Читать книгу "Тайна мистера Сильвестра"

XI. Мисс Стьюйвесант

– Она красавица, я должен предупредить тебя об этом.

– Брюнетка или блондинка?

– Брюнетка; то есть ее волосы и глаза почти чернильной черноты, а лицо почти такой же ослепительной белизны, как твое.

Мистрис Сильвестер бросила небрежный взгляд в большое зеркало, перед которым заканчивала свой туалет, и томно улыбнулась, этому ли комплименту ее главной прелести или своей мимолетной фантазии, трудно было понять.

– Черные волосы и глаза она наследовала от отца, – заметила она рассеянно, любуясь букетом белых роз у корсажа, откинув назад свою гордую белокурую голову. – Его мать была гречанка.

Мистрис Сильвестер находилась в самом приятном расположении духа. Ее новое платье сидело на ней великолепно, а зеркало отражало пленительное лицо.

– Как ты думаешь, сумеет она приколоть ленту или сделать бант? – спросила она. – Сера положительно не умеет. Посмотри на этот черный бархатный бант, например, можно ли приколоть его так, чтобы была видна изнанка?

С привычкой смотреть туда, куда указывал белый палец жены, серьезный мужчина медленно повернул голову, наполненную тяжелыми мыслями, и, взглянув на бархатный бант, машинально нахмурил брови.

– Я плачу Сере двадцать пять долларов в месяц, и вот каков результат, – продолжала его жена. – Если Поола…

– Поола приедет сюда не затем, чтобы занять место горничной, – поспешно перебил муж, и румянец слегка выступил на его щеках.

– Если Поола, – продолжала жена, не обращая внимания на его слова, но бросив на него быстрый взгляд в зеркало, – имеет такой же вкус в этих вещах, как некоторые члены нашей семьи, и может помогать мне иногда, я воображала бы, что ко мне вернулась моя младшая сестра, которая своим искусством была так полезна для всех нас в нашем старом доме.

– Я не сомневаюсь, что Поолу можно научить этому, – ответил муж, стараясь скрыть свое нетерпение. Я уверен, что она понятлива, а делать банты, должно быть, не очень мудрено.

– Право, не знаю; судя по уменью Серы, я сказала бы, что это так же трудно, как и алгебра… как бишь называется эта противная наука, которой мне всегда грозили в пансионе, когда я жаловалась на головную боль? Ах, вспомнила – конические сечения.

– Ну тогда Поола научится этому быстро, она замечательно разбирается в математике! – засмеялся муж.

Молчание последовало за этим. Мистрис Сильвестер надевала серьги.

– Я думаю, – сказала она наконец, – снег помешает многим приехать сегодня. – Но только бы мистрис Фицджеральд была, а на других мне наплевать. Как ты находишь оправу этих брильянтов? – спросила она, наклоняясь вперед, чтобы пристальнее на себя взглянуть, и медленно качая головой, так что великолепные камни засверкали как огонь.

– Красиво, – коротко вырвалось у мужа.

– Ну, я не знаю, могло быть побольше эмали. Я поговорю завтра с ювелиром. Но о чем мы говорили? – рассеянно спросила она, все вертя головой перед зеркалом.

– Мы говорили о том, чтобы взять к себе твою кузину вместо нашей умершей дочери, – ответил муж с некоторой строгостью, остановившись посреди комнаты, по которой прохаживался, и бросая на жену пристальный взгляд.

– Ах да. Боже, как неудобно застегиваются эти серьги. Застегни, я не могу.

Когда он подошел, жена его зевнула и заметила:

– Конечно, никто не сможет заменить нам родную дочь. Если бы Джерелдина была жива, она была бы блондинкой, у нее глаза были голубые, как сапфиры.

Он посмотрел на жену и руки его опустились. Он подумал о том дне, когда эти глаза, действительно голубые как сапфиры, горели лихорадочным огнем смерти, а жена и мать, находившаяся теперь перед ним, с этим же самым холодным и самоуверенным выражением лица, спускалась с широкой лестницы в карету и шептала, подбирая свой шлейф: «О, не беспокойся, Сера за ней присмотрит».

Может быть, и она подумала теперь об этом, потому что легкая краска выступила сквозь румяна на ее лице, когда она встретилась с суровыми глазами мужа, но она только ближе повернулась к зеркалу, говоря:

– Я забыла, что ты не любишь роль горничной. Я постараюсь застегнуть сама, так как ты выгнал Серу.

Он собрал свое самообладание в тысячный раз и прогнал от себя это страшное воспоминание, даже принудил себя улыбнуться, тихо отнял ее руку от уха и начал проворно застегивать непослушную серьгу.

– Ты ошибаешься, – сказал он. – Я всегда готов служить моей жене.

Она бросила на него взгляд, который он любезно принял за награду, и томно протянула ему браслеты. Когда он застегивал их на ее руках, она спокойно окинула его глазами с головы до ног.

– Я не знаю мужчины, фигура которого могла бы сравниться с твоей, – сказала она с гордостью в голосе, – хорошо, что ты женился на такой женщине, которая не кажется ничтожной возле тебя. И прибавила со своей обычной непоследовательностью:

– У дочери мистрис Бокер черные глаза, но боже, какое чучело делает она из нее! Сильвестер со вздохом отвернулся к окну и стал смотреть на тяжелые хлопья снега, медленно падавшие на мостовую.

– Даже мистрис Фицджеральд, при всем ее вкусе, не умеет одевать свою дочь, – продолжала его жена. – Тише, Черри! – обратилась она к птице в клетке. Я с такой же гордостью наряжала бы ту, которая находилась бы под моим надзором, как саму себя, только бы она ценила это.

Видя, что пронзительное пение птицы не прекращается, она подошла к клетке и протянула свой белый палец птице с таким милым и ласковым движением губ, которого никогда не видела маленькая Джерелдина с голубыми глазками.

Сильвестер снова вспомнил о маленькой Джерелдине; снег всегда напоминал ему о ней и о ее невинном вопросе, не для забавы ли маленьких детей Бог посылает такие большие хлопья снега.

– Я даю тебе полную свободу, – продолжал он.

Мистрис Сильвестер отвлекла свое внимание от птицы и бросила на мужа проницательный взгляд, который вызвал бы его удивление, если бы ему удалось перехватить его. Но он стоял к ней спиной, а в небрежном и томном тоне, которым она ему ответила, не было ничего такого, что заставило бы его повернуть голову.

– Я вижу, что тебе будет приятно, если я возьму к себе эту девочку, но…

Она замолчала, лаская птицу, между тем как муж с нетерпением барабанил пальцами по стеклу.

– Я должна поговорить с ней, прежде чем решу, может ли она остаться у нас, – продолжала она, и повернувшись к зеркалу добавила – Эдвард, пожалуйста, подай мне шаль.

Он хотел было поцеловать белоснежную шею, набрасывая на плечи шаль, которую взял с кресла. Но это не понравилось бы этой спокойной и томной красавице, которая не любила слишком открытую дань своим прелестям и сохраняла свои ласки для своей птицы. Кроме того, это имело бы вид благодарности, а благодарность была бы неуместна к жене, изъявившей согласие на его предложение принять ее родственницу в его дом.

– Она может приехать уже завтра, – заключила она, когда, довольная наконец каждым бантиком, с необыкновенным изяществом выходила из комнаты.

– Прием у мистрис Китредж будет через неделю, и мне хочется посмотреть, какой вид будет иметь черноволосая красавица с белым цветом лица в платье нынешнего нового гелиотропного цвета.

Итак, победа одержана, потому что мистрис Сильвестер при всем своем наружном равнодушии никогда не отказывалась от принятого решения.

Когда он представлял себе, что скоро в этой самой комнате, бывшей свидетельницей стольких тайных страданий, скоро раздадутся шаги чистого и невинного ребенка, он чувствовал нежность к жене, исполнившей его заветное желание.

И подойдя к ее туалетному столику, он положил между драгоценностями дорогое кольцо, купленное им у старого друга, остро нуждавшегося в деньгах.

Если бы он знал, что она уступила его желанию из смутного чувства раскаяния за те разочарования, какие она так часто ему доставляла, возможно он повременил со своим щедрым подарком.

– Я ожидаю мою молоденькую кузину; она проведет здесь зиму и завершит свое образование.

Это были первые слова, услышанные им, когда час спустя он вошел в гостиную, где жена его занимала гостей, которые, из-за желания увидеть заново меблированную гостиную мистрис Сильвестер, не побоялись снега и прибыли на званый ужин.

– Надеюсь, что вы с ней подружитесь, – продолжала жена, обращаясь к миловидной девушке, стоявшей рядом с ней.

Желая увидеть, какую подругу жена его несколько преждевременно приготовила для Поолы, он торопливо подошел ближе и увидел маленькую девушку с каштановыми волосами, робкий взгляд которой и несколько детский ротик составляли поразительный контраст с достоинством, с которым она держала свою маленькую головку и всю свою маленькую особу.

– Мисс Стьюйвесант, позвольте представить вас моему мужу! – произнес мелодичный голос его жены.

Удивившись, что слышит имя, несколько минут тому назад занимавшее главное место в его мыслях, он вежливо поклонился и спросил, не имеет ли удовольствие говорить с дочерью Седдюса Стьюивесанта?

– Если это доставит вам особенное удовольствие, я отвечу да, – сказала маленькая мисс с улыбкой, осветившей все ее лицо. – Вы знакомы с моим отцом?

– Немного найдется банкиров, не имеющих этого удовольствия, – ответил он. – Я особенно счастлив видеть его дочь в моем доме.

Что-то в его тоне и зорких взглядах, которые он бросал на молоденькое личико, отличавшееся необыкновенным очарованием, удивило его жену.

– Мисс Стьюйвесант была в карете с мистрис Фицджеральд, – сказала хозяйка с достоинством, которое умела принимать в нужный момент, – я боюсь, что если бы не это обстоятельство, то мы не имели бы удовольствия видеть ее у нас.

И с тем редким тактом, которым она обладала в совершенстве, как и всем, что касалось светской жизни, она оставила магната Волской улицы разговаривать с дочерью человека, которого знали все нью-йоркские банкиры, и поспешила присоединиться к группе дам, рассуждавших о гончарном искусстве.

Сильвестер последовал за нею глазами; он никогда не видел ее такой возбужденной. Возможно предстоящий приезд Поолы так подействовал на нее? Взволнованный этой мыслью, он обернулся к маленькой мисс, стоявшей возле него. Она смотрела пристально и задумчиво на гравюру Дюбюфа «Блудный сын», украшавшую стену над ее головой. Что-то в ее лице заставило его спросить:

– Это ваша любимая картина?

Она улыбнулась и кивнула своей маленькой нежной головкой.

– Да, сэр, но я смотрела не столько на картину, сколько на лицо этой черноволосой девушки с таким задумчивым выражением в глазах. Она не похожа на остальных. Внешне она находится перед нами, но ее сердце и душа в какой-то другой стране или брошенном доме, который напоминает ей музыка, звучащая возле нее. У этой девушки душа выше окружающих; а лицо для меня необыкновенно патетично. В тайной глубине своего существа она сохраняет воспоминание или сожаление, отчуждающее ее от света и делающее некоторые минуты в ее жизни почти священными.

– Вы смотрите в самую глубь, – сказал Сильвестер, глядя на девушку с интересом. – Вы, может быть, видите более, чем живописец намеревался изобразить.

– Нет-нет, может быть, более, чем выражает гравюра, но не более намерения художника. Я видела оригинал, здесь на выставке, если вы помните. Я была тогда ребенком, но никогда не забывала лица этой девушки. Оно было для меня выразительнее всех остальных, может быть, потому, что я так уважаю сдержанность в тех, кто хранит в сердце или великое горе, или великую надежду.

Взгляд, обращенный к ней, чрезвычайно смягчился.

– Вы верите великим надеждам? – сказал он.

Маленькая мисс как будто выросла, а лицо ее было почти прекрасно.

– Что же за жизнь была бы без них? – ответила она.

– Это правда, – сказал Сильвестер и, вступив с ней в разговор, удивился, как такая молоденькая девушка могла быть так необыкновенно сведуща и так умела себя держать. «Хорошеньких девушек полно, думал он, но я должен буду изменить мое мнение о них, если встречу еще несколько таких умных и сердечных как эта»

Лицо его сделалось так светло и голос так весел, что со всех сторон комнаты дамы собрались послушать, что же молчаливая мисс Стьюйвесант сказала серьезному хозяину дома, что вызвало у него такой веселы смех и радостную улыбку.

– Прием, хоть и небольшой, получился самым приятным за весь сезон, – объявила мистрис Сильвестер, когда уехал последний экипаж и она с мужем стояла в ярко освещенной библиотеке, рассматривая новый редкой и старинной работы шкап, поставленный в этот день на почетном месте, под портретом хозяйки.

– Ты была, как всегда на высоте, Уона, – заметил ей муж.

– Это был мой триумф, первый раз в нашем доме была Стьюйвесант, – прошептала она.

– Что! – воскликнул он, обернувшись к ней с раздражением, он был горд и не признавал никого выше себя в общественном отношении. – Разве ты считаешь себя выскочкой, если радуешься присутствию в твоем доме кого бы то ни было?

– Мне показалось, – ответила она, несколько обидевшись, – что ты сам выказал необыкновенное удовольствие, когда она была представлена тебе.

– Это может быть; я был рад видеть ее здесь, потому что ее отец один из самых влиятельных директоров в банке, в котором я скоро надеюсь стать президентом.

Он думал этим известием доставить жене особенное удовольствие, и действительно, оно загладило маленькую размолвку, возникшую в начале разговора. После торопливых расспросов, взаимных супружеских поздравлений обрадованная жена оставила мужа гасить свечи, а сама отправилась наверх угощать любопытную Серу свежими сплетнями.

А муж ее постоял несколько минут на том месте, где она оставила его, рассеянно глядя на великолепную анфиладу, находившуюся перед ним, до дальнего зеркала щегольской гостиной, думая, может быть, с гордостью о том, как скоро достиг он богатства и видного положения и в деловом и в общественном свете. Потом с торопливым движением и вздохом, которого не могли бы, кажется, вызвать его настоящие надежды, он погасил свечи, так что стало темно, и только слабый свет из передней показывал очертания мебели и высокую фигуру хозяина, стоявшего посреди комнаты, прижав руки ко лбу с горестью и отчаянием.

– Да, – шептал он, – человек ничего не может забыть.

Потом твердыми и спокойными шагами поднялся он на винтовую лестницу и, не останавливаясь, не оглядываясь, дошел до самого верхнего этажа, вынул из кармана ключ, отпер дверь, вошел и запер ее за собою. Это его кабинет, или приют, комната, скрытая от глаз, в которую никому не дозволено входить, тайна дома и для слуг, и для любопытной хозяйки. Что он там делает, не знает никто, но в эту ночь, если бы кто-нибудь полюбопытствовал послушать, то не услышал бы ничего, кроме скрипа пера. Он писал мисс Белинде, что в назначаемый им день он приедет за Поолой.

XII. Мисс Белинда выдвигает условия

Мисс Белинду несколько удивило предложение Сильвестра взять Поолу к себе. Она не ожидала такого результата от своих усилий; она надеялась только, что Поолу, может быть, поместят года на два в какой-нибудь хороший пансион. Она даже не совсем была довольна оборотом дела. По всему, что она слышала, ее племянница Уона была женщина легкомысленная, чтобы не сказать более, а у Поолы душа была слишком возвышенна и ее не следовало подвергать вредному влиянию пустого общества.

– Мы должны подумать дважды, – сказала она с горечью мисс Эбби, которая, напротив, была полна самых ребяческих надежд относительно результата, который внутренне приписывала своей искусной беседе с Сильвестером.

Однако, несмотря на свои сомнения, мисс Белинда начала делать необходимые приготовления. А для Поолы мысль увидеть большой город с дорогим другом, образ которого с раннего детства соединялся в ее душе со всеми понятиями о благородстве и великодушии, была не только радостной, но и вдохновительной. Конечно, она любила старушек, жертвовавших своими удобствами для се счастья. Но была затронута струна, которая лежит глубже признательности, и как ни был дорог ей милый старый дом, она не могла устоять от очарования слов, произнесенных глубоким выразительным голосом: «Дитя мое!», и ни одно место, даже самая волшебная страна, не казалось так привлекательно ее фантазии, как тот неизвестный дом, где вместе с кузиной Уоной она будет придумывать, как вызвать улыбку на грустных устах его хозяина.

Когда в назначенный день Сильвестер явился во второй раз в гротвельский коттедж, он нашел Поолу в восторге, мисс Эбби в радостных слезах, а мисс Белинду безмолвной и строгой.

Приписав это весьма естественному сожалению от разлуки с Поолой, он стал готовиться к отъезду, нисколько не подозревая ее настоящего душевного настроения, и это продолжалось до тех пор, пока она не сказала ему вечером после раннего чая, предварительно выслав Поолу из комнаты:

– Я желаю поговорить с вами, сэр, прежде чем вы увезете от меня предмет моих попечений и забот.

Он повернулся к ней с внезапным беспокойством и встретил ее твердый взгляд.

– Правила нашей жизни были очень просты, – продолжала она таким тоном, который принимала в те минуты, когда не была расположена ни к каким уступкам, – выполнять домашние обязанности, любить Бога и приносить пользу нашим ближним. Поола была воспитана в уважении к этим правилам простоты и чести. Что будет с этой невинной душой в вашем веселом городе с его пустыми удовольствиями и снисходительным взглядом на твердые устои жизни, мистер Сильвестер?

– Город – это громадный котел, в котором смешаны и добро, и зло, – ответил он твердо, но с каким-то затаенным волнением в голосе, которое не укрылось от проницательной старушки. Поола увидит, как больше дурного, так и добродетелей, чем если бы осталась в этом городке одна с природой, которую она так любит. Древо познания приносит два плода, мисс Белинда; разве это заставит вас не допускать к его ветвям эту девочку?

– Нет, сэр; я не так слабоумна, чтобы держать девочку на привязи, но я и не так неосторожна, чтобы пустить ее в неведомое море без кормчего. Ваша жена, – она замолчала и пристально посмотрела на него, Ваша жена, Уона моя родная племянница, – продолжала она, понизив голос, – и я считаю себя вправе говорить свободно о ней. Можно ли ей доверить присматривать за молодой девушкой, вступающей в новую жизнь? Я слышала, что она слишком увлечена светскими развлечениями.

Сильвестер покраснел, но, чувствуя, что от этой женщины правду скрыть трудно, ответил чистосердечно:

– Она такая же, какой была до замужества. Если она слишком любит свет, ее можно извинить, с самого рождения свет усыпал розами ее путь.

– Гм! – произнесла энергичная старуха.

Потом, опять сурово глядя в огонь, она продолжала:

– Еще один вопрос, мистер Сильвестер. Из искреннего ли участия к Пооле моя племянница соглашается взять ее к себе на неопределенное время? Я знаю, что это вопрос щекотливый, но теперь не время выбирать слова.

– Мисс Белинда, – ответил он, и голос его был тверд, хотя пальцы, лежавшие на ручке кресла, слегка дрожали, – я постараюсь забыть на минуту, что она моя жена, и откровенно признаюсь вам, что такой побудительной причины, какая заслужила бы ваше одобрение, нельзя ожидать от женщины, никогда вполне не сознававшей торжественную ответственность, налагаемую жизнью. Я не сомневаюсь, что она будет добра к Пооле, даже очень может быть, что она примет искреннее участие в ее жизни, но, чтобы она могла занять ваше место наставницы, этого я не ожидаю от нее и не считаю себя вправе подавать такую надежду вам.

Взгляд, брошенный на него мисс Белиндой, был далеко не добрым.

– А между тем, – сказала она, – вы увозите от меня мою любимицу, чтобы подвергнуть ее влиянию, которое наверняка не будет полезным для нее. Мистер Сильвестер, вы видели всю эту городскую светскую жизнь без прикрас, берете ли вы на себя смелость взять ту Поолу, которую вы видели, из атмосферы чистоты и невинности, в которой она выросла, и отправить ее в мир вседозволенности и суеты? Понимаете ли, вы все возможные риски и последствия этого поступка?

Как будто электрический удар сотряс его изнутри.

Сильвестер торопливо встал и отошел к окну. Это было его любимое прибежище в минуты недоумения или сомнения.

– Мисс Белинда, – начал он и остановился, глядя на горы, в которых прошло все его детство, – я понимаю ваши чувства, заставляющие вас говорить подобным образом, и уважаю их, но… – тут его язык опять онемел, то убеждающее красноречие, за которое его так ценили друзья и партнеры по бизнесу вдруг куда-то исчезло. Судьба Поолы также не безразлична и мне. Вы знаете, что мы потеряли дочь, и я надеялся, тут он отошел от окна и приблизился к мисс Белинде, – предоставить Пооле не только роскошный дом и образование, соответствующее ее выдающимся способностям, но и стать для нее семьей. А теперь… Он не закончил фразы и начал ходить по комнате.

Глаза мисс Белинды, светло-серого цвета, совсем некрасивые, но чрезвычайно выразительные, обратились от огня, горевшего в камине, на его лицо, и слезы искренней признательности навернулись на них.

– Я никогда не думала, – сказала она, чтобы у вас такие серьезные намерения. Иначе я сразу же выразила бы мои опасения. Чувство, о котором вы говорите, я легко могу понять. Однако…

Он прекратил свою торопливую прогулку по комнате и заговорил:

– Мисс Белинда, – сказал он, – я уверен, что моральные качества Поолы не могут пострадать в какой бы то ни было атмосфере. Она не дитя, мисс Белинда, хотя мы называем ее так. Правила, внушенные вами, не так слабы, чтобы разлетаться от первого дуновения ветра.

Он замолчал, как бы взвешивая все еще раз, потом крепко сжал губы, и последние признаки нерешимости исчезли с его лица. Сев возле мисс Белинды, он прямо взглянул ей в глаза, и в первый раз она поняла, какой властностью обладает этот человек.

– Мисс Белинда, – сказал он, – я даю вам слово, что вы по-прежнему будете принимать непосредственное участие в дальнейшей судьбе Поолы. Она поедет со мной в город и станет для нас с женой любимой дочерью. Но я настаиваю на том, чтобы она была откровенна с вами обо всем, что касается ее жизни в моем доме, и в тот момент, когда вы увидите перемену в ее чистой и прямой душе, вы можете потребовать ее немедленного возвращения, и, если бы даже это вырвало сердце из моей груди, я отправлю ее к вам без всяких расспросов и уговоров, даю вам слово джентльмена и христианина. Довольно этого для вас?

– Вполне, сэр. Никто не может требовать большего, – ответила мисс Белинда нетвердым голосом.

– Я прошу вас, чтобы вы приказали Пооле не скрывать от вас ничего, происходящего с ней, пока я буду стараться занять место отца в ее сердце.

– С таким серьезным человеком, как вы, – сказала она, – я думаю, что могу отпустить мою любимицу в любое общество, даже в то, которое так боготворит Уона. Человек, умеющий так владеть собой будет надежным во всем.

Он молча поклонился ей.

Прошел час. Огонь ярко горел в камине, освещая чучела птиц и старинные портреты, которыми были украшены стены, а более всего наклоненную голову Поолы, сидевшей на скамеечке у камина и смотревшей то на погасавшее, то на вспыхивавшее пламя.

Она уложила свой маленький чемодан, простилась со всеми друзьями и теперь сидела и думала о новой жизни, открывавшейся перед ней. Мысли были приятные, как показывала улыбка, мелькавшая на ее губах.

Сильвестер наблюдал за Поолой и сердце его замирало, так он боялся не оправдать надежд девушки, которые она по всей видимости возлагала на свою новую жизнь. «Молодые крылышки думают распахнуться на свободе, – размышлял он, – между тем как они попадут в позолоченную клетку».

Он был так молчалив и грустен, что Поола вдруг встала и села возле него.

– Вы, кажется, устали, – прошептала она с участием, придвигая к нему свой стул.

Много лет уже не слыхал он такого теплого сочувствия ни от кого.

– Я заработался последние несколько месяцев. Скоро я приду в себя. А вы, о чем думали, Поола? – спросил он.

– Я думала о том, что ждет меня в громадном мире, который вы называете городом. Я увижу прелестные лица и благородные формы. Я буду слушать музыку, отголосок которой доходил до меня в рыдании реки и вздохах сосен, но звуки которой во всей ее красоте и силе я никогда не слышала даже во сне. Я увижу знаменитых мужчин и замечательных женщин, увижу жизнь во всей ее полноте, как видела природу во всем ее могуществе, и сердце мое успокоится наконец.

Сильвестер глубоко вздохнул, и глаза его загорелись ярким блеском.

– Вы ожидаете слишком многого, – сказал он, – а не думали вы о том, что жизнь в большом городе, с ее суетой и постоянным соперничеством, может быть часто мелочна и непредсказуема, несмотря на все свои прекрасные стороны.

– Всякая жизнь имеет свою обратную сторону, – произнесла Поола с лукавой улыбкой. – Орел, рассекающий грозовые тучи, должен иногда останавливаться, чтобы почистить свои крылья. Мне было бы жаль выкинуть из жизни мелочи. Даже мы с вами сейчас несмотря на этот чудный закат должны накрывать стол к ужину.

– Но светские обычаи, Поола, – возразил Сильвестер, скрывая удивление, вызванное в нем зрелостью ума, выказанного этой простой дочерью природы. Светские обычаи и правила – это неумолимая сила, управляющая душой женщин, которые неожиданное оказываются пленницами моды, думали ли вы о ней и о требованиях, предъявляемых ею? – Да, иногда, – ответила она с той же лукавой улыбкой, – когда я надеваю шляпку, сделанную тетушкой Эбби по фасону бабушкиной. Мода – это упрямая мачеха, которой, мне кажется, не так трудно повиноваться, как сопротивляться. Не думаю, чтобы я ссорилась с модой, если она обещает мне не накладывать рук на мою душу.

– Но если она потребует от вас всего, тогда что?

– Я вспомню, что нахожусь в стране демократических принципов, – засмеялась она, – и попрошу избавить меня от исполнения требований самовластия.

– Вы научились этому от мисс Белинды, – сказал Сильвестер, – она также не любит никаких деспотических мер.

Потом с серьезным видом он наклонился к молодой девушке и спросил:

– Знаете ли вы, что вы очень хороши собой, Поола?

Она покраснела, посмотрела на него с удивлением и потупила голову.

– Мне говорили, что я похожа на моего отца, – сказала она, – и я знаю, что этим мне хотели оказать большую любезность.

Дитя мое, – продолжал он с кроткой настойчивостью. – Господь дал вам великий и чудный дар, сокровище, ценность которого вы сами не знаете. Я говорю это вам, во-первых, потому, что ценю вашу красоту как нечто священное и чистое, а во-вторых, потому что вы едете туда, где услышите льстивые слова, которые иногда будут оскорблять ваш слух, если не станете носить в душе какой-нибудь талисман, чтобы противодействовать им.

– Я понимаю, – сказала она, – что вы хотите сказать. – Я буду помнить, что самая привлекательная красота не значит ничего без чистой души и доброго сердца.