяные часто навзничь падают, – добавил он. – Хоть на протезе, хоть на своих двоих. Себя не помнят, что поделаешь.

Тамара вошла в палату. Олег лежал неподвижно, голова у него была забинтована. Она забыла спросить, как он упал. Лицо не разбито. Как он мог быть пьяным? Никогда не бывал.

Но, подойдя к кровати, она почувствовала именно запах выпивки, притом крепкой и долгой. Что такое запой, Тамара знала с молодости, выросла ведь в богемной среде. Но у ее мужа ни запоев никогда не бывало, ни даже склонности к ним.

Она смотрела на его закрытые глаза, на темные тени под ними, на ввалившиеся небритые щеки. Что она чувствует, только жалость или что-то еще? Этого она не понимала. Но равнодушия к нему, но отдельности от него – того, что, она надеялась, должно прийти за год, – не было точно.

Тамара села на край кровати. Олег открыл глаза. Взгляд был мутный, тяжелый. Но направленный при этом на нее, на ней сосредоточенный. Тамара видела: ничто не имеет для него сейчас значения: ни больница, ни собственная неподвижность, – только она.

– Простишь меня? – спросил он.

Губы едва двигались, голоса почти не было слышно.

– Да, – ответила она.

А к чему было себя обманывать?

Тамара вспоминала это ночью, лежа под невесомым, как цветок лаванды, одеялом в «Нормандии», потом утром, складывая вещи в чемодан. Все это выстроилось в ее памяти в структуру последовательную и стройную: их разрыв, ее попытка забыть его, невозможность это сделать, прощение, его возвращение к ней и то, как постепенно они привыкали, прилаживались друг к другу снова, и наладили жизнь, и довольно гармонично наладили, хотя, на сторонний взгляд, и несколько странно, быть может.

И только вчерашним вечером Тамара поняла, какой ценой далась ей эта налаженная гармония.

Она погрузилась в нее как в Вечность. В ту самую Вечность, которую должен был из льдинок сложить Кай в чертогах Снежной королевы. В этой Вечности, в этой абсолютной гармонии не было отчаяния, но только потому, что не было в ней вообще никаких страстей. Ни любви, ни ненависти, ни возмущения, ни даже простого физического влечения. Да, и этого последнего не было теперь тоже, по абсолютной шкале не было, ни к мужу, ни к кому бы то ни было еще. И друг юности, с которым на мгновение показалось возможным что-то волнующее, ничем не смог Тамаре помочь.

А кто смог бы, что смогло бы? Она не знала.

Глава 13

– Тебе правда нравится?

– Конечно, ма. Я такого никогда не видела.

– Тебе идет.

– Такой любому пойдет.

– Нет, именно тебе, – покачала головой мама. – Он трогательный и ясный. Как ты.

Марина хотела засмеяться этим словам, но не засмеялась, а только улыбнулась.

Кулон, который мама купила ей в подарок в маленькой ювелирной лавке в Довиле, был действительно хорош. И уж точно необычен – цветок лаванды с эмалевыми лепестками. Маленький бриллиант был закреплен в середине венчика таким образом, что вздрагивал от каждого движения, даже от дыхания. Мама сказала, что это особенная техника – танцующий камень. И объяснила, почему такой кулон пойдет Марине, вызвав у нее улыбку. Не очень веселую, но тут уж ни мама, ни кулон ни при чем.

Что в ней трогательного, Марина не понимала. Ясности в себе не чувствовала. Да и ничего она в себе не чувствовала. Пустота.

Марина зашла к родителям утром, по дороге на работу. И пришлось пожалеть, что зашла.

– У тебя что-то случилось, – глядя, как она застегивает на шее цепочку, сказала мама. – Марин, скажи мне лучше сразу.

– Ты так говоришь, что можно подумать, обычно я от тебя все скрываю.

Марина улыбнулась, но улыбка вышла кривоватая.

– Обычно не скрываешь. И сейчас не скрывай.

– Я была беременна, – сказала она.

– Что значит – была?

Марина увидела, как переменилось мамино лицо. Хотя вообще-то мама была не из тех, у которых можно по лицу прочитать не то что все, но хотя бы что-нибудь из того, что она думает и чувствует.

– Значит, что не получилось, – сказала Марина.

И замолчала. Мама молчала тоже.

– Большой срок был? – наконец спросила она.

– Десять недель.

Замолчали снова. И снова мама первой нарушила молчание.

– Почему это случилось? – спросила она.

– По моей… – Марина не могла подыскать правильное слово. – По никчемности моей, – наконец сказала она.

– Марина! – Мама возмутилась так, что глаза сверкнули зелеными искрами. Бывает, что развернешься на полном ходу, когда мчишься на коньках, и брызнут из-под лезвий ледяные осколки. А у нее они брызнули из глаз. – Не смей так говорить!

– Почему? – пожала плечами Марина. – Это правда. Это подтвержденная правда, – уточнила она. – Я раз за разом завожу какие-то бессмысленные – никчемные, именно никчемные – отношения с никчемными же людьми. От одного из таких людей я умудрилась забеременеть. Хотя у меня этого и в мыслях не было. Потом долго сомневалась, надо рожать или не надо. Потом решила родить. И как только решила, случился выкидыш. Притом не по медицинским показаниям, а исключительно из-за моей… безалаберности.

– Какой безалаберности? – перебила мама.

– Неважно. Глупой, просто идиотской, можешь мне поверить. Скажешь, все это, что я перечислила, не признаки абсолютной никчемности?

– Как ты себя чувствуешь? – спросила мама. – Когда это было?

– Неделю назад. Чувствую себя здоровой.

– Где это случилось?

Марина вспомнила пустынную ночную дорогу под созвездиями, мерцающие на асфальте искорки, из-за которых шоссе становилось похожим на Млечный Путь. И как все это показалось ей вдруг счастливым, беспричинно счастливым, но вышло, что показалось зря…

Она помотала головой, отгоняя воспоминание. Разочарование всегда хочется поскорее забыть, и неудивительно, что ей хотелось забыть все, что было той ночью.

– Я в больнице пролечилась, не волнуйся, – сказала Марина. – В нашей, Бассейновой. И теперь здорова.

– Теперь? – переспросила мама. – А потом?

– Про потом в таких случаях не говорят. – Марина пожала плечами. – Врачи не гадают на кофейной гуще. Мам! – сказала она. – Ты что? На тебе лица нет. Так хотела внуков? Ну, не у всех они бывают, в конце концов. И ничего.

– Ничего. И я совершенно не хотела внуков, с чего ты взяла?

«Да с того и взяла, – подумала Марина, – что все хотят, и ты хотела. А теперь станешь себя уверять, что нет».

Как и она уверяет себя сейчас.

Это была уже не мысль, а что-то непонятное. Возникшее помимо воли.

– Ты на работу? – спросила мама.

Кажется, при этом она подавила вздох.

– А куда же? Прием, потом визиты.

– Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? – встревоженно спросила мама. – Может, отпуск возьмешь?

– Я уже брала, – напомнила Марина. И повторила: – Все хорошо, я здорова. – Ей не хотелось больше об этом говорить и думать. Поэтому она спросила: – Что ты сегодня делаешь?

Мама, наоборот, явно думала только о том, что произошло с ее незадачливой дочкой.

– Хотела дома побыть. Но просят зайти в редакцию, – рассеянно ответила она. – Что-то срочное.

Сильно она расстроилась, этого невозможно не видеть.

– Мам, ну перестань, – сказала Марина. – Ты так странно смотришь… Как будто себя в чем-то обвиняешь.

– Возможно. Ладно! Успокойся и забудь. – Мама быстро поцеловала ее. – Цветок не снимай, он тебе в самом деле идет.

«В таких случаях обычно говорят, что все образуется», – подумала Марина.

Но мама не любит пошлостей, это всем известно.

Было все еще тепло, редкость для октября. Идя по улице утром, кое-где можно было наступать на яркие осенние листья. Марина так и шла по Соколу, от одного листа к другому. Какое же это недомыслие, какое безобразие, что их мгновенно убирают не только с асфальта, но и с газонов – так, будто, полежи они там хоть сутки, это нанесет городу непоправимый ущерб. А ведь, кажется, против этого даже экологи выступают, потому что очень вредно для травы и для насекомых, если палой листвы не будет.

Марина вошла во двор поликлиники, направилась к крыльцу.

– Здравствуйте, Марина Олеговна, – услышала она. – Рад вас видеть.

Андрей стоял прямо перед ней и смотрел на нее немного сверху. Она подумала даже, что он стоит на ступеньке крыльца, но потом поняла, что просто он высокого роста.

Марина вдруг вспомнила, как ей показалось в темноте той ночи, что он похож на созвездие Стрельца. Ей стало грустно и досадно. Сразу же прошла первая мгновенная радость, которая бывает просто от того, что ты видишь знакомого человека, и вместо нее появились именно эти два чувства.

– Здравствуйте, – кивнула она.

И замолчала. Подумала, что сейчас он спросит о ее здоровье. Это было бы еще более досадно. Ей совсем не хотелось отвечать на такой вопрос.

– О чем вы так глубоко задумались? – спросил он. – Когда шли через двор.

– О листьях, – ответила она.

– Хорошо.

Он улыбнулся и, Марине показалось, обрадовался.

– Что уж такого хорошего? – удивилась она.

– Хорошие мысли.

– Не очень. Я думала о том, что листья совершенно напрасно убирают так яростно. Это вредно для травы и для разных личинок. И это просто очень некрасиво. Они всегда лежали осенью под деревьями, и жалко, что теперь их нет. Ну что вы улыбаетесь?

Марину расстроила его улыбка. Так улыбаться, слушая чьи-либо слова, можно только в том случае, если слова эти – глупые.

– А!.. – вдруг вспомнила она. – Вы хотите сказать, что я говорю наивные вещи?

– В общем, да. И что я рад их слышать.

– Скажите еще, что вы для этого пришли, – пожала плечами Марина.

– Я пришел за матушкиной картой.

Пухлую медицинскую карту он держал в руке и для убедительности помахал ею.

– Она ложится в больницу? – обрадовалась Марина. – Знаете, ведь я не успела вам сказать… Когда вы ее на прием приводили, а оказалось, что у вас интоксикация из-за гриппа. Да и потом тоже не успела… Мне кажется, ей нужна операция на сосудах. Стентирование, возможно. Во всяком случае, серьезное обследование. Вне специализированного стационара его не сделать.

– Она ляжет в больницу, – кивнул он.

– В какую? Я бы посоветовала…

– В Израиле. Не вижу смысла обследовать ее здесь. Квоты на высокотехнологичную медпомощь все равно на этот год закончились. На следующий – очередь. Предлагают ждать или оперироваться за деньги.

– Я все это вижу каждый день, – расстроенно проговорила Марина. – Но меня не для этого учили! И я никогда к этому не привыкну.

– К чему?

– К тому, что больному предлагают ждать операции, которая нужна ему срочно. И эта их альтернатива… Что делать тем, у кого нет денег? И какие могут быть квоты, когда речь идет о жизни и смерти? Это бесчеловечно. А значит, неправильно.

Андрей посмотрел внимательно и, ей показалось, удивленно. Потом сказал:

– Ждать я, конечно, не буду. А если за деньги оперироваться, так уж лучше в Израиле. Собственно, и бесплатно лучше было бы там. Но я не еврей, к сожалению.

Марина засмеялась. Она вдруг поняла, почему он обрадовался ее словам про листья. Точно так же она обрадовалась сейчас его словам, потому что они были смешные. И он нисколько не обиделся на ее смех, видно, что не обиделся.

– Почему же к сожалению? – спросила она.

– А вы были в Израиле? – спросил он. Марина кивнула. – Неужели не заметили, какая страна? Сплошная жизнь, человечность и здравый смысл. Думаю, я был бы неплохим евреем. Во всяком случае, я ее любил бы и защищал.

«Уж защищал бы точно», – подумала Марина.

Она вспомнила, как он взобрался на дерево, чтобы перерезать веревку, как делал потом искусственное дыхание Толе…

И как только все это всплыло в памяти, смех будто выдуло из нее. Горечь снова заполнила сердце доверху, и снова ей стало досадно, что она видит человека, который был всему этому свидетелем. И даже слишком деятельным свидетелем.

– Всего вам доброго, Андрей, – сказала Марина. – Еще раз спасибо за помощь. И здоровья вашей матушке.

Она поднялась на крыльцо и не оглядываясь вошла в здание.