Текст книги "Дневник Эда"

Впрочем, это не продлилось долго. Трагизм ситуации улетучивался по мере того, как высыхала новая краска. Уже через пару дней я подумал, что не так уж и плохо всё это выглядит, а ещё через неделю радовался тому, что моей любимой горке (она же корабль, она же гора, она же остров) дали новую, солнечную возможность перевоплотиться. Приспособился, одним словом. Когда цвет конструкции в очередной раз изменили пару лет спустя, никто почти не удивился. «Зеленый? Как интересно», – думал я, шагая мимо.

На тот момент меня куда больше интересовали приставки и всякий китайский хлам, вроде «тамагочи», а на детскую площадку я забредал довольно редко, да и то не по доброй воле. Папа, обеспокоенный моим затворническим образом жизни, всячески пытался сделать так, чтобы «ребёнок больше дышал свежим воздухом» (на тот период он и в самом деле был свежим, даже в Москве). Я не был в восторге от подобных идей, но звонкий подзатыльник или временная конфискация шнура от «Денди» служили неплохой мотивацией прислушаться к советам отца.

Очередное перевоплощение долго оставалось незамеченным. Теперь у меня были совершенно другие увлечения, и проводить время на горке было чуть ли не постыдным занятием, уделом сопляков из детского сада. Окрасившаяся в синеву горка показалась мне одинокой и печальной, когда однажды утром я бросил случайный взгляд в её сторону. Именно в тот день я стал самостоятельным, впервые отправившись в школу в гордом одиночестве, без моих вечных конвоиров, работавших посменно (папа и мачеха).

Тогда я ужасно гордился собой, и мне совершенно не было дела до дурацкой горки. Теперь же мне кажется, что её цвета менялись очень символично, демонстрируя то, каким метаморфозам подвергалось моё отношение ко всем атрибутам детства (неуклонно я терял интерес к тем местам, куда раньше бежал сломя голову). Сейчас мне немного стыдно перед теми вещами и предметами. Хотя уверен, что всё закономерно. В конце концов, все мы через это проходим, и у каждого в жизни случается тот самый день, когда в последний раз идёшь на горку.

Нет, конечно же, я посещал детскую площадку и после, но уже с совершенно другой компанией и абсолютно с иными целями. С наступлением темноты, когда дети и «сторожевые церберы» (так мы называли местных пенсионерок, контролирующих двор и все близлежащие территории) расходились по домам, на улицу выходили мы, шпана, дикая и крикливая свора оболтусов в спортивных костюмах.

Наших лиц ещё не касались бритвенные станки, но в зубах уже красовались сигареты – преимущественно те, что мы воровали у отцов или отчимов. Тогда казалось, что в целом мире нет никого круче нас, хулиганов, нахально захватывающих детские карусели, плюющихся шелухой от семечек и распивающих дешёвое пиво, купленное на деньги, заботливо подаренные бабушкой или дедушкой по случаю очередного праздника.

Помню, как однажды решил повыпендриваться перед ребятами, стащив отцовский складной нож, которым на сальной деревянной ручке этой самой горки вырезал что-то очень примитивное и банальное, если ничего не путаю: «Э. был здесь!» Интересно, сохранилась ли эта надпись? Опустившись на колени, я пристально разглядывал перила. «Да-да, это было где-то здесь, но где именно? Ах, вот же! Замусолилась и забилась грязью, но всё ещё на месте!» – едва слышно произнёс я, нащупав подушечками пальцев следы своего спонтанного вандализма. На какой-то момент я даже забыл, что нахожусь не в родном дворе, а в глубинах собственного подсознания. Это неудивительно, поддаться иллюзии тут было довольно просто.

За те мгновения, что я провёл на горке, мир вокруг изменился до неузнаваемости. Точно десятки умпа-лумп перестроили его, пока я пребывал в забвении. Знакомый двор, дом, в котором я жил, палисадник, где воровал сливы, и даже она, полноценная детская площадка, в центре которой мне пришлось оказаться. Какое удивительное сходство с реальностью – за одним лишь исключением! Всё в этом месте было пропитано каким-то тягостным чувством одиночества, чего не было и быть не могло на самом деле. Особенно в те годы, когда я был ребенком.

– Ты быстро учишься управлять здешней реальностью! – воскликнул Эрик, о существовании которого я почти успел забыть.

– О да! Я же говорил тебе, что я способный! Мы уже на месте?

– Не совсем. Думаю, что ты бы сразу это понял. В любом случае уже недалеко.

В один прыжок опустившись на землю, я отряхнул ладони, и мы с Карловичем продолжили движение «на север» в поисках ответов… Вот только на какие вопросы – я уже забыл, да помнил ли когда-то? «Да уж, вся эта муть с воспоминаниями превращает меня в ужасного меланхолика», – мелькнуло в голове. Странно, мне совершенно не хотелось делиться своими впечатлениями и переживаниями с попутчиком. Может быть, так сказывается общение с Э.К. (его немногословность порой заразительна), а может быть, сегодня было задето нечто предельно личное… Уверен, что «прошлый я» сейчас бы с ума сходил, заваливая Эрика тоннами вопросов. В этом и была моя суть до недавнего времени…

Теперь же все процессы развивались во внутреннем пространстве, не выплёскиваясь при этом наружу. Знакомые пейзажи пробуждали что-то странное в сердце. Щемящее чувство ностальгии, прямо как во время прослушивания песни «Городок» в исполнении Анжелики Варум. С каждым шагом я всё яснее припоминал детские годы, а параллельно этому мир вокруг становился чётче и знакомее (есть вообще такое слово?).

Наконец до меня дошло, куда мы направляемся. Ну конечно! В сторону любимой семьдесят восьмой школы, в которой меня пытали учили уму-разуму одиннадцать долгих лет. Логично! Альма-матер, в стенах которой я получал ответы на все вопросы, источник знаний, из которого мне предстоит испить ещё разок. Может быть, истина поджидает меня в библиотеке? Было бы забавно найти там книгу, в которой подробно описаны все мои жизни, включая ту самую! Уверен, что так и есть, ведь…

– Хочешь конфету, сынок? – резко скрипнул старушечий голос.

Ничего не подозревая, я повернулся на звук и застыл в исступлении… Что-то внутри испуганно сжалось в большой ледяной комок и в следующую секунду сорвалось вниз, отчего по телу побежали мурашки. Я заставил себя подойти чуть ближе, дабы убедиться в том, что мне не показалось… Не показалось! Прямо передо мной сидела она, бабушка Варя – добрая, всеми любимая соседка и самый большой страх моего детства одновременно.

То, что произошло тогда, около двадцати лет назад, долго преследовало меня, каждый раз поджидая в закоулках кошмарных снов, от которых не было спасения. Три месяца я безвылазно сидел дома, пытаясь противостоять паническим атакам, что безжалостно уничтожали меня каждый раз, когда нужно было выйти на улицу или остаться в одиночестве. Пару раз я чуть было не сорвался в бездну сумасшествия, однажды даже пытался покончить с собой, не справившись с очередным приступом. Без преувеличения могу сказать, что прошёл, а точнее, прополз каждый из девяти кругов ада, перед тем как вернуться к нормальной (насколько это было возможно в моём случае) жизни…

В лихие девяностые немногие знали о существовании психологов, помогающих справляться с душевными травмами, а те, что знали, считали это блажью и прихотью богатых американцев из голливудских фильмов. Как можно догадаться, всем своим демонам я противостоял в одиночку. Конечно же, семья была рядом и делала всё, чтобы я поскорее оправился от пережитого шока, но боюсь, что они недооценивали масштабы катастрофы. Ужасно не хотелось делить с ними ту опустошающую боль, поэтому всё, что творилось в моей голове на тот момент, в ней же и оставалось…

Тебе, мой воображаемый собеседник, наверняка интересно узнать, что же такого произошло и при чём тут милая старушка, в гостях у которой я провёл чуть ли не половину своего детства. Что же, если мне по какой-то причине нужно пережить это снова, в деталях восстановив случившийся кошмар, – я готов…

Начать, полагаю, стоит с небольшой предыстории. Всё началось в далёком 1995 году, если не ошибаюсь, в самом начале лета, в июне. Именно тогда, после развода с мамой, мой чудак отец решил начать жизнь с чистого листа. Оставив бывшей жене всё, что было нажито непосильным трудом, он засобирался в Москву, взяв при этом совсем немного: документы, две пары джинсов… и меня в придачу.

Не могу сказать, что в полной мере осознавал происходящее, но уже тогда я чувствовал, что больше не вернусь в Грузию. И даже несмотря на то, что мама, целуя на прощание, слёзно уверяла меня в том, что через месяц-другой мы снова будем вместе, я всё прекрасно понимал и не питал иллюзий на этот счет.

Помню, как решил запомнить её такой, какой она была в момент расставания: молодой, красивой, с горящими глазами… Нет, не подумайте, она не умерла! У неё всё хорошо, по крайней мере к такому выводу можно прийти, пролистав все три миллиона фотографий на её страничке в «Одноклассниках». Новая семья, новые дети, новый цвет волос… Даже странно, что когда-то мы были родными людьми.

Не могу сказать, что совершенно не скучал по ней, как и любой ребенок, я нежно любил маму. Но когда меня спросили: «С кем ты хочешь остаться?» – я без лишних колебаний ответил: «С папой!» – а мама оказалась не против.

Сожалел ли я об этом решении? Никогда. Во-первых, своим детским умом я рассудил так: мама одна не пропадёт, готовить она умеет, гладить одежду тоже, а вот о папе должен кто-то позаботиться! Во-вторых, даже когда в нашей скромной ячейке общества всё было хорошо, я не мог отделаться от чувства, что однажды мы с папой останемся одни. Помню даже, как подошёл к нему с вопросом: «А когда мама от нас уйдёт?» – чем поверг в шок и недоумение обоих родителей. Не помню, что мне тогда ответили, но довольно скоро моё предчувствие сбылось… Правда, ушла не мама, а мы, и не ушли, а улетели на самолёте.

До сих пор перед глазами стоит картина, возникшая в иллюминаторе: милые сердцу пейзажи, горы и леса, реки и зелёные поля, всё это постепенно уменьшалось и неторопливо стекалось к линии горизонта. Тогда я собой очень гордился, ведь, покидая родные края, не проронил и слезинки! Даже когда папа открыл мне всю правду о своих планах на будущее, не подразумевавших воссоединения с дэ (так я звал маму).

Такой уж он человек – не верит, что в жизни есть ситуации, когда обман – это спасение. «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, сынок!» – не уставал повторять он, и эта фраза надёжным шурупом вкрутилась мне в голову. Сейчас даже смешно вспоминать, но, выслушав признание, пятилетний я похлопал его по плечу и сказал: «Ничего, справимся!» От умиления папа расчувствовался: «Совсем взрослый стал, настоящий мужик», – мягко сказал он, взъерошив мои кудри и едва сдерживая слезы в раскрасневшихся глазах.

Нет, конечно, у меня тоже была куча поводов разреветься и тогда, и в последующие годы. Чего греха таить, я до сих пор уличаю себя в постыдном желании «распустить нюни», случись что ужасное или, наоборот, совершенно прекрасное (видимо, всё-таки не выплакал свою норму в детстве, а потому до сих пор ужасно сентиментален). Но тогда, два десятка лет назад, всё было иначе. С каким-то невероятным упорством я повторял себе: «Не реви, нельзя, папа расстроится, а ему без того тяжело».

Так мы оказались в незнакомой стране России, да не где-нибудь, а в самом её сердце, златоглавой столице, прекрасной Москве. Опущу, пожалуй, все подробности наших скитаний по съёмным квартирам в первые три месяца той самой новой жизни – всё это абсолютно неинтересно и не имеет отношения к истории… Лучше перейду к сути.

Помню, как после очередного вынужденного переезда мы поселились в обычной московской пятиэтажке, в районе станции метро ВДНХ. Уже через год (спасибо дедушке) папа выкупил это жильё у хозяина, и мы вздохнули с облегчением: больше не бездомные! Тогда казалось, что мы живём в самом настоящем небоскрёбе, что неудивительно после наших-то двух– и трёхэтажных халуп на родине всех горцев.

С соседями по лестничной клетке несказанно повезло – никаких алкашей или шумных многодетных семей. По странному стечению обстоятельств нас окружали милейшие дедулечки и бабулечки. Конечно, их доверие нам пришлось заслужить, поначалу они весьма настороженно относились к новым жильцам. Но довольно скоро местные старожилы разглядели в отце порядочного, непьющего, очень добродушного и отзывчивого мужчину, который при этом владел настоящим сокровищем по меркам того времени – огромным чемоданом всевозможных инструментов (про это я совсем забыл, его мы тоже захватили) и никогда при этом не отказывал в просьбе «вбить гвоздь» или «просверлить дырку». Да, папка у меня рукастый, я не в него (мой первый и последний опыт обращения с молотком закончился потерей ногтя).

К счастью, мы практически сразу подружились со всеми соседями, чем товарищ папа бесстыдно пользовался. Каждый раз, когда ему нужно было выходить в ночную смену или на очередную подработку, он оставлял меня одному из жильцов дома. Я был только за, поскольку соседи души не чаяли в пухлощёком, кучерявом малыше с огромными зелёными фарами вместо глаз. Между ними даже разгорались шуточные войны за право быть моей нянькой или хотя бы угостить чем-нибудь вкусненьким.

Моим любимым лакомством были пирожки с картошкой, которые готовила бабушка Варя. Не знаю, в чём секрет, но её выпечка была просто пальчики оближешь! Думаю, родись она чуть позже – наверняка открыла бы успешную сеть булочных, покорив столицу!

БаВаря (именно так я величал старушку) казалась мне ангелом… Не знаю почему, но она всегда была со мной добра, особенно в те дни, когда я гостил в её доме. Можно предположить, что папа ей за это приплачивал, но, зная, какой скромной (и в то же время гордой) была эта женщина, подобную версию я даже не рассматриваю. Да и какая, собственно, разница? Думаю, она просто любила меня как предельно милого и контактного ребёнка – полную противоположность собственному внуку.

О существовании Серёжи я узнал далеко не сразу. Как же странно было понимать, что в доме у БаВари живёт еще кто-то, к тому же ребёнок, тем более – мой ровесник!

Во избежание неловких ситуаций мне сразу же открыли страшную тайну: родители мальчика погибли в жуткой автокатастрофе несколько лет назад. Серёжа, кстати, тоже был в машине, но ему удалось выжить. Смерть пощадила дитя в ту ненастную осеннюю ночь, но оставила страшные метки: огромный шрам через всё лицо и хромую ногу.

По словам соседей, малыша собирали по кусочкам, и никто не знал, выживет ли он или отправится вслед за родителями на тот свет. Парню повезло (если это можно назвать везением). Он уцелел, но был страшно обезображен… внутри. Замкнутый, мрачный, нелюдимый, он днями напролёт сидел в своей комнате и рисовал. Угадайте что? Конечно же, аварии, смерть и прочие ужасы, от которых БаВаря тайком плакала в подушку, не в силах вернуть ребёнку самое дорогое: любящую, полноценную семью.

Конечно, как и любой опекун, она старалась компенсировать потерю, задаривая любимого внука самыми крутыми игрушками, приставками, комиксами, сладостями. Ни к чему из вышеперечисленного Серёжа интереса не проявлял и, словно назло, рисовал ещё более ужасные картины, в которых неизменно изображал себя мёртвым…

Наше первое знакомство было слегка неловким. Маленький отшельник очень не любил, когда тревожили по пустякам, особенно когда кто-то пытался проникнуть в его комнату, шторы в которой всегда были наглухо задёрнуты и круглые сутки горела тусклая настольная лампа. Когда общения было не избежать, Серёжа всем видом давал понять, что его раздражает собеседник. С лицом маленького Омена он смотрел на тебя безразличными серыми глазами, отчего любой разговор моментально сходил на нет.

Уже и не помню, под каким предлогом бабушка Варя уговорила внука приглядеть за мной (хотя, как я уже сказал, мы были ровесниками), но деваться ему было некуда, пришлось согласиться. Как только старушка удалилась из комнаты, мой юный надзиратель молча указал на огромный ящик в углу. Мол, иди, займи себя чем-нибудь.

Я увидел десятки нераспечатанных игрушек: роботы, супергерои, модельки, пистолеты, пружинки, лизуны – чего там только не было! Клянусь, любой нормальный ребенок девяностых убил бы даже за десятую часть этого добра. Меня даже затрясло от восторга! Думаю, тогда я почувствовал то же, что и Чарли, оказавшийся на «Шоколадной фабрике», чистый восторг!

Не знаю, как мне удалось побороть соблазн, но тому грандиозному искушению я не поддался. Неуверенно, словно боясь спугнуть, я приблизился к Серёже со спины. Он, почувствовав мой робкий взгляд, обернулся и жестом велел отойти. Тогда я первым решил прервать неловкое молчание, деликатно задав вопрос:

– А можно я рядом с тобой на стульчике посижу, посмотрю, как ты рисуешь?

– Хорошо, только ничего не трогай на моём столе, – неожиданно прозвучал голос моего нового «приятеля».

Так мы провели минут сорок, до тех пор, пока БаВаря не вернулась. Увидев нас рядышком, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, она удивлённо охнула, но тут же поспешила выйти. Возможно, надеялась, что мы подружимся и её несчастный внук начнёт постепенно выбираться из плотно сомкнутой раковины собственного горя. Тем не менее возвращение женщины не осталось незамеченным. Угрюмый Серёжа взял меня за руку и вывел из комнаты, словно вернув заплутавшего щенка рассеянной хозяйке.

Я увидел, как сильно БаВаря расстроилась, и в тот же миг решил во что бы то ни стало приручить этого недружелюбного дракона по имени Серёжа. Почти каждый день я приходил к нему в комнату и садился рядом, ничего при этом не касаясь и не задавая лишних вопросов. Напряжение чувствовалось кожей. Я замечал, как моё присутствие злило мальчишку, чего он и не пытался скрывать (зачёркивал рисунки, рвал их на мелкие кусочки и яростно бросал в корзину для мусора, показательно вздыхая). Но я и не думал сдаваться, кротко улыбаясь и ёрзая на стуле, продолжал наблюдать за его творческими муками до тех пор, пока в один из дней он не заговорил:

– Какой у тебя любимый динозавр? – его голос звучал столь отстранённо, что поначалу я решил, что вопрос адресован не мне, и промолчал. – Ты что, глухой? Какой у тебя любимый динозавр? – на этот раз Серёжа повернулся ко мне лицом, въедливо уставившись в мои перепуганные глаза.

– Э-э-э-э… Стегозавр, а твой? – растерянно ответил я, перебрав в голове всех известных мне доисторических рептилий.

– Хм… Мой тоже. Хочешь его нарисовать? – Серёжа достал чистый лист бумаги и положил его передо мной.

– Давай, только я точно не помню, как там у него на спине…

– Ничего страшного, у меня есть энциклопедия, я покажу… – произнёс мой неприступный друг и, как мне показалось, слегка улыбнулся.

Было ужасно приятно понимать, что он наконец-то перестал меня ненавидеть и, более того, сам решил завести разговор! Победа! Оборона этой крепости пала! Тёплое чувство в районе солнечного сплетения наполнило меня изнутри, и я улыбнулся Серёже всеми зубами, что тогда имелись в наличии.

В тот вечер мы почти не говорили (не всё сразу, было очевидно, что мальчик не годился на роль болтуна, и нам ещё предстояло много работы), зато сидели плечом к плечу и срисовывали разных динозавров из роскошной цветной энциклопедии, периодически подглядывая за успехами друг друга. В какой-то момент я обернулся, услышав скрип половицы, и увидел бабушку Варю, которая улыбалась и при этом тихонько плакала, вытирая слёзы маленьким белым платочком. Я подмигнул ей, словно отрапортовав: «Миссия выполнена», – а она кивнула в ответ и удалилась на кухню готовить свои легендарные пироги.

Серёжа был похож на дикого уличного котёнка, попавшего в дом к добрым людям. В его лице читалось стойкое недоверие к окружающим. Но в то же время несложно было почувствовать его скрытое желание быть обычным ребенком, у которого есть друзья и совершенно нет забот.

На установление контакта ушло несколько месяцев, но результат того стоил. Больше никаких искорёженных машин и луж крови на рисунках, никакой злобы в голосе. БаВаря бесконечно радовалась неожиданным трансформациям и говорила моему отцу, что я настоящий ангел, которого ей послали небеса.

Следующим этапом была задача не из лёгких: предстояло вытащить Серёжу на улицу, куда я сам теперь выходил крайне редко, проводя всё свое время в гостях у нового друга. Это было непросто и не с первого раза удалось внушить этому нелюдимому зверьку, что мир за пределами его квартиры по-настоящему прекрасен и не всегда приносит боль. Слава богу, нам, грузинам, ничего не стоит заболтать собеседника и окольными путями внушить ему любую мысль (даже в столь юном возрасте я обладал даром красноречия, пусть вас это не удивляет). Каких-то полгода спустя мне удалось заставить друга снова выйти на свет божий. Как ни странно, ему понравилось, и с тех пор мы сутками пропадали на детской площадке. Особый восторг у нас вызывала та самая горка, с которой я спустился пару минут назад…

То были чудесные годы нашего детства, время, когда я впервые узнал, что такое настоящая дружба! Кто бы мог подумать, что этот парень станет моим добрым приятелем, названым братом и (вместе с БаВарей, конечно) самой настоящей семьёй. Вместе мы отмечали все праздники. Папа также проникся глубокой симпатией к Серёже. Он, как и я, сумел разглядеть в нём доброго, талантливого паренька, у которого впереди яркими лучами светилось большое, прекрасное будущее. Все вместе мы ходили на рыбалку и футбол, катались на роликах. Я всегда боялся, что в какой-то момент другу станет обидно или грустно от того, что у него нет такого замечательного отца… К счастью, опасения были напрасными. Думаю, в этом есть заслуга моего родителя, уделявшего обделённому мальчику достаточно много времени (иногда я даже чуть-чуть ревновал, то Серёжу к папе, то наоборот).

С полной уверенностью могу сказать, что в те дни, когда мы были вместе, я испытывал счастье, от которого хотелось плакать. Я мечтал, чтобы каким-то волшебным образом Сергей стал мне настоящим братом, частью семьи! Я несколько раз озвучивал это желание, но отец лишь по-доброму улыбался в ответ и каждый раз спрашивал: «А мы что, еще не семья?» И я, понимая, что формальные перестановки ничего не изменят, успокаивался до следующего приступа мечтательности.

Всё изменилось в один роковой вечер. Будь проклят тот джип с пьяным водителем за рулём, не заметившим ребёнка, перебегавшего дорогу в сумерках! Помню страшные крики и суету соседей, проводивших тёплый летний вечер на улице. Я долго не мог понять, что происходит. Ещё минуту назад всё было так прекрасно! Шумный двор жил своей жизнью, все от мала до велика занимались чем-то своим, но при этом были вместе, как множество деталек одного большого механизма.

БаВаря дала Серёже целых десять рублей на сладости, и он, счастливый, сообщил мне, что сбегает в ларёк через дорогу, купит нам газировку и жвачки, вкладыши от которых мы тогда собирали. Я предложил составить ему компанию, но кто-то должен был сторожить места на качелях, поэтому пришлось остаться… Отвлёкшись всего на секунду, я услышал глухой удар, визг тормозов и пронзительные женские крики, которыми заполнился весь двор…

Позабыв о качелях, я бросился в гущу событий и увидел множество людей, толкающихся у дороги. В какой-то момент они расступились, и прямо на меня вышел отец, на руках у которого послушной куклой лежал Серёжа. Ладонь его плотно сжимала какие-то леденцы, но уже казалась абсолютно безжизненной, раскачиваясь из стороны в сторону, словно плеть. Я завороженно наблюдал эту картину, не в силах оторвать глаз.

Папа плакал навзрыд. Такого я никогда не видел ни до, ни после этой трагедии… Он шел мне навстречу, но, кажется, не замечал моего присутствия. Наш Серёжа уже не подавал признаков жизни, но в тот момент мне казалось, что он спит. Именно в этом я пытался убедить себя. Да, всё было именно так! Как иначе, весь день мы провели на солнце, играя то в прятки, то в догонялки, то в вышибалу с другими детьми. Наверняка он так вымотался, что в какой-то момент упал без сил там, на дороге, где его и нашел мой отец. Так и было, а взрослые просто ничего не поняли. Да и потом, как они сами говорили, «молния не бьёт в одно и то же место дважды», с этим ребёнком больше не может приключиться ничего плохого. Эти слова я повторял как мантру даже в тот момент, когда в наш двор под оглушительные вопли сирены влетела карета скорой помощи, а ещё через секунду из неё выпрыгнули какие-то странные дядьки в синей форме с оранжевыми чемоданчиками в руках…

«С этим ребёнком больше не может приключиться ничего плохого», – сбивчиво повторял я как заклинание, даже когда увидел, как БаВаря выскочила из подъезда в одном тапочке и, едва взглянув на тело внука, упала без чувств… «Ничего… ничего плохого… ничего плохого», – лепетал я, уже находясь в собственной постели, слыша, как за стенкой продолжает плакать отец. Тогда мне казалось, что если я скажу это тысячу раз, всё снова станет хорошо и «ничего плохого» точно не произойдёт…

К сожалению, это не помогло. Серёжу я больше не видел. Папа и мачеха решили, что это будет чересчур для моей неокрепшей психики, и не пустили меня попрощаться с другом, проводить его в последний путь. Как же я злился на них тогда! Но сейчас понимаю, что поступил бы точно так же и не позволил бы своему сыну увидеть лучшего друга в гробу, бледного, осунувшегося, с синими губами… Даже двадцать лет спустя, вспоминая это, я ловлю себя на мысли о том, что мне трудно дышать. Только в этот раз не от внезапно нахлынувшего счастья, а от невозможности поверить в столь печальный и несправедливый конец для этого ребёнка, на долю которого выпало слишком много страданий.

После очередной трагедии бабушка Варя сломалась. Мы не видели её несколько месяцев. Точнее, её не видел я. Папа регулярно пытался проведать старушку, иногда ему даже удавалось попасть к ней в квартиру, но меня с собой он брать отказывался. Не знаю, что тогда происходило с моей названой родственницей, но явно ничего хорошего.

Встретив её впервые с того вечера почти год спустя, я даже не узнал в ней ту милую женщину, с которой проводил дни напролёт. Серая, измученная, с потухшим взглядом, она размеренно плелась вдоль той самой дороги, на которой оборвались жизни всех её близких. Я удивлённо проводил её взглядом, так и не осмелившись поздороваться.

Следующие месяцы она стала чаще появляться на улице и даже попыталась вернуться к прежней жизни, к общению с соседями и былым увлечениям, среди которых главным был уход за палисадником. Тогда мы все ужасно радовались тому, что, несмотря на все испытания, она не зачахла и не умерла от боли, а осталась с нами, почти такая же, какой была раньше… Но увы, с того злополучного вечера всё поменялось безвозвратно, в том числе и БаВаря.

Мы всё чаще стали замечать за ней странности. Она совсем не была похожа на убитую горем старушку, потерявшую семью в череде бессмысленных, фатальных случайностей. Напротив, она излучала весёлость и казалась очень бодрой. Часто пыталась пригласить нас в гости, обещая напечь моих любимых пирожков с картошкой… к приходу Серёжи из школы.

Взрослые ничего не отвечали ей на такие предложения, лишь печально переглядывались и глубоко вздыхали. Я понимал, что это признак чего-то нездорового, ведь все знали, что её внука больше нет и уж точно он не ходит ни в какую школу… Впрочем, это совершенно не смущало бабу Варю, она каждый день выходила во двор и шла на остановку – встречать внука с занятий. Там она бесцельно сидела до поздней ночи, пристально вглядываясь в лицо каждого, кто выходил из очередного автобуса, пыталась найти среди них любимого внука…

Годы не щадили старушку, казалось, что каждый месяц у неё идет за два. Очень скоро она утратила последние черты своего прежнего человеческого облика и стала походить на обыкновенную бездомную. Дети часто смеялись над ней, пытались дразнить. Пару раз я видел, как они кидают в неё камнями. Однажды мне просто сорвало крышу, и я отметелил маленьких засранцев в одиночку, а подоспевшие на вопли своих чад родители, узнав причину моей жестокости, решили добавить им тумаков для закрепления эффекта. Все знали, что в жизни этой женщины горя случилось столько, что на всю улицу хватит. Каждый сопереживал ей как мог, подкармливая бутербродами и принося ей кружки горячего чая в те дни, когда, невзирая на снег и холодный ветер, она, как на работу, шла к той проклятой остановке…

Конец у этой истории оказался ещё более трагичным, чем можно предположить. Окончательно утратив ясность мышления, БаВаря больше не возвращалась в свою квартиру, поселившись на место гибели любимого внука. На любые попытки отвести её обратно домой она отвечала страшными криками, пыталась укусить или плюнуть в того, кто желал забрать её с поста. С каждым днем энтузиастов становилось всё меньше.

В какой-то момент люди перестали замечать безумную. Для них она стала одним из атрибутов города, чем-то привычным и не вызывающим интереса. Редкие смельчаки решались подкинуть ей копеечку, на которую она могла купить что-то из еды в том самом магазинчике, на выходе из которого оборвалась жизнь моего лучшего друга. В этом смысле я был исключением. Никак не мог привыкнуть к тому, что баба Варя превратилась в юродивую. Каждый раз, проходя мимо на пути в школу или из нее, я замедлял шаг, пристально её рассматривал, пытаясь заметить в мутных глазах проблески сознания…

В то роковое утро я, как обычно, спешил к первому уроку. Зима выдалась снежной и, как мне казалось, по-сибирски холодной! Помню даже сейчас, несмотря на то что часы показывали 7:30, на улице было темно как ночью. Сонный и разбитый, я шагал к остановке. В 7:35 приходил автобус, на котором я ездил в школу в те дни, когда опаздывал или просто ленился идти пешком.

Старушка была на своём месте, как, впрочем, и каждое утро. Иногда я боялся подойти и обнаружить, что она не дышит. В тот раз несчастная сидела без движения, старательно вглядываясь в синеющую темноту зимнего утра. Конечно, она не узнавала ни меня, ни кого-либо из жильцов дома. Тратя секунду на то, чтобы мельком просканировать наши лица, она быстро теряла интерес к происходящему и возвращалась в «спящий режим».

В этот раз всё было несколько иначе. Бабушка долго не решалась посмотреть мне в глаза, но когда сделала это – уже не отводила взгляда. К своему удивлению, в её давно угасшем взгляде я сумел распознать жизнь. Словно всё то безумие, что паутиной затягивало её годами, на секунду рассеялось, и старая добрая Баваря вышла ко мне поздороваться…