Читать книгу "Все хорошие люди, или Рыльце в пушку"

– Эта их горничная про жилет даже не упомянула! Ты заметил? – зашептал в ответ Купря.

– Ну так и брось его где-нибудь в мусор или оставь в трактире. А запонки все же верни. Или знаешь лучше что? Отнеси их завтра в полицию и скажи, что нашел на улице и сразу вспомнил рассказ полковника.

– Ой, нет, на это я не решусь. Как-то слишком неестественно будет, неправдоподобно, – замотал головой Иван Никитич.

– Что ж, ты писатель, тебе виднее, – проговорил Тойво. – И знаешь ещё что, Иван, прошу тебя, не упоминай меня в участке. Ты знаешь, я не люблю впутываться в чужие дела. Сошлись на полковника, скажи, что это он догадался по поводу витрины и ключей. Ему больше поверят, чем финскому художнику.

– Постой-ка, а ты разве не пойдешь со мной в полицейский участок?

– Да ты, Иван Никитич, и правда, совсем не слушал, что говорили за столом, – упрекнул Тойво. – Мне ведь Амалия Витальевна дала другое поручение. Я завтра утром отправлюсь к ложно обвиненному Носовичу. Надо его подбодрить, да и развлечь. Я покажу ему город, а следующим вечером все – Носович, Вайскопфы и ты, мой дорогой друг, вместе с Лидией Прокофьевной – приглашены ко мне в гости.

– Вот почему тебе, Тойво, достались такие приятные обязанности: гулять и принимать гостей, а мне завтра потеть в полицейском участке?

– Что ж, зато можешь утешаться тем, что в полицию ты пойдешь не как мелкий воришка – по словам Вайскопфа выходит, что неловкий и неудачливый – а все-таки как почетный горожанин, желающий посодействовать следствию. А потом, глядишь, и напишешь на основании своих впечатлений недурную повесть для Свирина, – подбодрил друга Тойво. По его голосу было слышно, как все это его забавляет.

– Экая все же запутанная история получается!

Глава 6,

из которой мы узнаем, что думает кухарка и кого еще арестовал пристав

На утро Иван Никитич велел подать на завтрак яичницу и сам отправился с Маланьей в курятник. Он любил своих птиц, многих из которых самолично приобрел, да не просто на рынке, а по объявлению, выбирая породистых, необычных кур. Ему нравилась их веселая суета и жизнерадостное квохтанье. Курочки были у Ивана Никитича разнообразные: с хохолками и без, с обычными и с оперенными ножками, крупные и поменьше, белые и пестрые.

– Что-то есть в этом жизнеутверждающее, вы не находите? – любил он спрашивать гостей, забавляясь тем, как непривычные к деревенскому хозяйству городские жители дивятся, а иногда даже пугаются выпущенных свободно гулять по участку кур.

Пока Маланья собирала в корзинку свежие яйца, Купря с удовольствием поднял на руки пеструю орловскую несушку и стал гладить её прохладные шелковые перья. Птица доверчиво взглядывала на человека янтарным глазиком, поворачивала голову то так, то этак, как будто чувствовала, что хозяин ею любуется.

– Да знаешь что, Маланья, добавь ещё в яичницу свежего лучка, – наставлял Купря кухарку. – Я видел, там на грядке у дома он уже вовсю взошел.

– Я-то, барин, добавлю. Как скажете, так и сделаю. Да вот только Соня с Лизонькой есть лук не станут, – отвечала кухарка, решительно отгоняя недовольного вторжением в загон петуха. – Вы как будто не знаете, что они лука не любят.

– А ты сделай сразу на двух сковородах, – придумал Иван Никитич. – Одну с луком, а другую на молоке. Молоко-то принесли сегодня?

– Молоко-то принесли, а вот муки совсем не осталось. Мне бы за мукой надо в лавку сходить.

– А что же ты вчера не купила? Мне Лидия Прокофьевна говорила, что вчера тебе полтора рубля давала и ты ходила за покупками.

– Так то ж я разве за мукой ходила? Постного масла барыня велела принести, это на 27 копеек, да фунт сливочного на 30, а еще сахару надобно было купить. Спросите вон у Лидии Прокофьевны, она сама видит, что в хозяйстве нужно, и цены знает. А то вы так говорите, как будто я сама этот сахар ем.

– Да что ты, Маланья, опять придумываешь, лишь бы поворчать. Ни про какой сахар сейчас и речи не было! Ты скажи-ка лучше, что на рынке слышно про ограбление музея? Не говорят ли в городе чего об этом происшествии? – поинтересовался Купря.

– Как же не говорят? – с готовностью откликнулась Маланья. – Только про это все и говорят!

– Правда? И что же люди думают по этому поводу?

– Да ясное дело, – Маланья выпрямилась, решительным жестом оправила складки ткани на широкой груди, подбоченилась и припечатала:

– Это Яшка Васьков золото украл!

– Какой Яшка Васьков? Кто это еще такой?

– А вы будто не знаете! Тот, у которого дом рядом с музеем стоит. Вы же сами вчера к нему в гости ходили, а теперь прикидываетесь, будто не знаете.

– Это Яков Вайскопф что ли? Да что за околесицу ты несешь, Маланья? Даже фамилию правильно понять не умеешь, но зато с обвинениями-то как торопишься! – Купря от удивления выпустил несушку из рук. Она испугалась, шумно захлопала крыльями, слетая на землю и суетливо побежала к остальным птицам.

– Знамо дело: он золото украл. Он и его Амалька. Он-то в музее почитай за хозяина. Что захочет там, то и возьмет, ему никто и слова не скажет.

– Да зачем ему это, ты подумай! Неужели так о нем говорят? Вот ведь неблагодарный народишко! Это ведь Вайскопфы добились того, чтобы золото в городе осталось, чтоб его в столицу не увезли. Он самолично здесь музей открыл. Он о новом названии для города перед самим государем императором хлопотал. Так бы и жили мы в Черезболотинске, если бы не полковник. А теперь мы на всю державу знаменитый Золотболотинск. И это все его заслуга!