Читать книгу "Взгляд. Рассказы"

Человек, который никуда не спешил

Слабый, но уже по-осеннему холодный ветер, приносил с залива свежесть, которой городу так не хватало эти летние месяцы. Он дарил её совершенно бесплатно, в отличие от назойливых торговых агентов с листовками, предлагающих купить что-либо «почти даром».

Даже здесь, на окраине города, все улицы были запружены медленно ползущими, изрыгающими выхлопные газы автомобилями. В последнее время это явление стало происходить всё чаще и чаще. «Куда они все спешат? Неужели каждую минуту у кого-то начинается рабочий день?»

Некоторые водители непрерывно сигналили, очевидно считая всех остальных идиотами, специально стоящими просто так, и не позволяющими им проехать в свои душные офисы, с жёлтыми лампами цвета кошачьей мочи, грязными окнами и дохлыми мухами на пыльных подоконниках.

Оценив бесконечную дымящую вереницу – естественно, звонить в такси не имело смысла, – я решил идти пешком.

До станции я добрался спустя час вместо обычных нескольких минут. Часы на здании вокзала показывали восемь. Мой поезд ушёл, и следующий будет только через полчаса. Хотя это и не имело значения, потому, что я уже опоздал. Что же, по крайней мере у меня есть целых полчаса, чтобы придумать причину.

Это было моё третье опоздание, и, возможно, теперь меня уволят. «Нет, меня непременно уволят!» – подумал я, ощутив липкий и противный животный страх потерять нечто пусть и неприятное, но привычное и позволяющее существовать.

Через минуту волна схлынула, и ощущение прошло, уступив место тупому безразличию, как это обычно бывает, когда думаешь о чём-то ужасном и неотвратимом, но пока ещё далёком. Например, о смерти.

Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться, но у меня ничего не вышло, и вновь открыв их, сквозь просветы между людьми я увидел своё отражение в стеклянной витрине: одиноко стоящую фигуру, похожую на призрака. Через мгновение оно вновь скрылось за человеческими телами.

«Как! – спросил я себя. – Как я смог докатиться до этой фальшивой иллюзии жизни?».

Чтобы успокоиться и собраться с мыслями я вытащил из кармана сигареты. Когда-то у меня были любимые сигареты, сейчас же почему-то мне кажется, что все они по вкусу напоминают дерьмо, так что марки – это скорее вопрос привычки. Вынув из пачки последнюю, я несколько минут вертел её в руке, никак не решаясь начать. Сигарета, она как человеческая жизнь: можно затушить её сразу, а можно скурить до самого фильтра, но так или иначе итог всё равно один – она закончена и отправлена в мусорную урну. Втоптанный в грязь окурок – что может быть символичнее?

Наконец пламя зажигалки лизнуло её. Я затянулся, позволив дыму проникнуть во все уголки моих лёгких, и выдохнул. Обычно мне нравилось смотреть на расплывающееся сизое облако, но в этот раз упрямый ветер вырывал дым чуть ли не изо рта и уносил с собой, так и не позволив насладиться этим зрелищем.

Итак, с чего же всё началось? Как, наверное, у любого ребёнка у меня была мечта, но все говорили мне, что она глупа, бесполезна и ничего не стоит, а у меня не хватило смелости отстоять своё мнение или просто уйти; как я, впрочем, и поступил, много лет спустя, но уже будучи сломленным. Хотя лучше было бы назвать это бегством.

Словно испытывающий безответную любовь и избегающий любых встреч с её объектом, я стал избегать любых мыслей, любого упоминания о своей мечте.

Но это не особо помогло: можно уйти от человека, но нельзя сбежать от своих мыслей, от самого себя, и мои мечты – словно птицы Феникс, возрождающиеся из пепла, – всякий раз всплывали из глубин подсознания, как бы я не пытался их забыть. И если бы я не ощутил это на себе, то ни за что бы не поверил, что мысли могут причинять реальную, вполне осязаемую боль.

И вот однажды, не в силах выносить эту вечную пытку, я сказал себе: «Прошлого не было», – и его не стало, но вместе с ним не стало и будущего, только я не сразу это заметил. Потому что оно, словно растение с обрубленным корнем, стало тускнеть, меркнуть и вянуть, пока не исчезло, обнажив зияющую пустоту.

Моё будущее.

Так что сейчас я уже не знаю кем я хотел стать и чем заниматься – у меня просто не осталось воспоминаний о своей мечте, но я всё ещё помнил связанные с ней эмоции.

Иногда, впрочем, если я сталкивался с чем-то, что вновь разжигало огонь в моём сердце, мне начинало казаться, что я ещё жив, что всё ещё можно изменить, и прожить свою жизнь снова. Но вскоре иллюзия рассеивалась, и наступало понимание, что я всего лишь призрак, заглянувший в свой родной дом, оказавшийся в знакомой обстановке и вновь ощутивший себя живым, но в конце концов с грустью осознавший, что он уже давно умер, и в его доме живут совсем чужие люди.

Уже много лет я был мёртв, впрочем как и все окружавшие меня живые мертвецы. Интересно, почему дети любят рисовать, петь, сочинять стихи и играть в игры? Может потому, что они не умеют заниматься скучными вещами? Жаль, что многие из них умирают, не успев совершить ничего хорошего.

Время от времени я задаюсь вопросом: как бы я воспитывал ребёнка, чтобы он вырос живым? Но я гоню прочь эти мысли, прекрасно понимая их защитный психологический механизм, жалкую попытку вновь обрести смысл жизни. Это было бы прекрасной уловкой: вместо своей, не состоявшейся, прожить чужую жизнь. Мне кажется, что это одна из немногих причин, по которой казалось бы неглупые люди всё ещё заводят детей – чтобы хоть как-то оправдать своё существование. Но кого сможет воспитать мертвец?

Я устроился на работу, чтобы заработать денег и, как мне казалось, стать свободным, но со временем средство подменило собой цель, и я попал в порочный круговорот кредитов и зарплат, став таким же как те, кого в детстве ненавидел.

Это было несложно: в начале ты испытываешь ненависть к своей работе, через некоторое время тебе становиться всё равно, и в конце концов ты уже не представляешь себя, занимающимся чем-либо иным.

Когда-то я верил, что есть грань, за которую я никогда не перейду, но в процессе жизни выяснилось, что она имеет все свойства линии горизонта: её просто невозможно было перейти, потому, что по мере приближения к ней, она удалялась от меня, и вещи, ещё вчера казавшиеся мне совершенно неприемлемыми, становились вполне обычными. Наверное именно так и становятся преступниками, алкоголиками и наркоманами.

Вы уверены, что сможете изменить свою жизнь в любой момент – стоит только захотеть, но в этом-то и проблема: со временем менять уже ничего не хочется. Просыпаясь утром, я мечтаю о том, чтобы скорее наступил вечер, а вечером – чтобы утро не наступило никогда. Но вопреки всем желаниям оно наступает, и всё повторяется сначала.

Это было грустно и в то же время смешно. Словно сочувствуя мне, небо расплакалось мелким дождём. От раскрывшихся зонтов всевозможных оттенков площадь стала похожа на цветочный луг. Все вокруг куда-то спешили, и было похоже, что я один стоял. Перспектива намокнуть меня совсем не привлекала, поэтому я стал оглядываться в поисках места, где не было бы воды и людей, так как с детства не любил ни первое, ни второе.

И тут я увидел его – Человека, Который Никуда Не Спешил, но я, естественно, этого ещё не знал, и считал его обычным человеком, который никуда не спешил. Он сидел на скамейке посреди площади и смотрел сквозь толпу. Больше всего меня поразило то, что капли дождя огибали его, словно он находился под невидимым куполом, и вся его одежда была сухой. Движимый скорее любопытством, нежели иным чувством, я направился к нему, периодически натыкаясь на прохожих и стараясь не спускать с него глаз.

Он сидел, закутавшись в серый плащ, словно вплавленный в нашу реальность из иного измерения, его длинные волосы и одежда, казалось, не замечали ветра, а в зеркальных очках, скрывавших его глаза, отражались спешащие люди.

Подойдя к нему, я спросил:

– Можно?

Он кивнул, и я сел рядом с ним, с удовольствием заметив через несколько минут, что дождь начал огибать и меня.

Не то чтобы я сильно удивился всему происходящему: после десяти лет офисной работы вообще перестаёшь чему либо удивляться. Просто рядом с ним у меня было чувство, словно мне нечего бояться, если вдруг случится глобальная катастрофа.

Оно было настолько приятным и непривычным, что я никак не мог вспомнить что же это было за чувство – столько времени я его не испытывал – и, наконец, вспомнил: это было ощущение спокойствия и уверенности за свою жизнь, как когда-то в детстве.

Не знаю почему, но я решил рассказать ему всё о себе, во всяком случае то, что я вспомнил, пока стоял на площади. Мне не нужно было ни сочувствия, ни советов, ни чего-либо иного. Мне просто хотелось, чтобы меня выслушали.

И меня выслушали. Молча.

– Неужели это моя жизнь? – вырвалось у меня.

Наверное он был слишком занят своими проблемами, чтобы ответить мне. Вероятно, они были важнее и уж точно интереснее, чем мои. Может именно в этот момент он считал нужное количество водорода, чтобы зажечь очередное солнце в глубине Космосе.

Несколько минут прошли в тишине.

– Почему они не видят тебя? – спросил я, чтобы поддержать разговор: я опасался, что человек уйдёт и унесёт с собой это прекрасное чувство.

– Потому, что они слишком спешат, – ответил он.

По его голосу, лишённому эмоций, невозможно было сказать: испытывает ли он тоску, презрение или безразличие.

– Но я тоже спешил… – возразил я, – … и тем не менее я вижу тебя.

– Ты уже не спешил, – ответил он. – И опоздал ты не случайно, – ты хотел опоздать, чтобы запустить цепь событий, повлиять на которые уже не сможешь.

– И лишиться всего? Мне не хватило всего лишь немного времени! – сказал я скорее по инерции, потому что он был прав: я не смог бы признаться в этом самому себе, не то что принять осознанное решение.

– Время? – мне показалось – всего лишь показалось – что в его голосе прозвучала ирония. – Время – всего лишь иллюзия, – произнёс он. — Помни об этом.

После этих слов, видимо, служивших прощанием, человек встал и, хотя на площади уже почти не было людей, словно растворился в воздухе, во всяком случае, я почти сразу потерял его из виду.

И я снова остался в одиночестве, однако, вопреки ожиданию, приятное чувство не исчезло, а дождь по-прежнему огибал меня, словно человек оставил со мной частицу себя.

Наконец дождь закончился, и небо прояснилось, я встал и, вспомнив о поезде, посмотрел на свои часы: «Ничего себе! Неужели мы говорили четыре часа?» Но переведя взгляд на часы на здании вокзала, я удивился не меньше: если верить им, то прошло всего несколько минут – ещё можно было успеть. Но какое же из них верное?

«Время – всего лишь иллюзия», – вспомнил я и в этот же миг со всей ясностью осознал, что мне уже никуда не нужно спешить.

В тени ночных городов, мимо неоновых реклам и цветных огней, по бесконечным улицам, то пустынным, то оживлённым, пролегает мой путь. Лишь немногие прохожие замечают меня, но и они, наткнувшись на своё отражение в линзах зеркальных очков, спешат отвести глаза, и я сразу же стираюсь из их памяти словно следы на морском берегу.

Время. Я чувствую его как лёгкую ткань, скользящую у меня между пальцев. Могу её смять, могу растянуть, скрутить и снова расправить. Не могу лишь разорвать её.

Я был всегда, ведь время – всего лишь иллюзия, – для меня, но не для них. Рождённые в суете, они не знают, что весь их мир может оказаться миражом, живущим в моём воображении, они сами – тенями моего разума, а их жизни – всего лишь моими снами.

Но не являюсь ли я сам чьей-либо, быть может, своей собственной иллюзией? Единственный вопрос на который у меня нет ответа. Впрочем, мне не знакомы эмоции, и я ничего не чувствую, незримый свидетель взлётов и падений человеческой цивилизации.

Имя мне…

Кукла

Переделанный из полевой лаборатории, бронированный фургон с замазанной, но всё ещё различимой надписью «Chemical Synthetics Inc» остановился у края шоссе.

Через несколько минут дверь со стороны водителя открылась и из фургона вышел человек в кислородной маске и жёлтом защитном комбинезоне с эмблемой корпорации – стилизованным изображением молекулы бензола. На его теле не было ни одного открытого участка: голову закрывал капюшон, плотно прилегающий к маске, руки защищали перчатки, прижатые манжетами рукавов, брюки были заправлены в высокие армейские ботинки.

Затем открылась дверь пассажирского отсека и на полотно шоссе спрыгнули ещё двое: женщина и девочка лет семи. Обе они были в кислородных масках и одеты в серо-голубые комбинезоны химической защиты без эмблем.

– Рэй, мы со Сьюзи прогуляемся вдоль берега, я обещала показать ей океан, – сказала женщина и, взяв девочку за руку, повела её вниз по насыпи, в сторону океана.

За десятилетия, прошедшие с последнего ремонта, асфальтовое покрытие растрескалось и размылось, и только огромные бетонные плиты, выступающие из песка словно кости вымерших гигантов мезозойской эры, не позволяли ему окончательно разрушиться.

Много лет назад вокруг шоссе простирались поля; теперь же по одну сторону серела мёртвая равнина с солёным песком, глиной и несколькими высохшими чёрными скелетами деревьев, успевшими вырасти в отсутствие человека. После редких дождей равнина на несколько суток становилась серо-зелёной от бурно развивающихся в избытке углекислого газа сине-зелёных водорослей. По другую – океан из-за таяния полярных шапок планеты откусил значительный кусок суши, образовав мелководный залив, и участок шоссе в сто миль длиной оказался частично затоплен.

Рэй знал это, ещё на станции он смотрел карты спутниковой съёмки, он свернул бы на запад намного раньше, если бы не желание маленькой девочки, мечтавшей увидеть океан. Он взял бинокль и, отключив бесполезную в этих условиях автофокусировку, поднёс его к глазам. Над поверхностью воды стоял жёлтый, едва различимый туман, состоящий из мелких капелек сернистой кислоты, окрашенных окислами азота.

Подёрнутая мелкой рябью поверхность воды была покрыта тонкой бурой плёнкой углеводородов. Накатывавшие на берег волны оставляли на сером песке расплывающиеся радужные пятна. Время от времени на поверхности воды лопались пузырьки газов.

Дженни никогда не видела столько воды сразу, огромное пространство подавляло и одновременно манило её. А на девочку океан, похоже, не произвёл впечатления.

– Какой-то он не живой, – разочарованно сказала она, – не такой как на фотографиях. На них он был голубой, а этот серый.

– Этим фотографиям много лет. В то время он и был голубым, а сейчас он просто очень грязный.

– Ты сможешь помочь ему стать прежним? – спросила Сьюзи.

– Не знаю, – ответила Дженни, – но мы сделаем всё, что в наших силах.

– Ты говоришь совсем как врачи в фильмах умирающему пациенту!

Дженни улыбнулась.

– Ну, наш пациент ещё … – она запнулась, и улыбку словно смыло с её лица грязной океанской волной.

– Мне нужно взять пробы воды, не хочешь посмотреть?

– Не-а, – Сьюзи отрицательно тряхнула головой, насколько ей позволял защитный костюм. – Можно я прогуляюсь?

– Только не далеко, – ответила женщина, – и будь осторожнее!

Дженни раскрыла взятый с собой лабораторный кейс и достала прибор для взятия проб с телескопической трубкой и коробку с пробирками. Заправив первую пробирку в прибор, она погрузила тонкую трубку в воду; затем, когда пробирку заполнила мутная жидкость, она проделала тоже самое с остальными, погружая трубку в грунт на разную глубину.

Прибор показал высокое содержание метана, сероводорода и прочих продуктов жизнедеятельности анаэробных бактерий. Остальное, в том числе состав микрофлоры можно будет узнать в лаборатории.

«Хоть какая-то жизнь, если бы можно было организовать полноценную экспедицию…» Несмотря на внутренние протесты в ней снова заговорил учёный.

Дженни как-то подсчитала, что даже того скромного количества кислорода, которое вырабатывали водоросли, обитающие в открытых, наименее загрязнённых участках мирового океана, вполне хватило бы, чтобы поддерживать его концентрацию в атмосфере на уровне не менее четырнадцати процентов, вместо нынешних жалких семи. Но, как оказалось, практически весь он сразу же использовался бактериями на окисление огромного количества органики смываемой с континентов в океан.

«Интересно, – подумала она, – что если где-то в глубине, вдали от океанических течений ещё сохранились оазисы жизни с чистой водой? Жаль, что мы этого уже никогда не узнаем…»

Размышления женщины прервал крик Сьюзи в котором Дженни разобрала лишь своё имя. Бросив всё она резко вскочила, от чего у неё на мгновение потемнело в глазах, и стала осматривать окрестности в поисках девочки.

Сьюзи обнаружилась в нескольких сотнях ярдов к югу, склонившаяся над чем-то. Дженни облегчённо выдохнула. «Похоже с ней всё в порядке, как я могла о ней забыть? Нельзя было отпускать её одну». Мысли мелькали в её голове, словно перепуганные птицы. Заметив, что Дженни на неё смотрит, девочка помахала ей рукой.

Пляж был усеян кучами мусора, по которым можно было изучать человеческую историю двадцатого и двадцать первого веков. Возможно, когда-нибудь, они станут настоящими находками для будущих археологов. Обломки телевизоров, стеклянные бутылки, ржавые консервные банки, пластиковые коробки всевозможных цветов и размеров, рваные тряпки, когда-то бывшие одеждой, разбитые телефоны, карандаши, зеркала в оправе, солнцезащитные очки… Океан любезно вернул человеку его непрошеные подарки.

Когда Дженни подошла ближе, она увидела, что привлекло внимание Сьюзи.

На берегу в грязи лежала азиатская шарнирная кукла, примерно шестнадцати дюймов в длину. Время и агрессивные условия основательно потрепали её: некогда голубое платье и яркие волосы выцвели, полиуретановая кожа набухла и потрескалась, а внутренние тросы ослабли или истлели, из-за чего кукла оказалась в неестественной позе, с вывернутыми конечностями, словно сведёнными судорогой.

– Дженни, возьмём её с собой? – спросила девочка. – Я буду звать её Лизой.

– Сью, не прикасайся к ней! – крикнула Дженни. – Смотри какая она грязная, на ней могут быть опасные микробы. Мы не сможем её взять, и, даже если бы и взяли, военные нас с ней не пропустят.

– Но ей же холодно и больно! – всхлипнула Сьюзи, словно это ей, а не кукле предстояло остаться на пустынном пляже.

«Вот же ещё проблема…»

Дженни оглянулась вокруг и заметила торчащие из песка останки какой-то железобетонной конструкции в пятистах ярдах к северу. Возможно, это была одна из опор второго полотна, которое так и не было закончено.

– Хорошо, – сказала она, – мы отнесём её к этим обломкам, они защитят её от дождя и ветра, насколько это возможно.

Дженни вытащила из кармана стерильные салфетки и, осторожно обернув ими куклу, попыталась её поднять. Грязь несколько секунд сопротивлялась, но в конце концов, громко всхлипнув, отпустила её, отчего Дженни едва не потеряла равновесие. В нелёгкую саму по себе куклу набилось много грязи, и от этого она стала ещё тяжелее.

Торчащие из береговых наносов ржавые стальные прутья, словно гигантские окаменевшие щупальца, обвивали и пронзали разломившиеся бетонные плиты.

Оставив девочку на безопасном расстоянии от опоры, Дженни обошла вокруг этого символа былого человеческого величия: ни мхов, ни лишайников, ни даже водорослей не было на нём – лишь серо-зелёные пятна бактериальной плёнки в сырых местах.

– Сью! – позвала Дженни, – здесь есть щель между плитами, вполне безопасное место, для неё. Как ты считаешь?

Девочка кивнула.

Подойдя вплотную к разрушающимся плитам и стараясь не зацепится за прутья, женщина осторожно положила куклу в нишу, убрала с неё салфетки и вернулась к Сьюзи.

– Ну вот и всё, – сказала она, обрабатывая перчатки антисептическим спреем. – Пошли скорее к фургону, – Рэй должно быть уже волнуется.

Она взяла девочку за руку и они направились в обратную сторону. Через несколько шагов Сьюзи внезапно остановилась, повернулась в сторону импровизированного саркофага и крикнула, – Прощай, Лиза, я буду скучать по тебе!

Эта шаблонная фраза, обычно звучащая фальшиво из уст взрослого человека, так задела Дженни своей наивностью и искренностью, что у неё перехватило дыхание.

В голове прозвучала мысль: «Нет, только не сейчас. Я не имею право показывать свою слабость».

Но одна упрямая слеза всё же скатилась по её щеке. Дженни провела свободной рукой по лицу, чтобы незаметно смахнуть её, но рука скользнула по стеклу кислородной маски.

Как назло включилась рация, и в наушнике раздался голос Рэя:

– У вас всё нормально?

Дженни сглотнула, собралась с мыслями и твёрдым голосом ответила:

– Всё нормально, мы уже возвращаемся.

Подойдя к тому месту, где она бросила свои инструменты, Дженни остановилась и ещё раз взглянула на мёртвый океан; её взгляд сначала бесцельно блуждал возле берега, а затем внезапно сорвался и устремился вдаль к утопающей в тумане линии горизонта, где океан встречался с небом, и уже невозможно было разобрать, где заканчивалось одно и начиналось другое, потому что оба они были одинаково серыми и грязными. И даже сгустившиеся в небе за время их прогулки бурые кислотные облака отражались в воде рваными масляными пятнами.

Одно облако было похоже на шатёр её индейских предков, о которых ей рассказывала мать. Дженни казалось, что она слышит звуки тамтамов, и она уже приготовилась увидеть выбегающих индейцев в национальных костюмах и головных уборах с перьями, но вскоре поняла, что это всего лишь кровь стучит в висках.

Эти образы пробуждали в ней древние инстинкты, затерявшиеся в тумане тысячелетий, они сковывали её сознание и вызывали желание немедленно сорвать с себя маску и защитный костюм – эту вторую кожу без которой человеку не выжить в современных условиях, – и вдохнуть, наконец, полной грудью, ощутить запахи окружающего мира и почувствовать прикосновение ветра.

Женщина не заметила, как её рука потянулась к воздушному клапану комбинезона.

– Дженни, что с тобой? – испуганно спросила Сьюзи.

Дженни пришла в себя и отдёрнула руку:

– Ничего… просто немного задумалась… – ответила она, отрывисто дыша, – иди к Рэю, я сейчас…

«Боже, что я делаю!»

По её лицу катился пот, вся спина была мокрой.

«Вздох – выдох, вдох – выдох, вдох – выдох. Так намного лучше».

Восстановив ритм и начав дышать медленнее, Дженни ещё несколько минут стояла и смотрела на океан.

– Прощай, – сказала она, отключив связь, – я буду скучать по тебе, – и улыбнулась.

Затем она достала из кармана комбинезона старую потёртую фотокарточку, взглянула на неё в последний раз и, опустив руку, украдкой, словно стыдясь своего поступка, разжала пальцы, позволив ей упасть на грязный песок.

Они поднялись на шоссе по тому же пологому откосу, по которому спустились ранее к берегу. Открыв дверь фургона, Дженни сначала помогла зайти Сьюзи, затем забралась сама. Вакуумный механизм втянул дверь в пазы и плотно её зафиксировал, после чего прозвучал холодный синтетический женский голос бортового компьютера:

«Внимание! Производится продувка камеры, не снимайте защитные костюмы».

Зашумели воздушные насосы, и сквозь салон потянуло холодом.

После того как шум стих, и на стене загорелись зелёные буквы, Дженни с наслаждением расстегнула комбинезон, стянула с себя маску и помогла раздеться Сьюзи.

В воздухе ещё несколько минут ощущался свежий запах озона.

– Дженни, – тихо позвала Сьюзи.

– Что, моя милая? – Дженни села рядом с ней.

– Лизе сейчас, наверное, очень грустно одной. Скажи, – она вдруг подняла голову и посмотрела на Дженни своими большими голубыми глазами, – ты не бросишь меня?

– Нет конечно! – Дженни обняла её. – Ты самое дорогое, что у меня есть.

– И мы никогда не расстанемся?

– Никогда! – она погладила девочку по голове. – А теперь немного отдохни, у нас впереди ещё долгий путь.

Она опустила кресло, уложила Сьюзи и укрыла её своей курткой, после чего вышла из салона в кабину и, закрыв за собой дверь, упала в пассажирское кресло. Голова её просто раскалывалась от навязчивых мыслей и ощущений, которые она испытала на берегу.

– Как всё прошло? – спросил Рэй. Он сидел на месте водителя, устремив взгляд в пустоту и положив руки на колени, не шелохнувшись, словно античная гипсовая статуя; лишь его глаза время от времени посматривали на экран со спутниковой картой местности и опять возвращались к созерцанию шоссе.

Худощавого телосложения Рэй был одним из тех, кого называют людьми без возраста: если не присматриваться к мелким морщинкам возле глаз, ему с одинаковым успехом можно было дать и тридцать, и сорок, и пятьдесят.

На его лице застыла вечная неизгладимая печаль, смешанная с равнодушием, словно отпечаток пережитой много лет назад глубокой личной трагедии.

«Интересно, рассказать ли ему о том, как я чуть не покончила с собой?»

– Замечательно, – ответила Дженни.

– По тебе не скажешь.

– Просто голова ужасно разболелась. – Дженни долгое время не могла привыкнуть к его слегка саркастической манере общения, но в конце концов поняла, что иначе он не умеет и научилась не обращать внимания. Тем более если её отец считал Рэя своим другом, не смотря на его потрясающую способность обижать всех вокруг, самому этого не замечая. Хотя сам Рэй, по её мнению, не считал другом никого.

– Ты взяла образцы?

– Да, они в термостате.

– Что-либо интересное?

– Ничего особенного, метан и сероводород в огромном количестве говорят о присутствии анаэробных бактерий, бензина там, наверное, не меньше чем воды, ещё соли тяжёлых металлов – электропроводность просто зашкаливает. Подробный анализ сделаете уже без меня.

На несколько минут в воздухе повисла пауза. Слишком напряжённая, чтобы продлиться дольше.

– Это точка невозврата, – сказал Рэй, в очередной раз взглянув как маленькие зелёные цифры в углу экрана вели обратный отсчёт оставшихся запасов воздуха.

– В смысле? – Дженни не сразу поняла к чему он клонит.

– Сейчас ещё можно вернуться, но если передумаешь позже, кислорода на обратную дорогу хватит лишь на одного, а если включить воздушные фильтры – не хватит топлива.

– Я не передумаю, – сухо ответила Дженни, – я всё решила ещё много лет назад.

– Ты считаешь, что с военными ей будет лучше?

– А мы и не собираемся жить с военными.

– Вот как? – Рэй не выглядел удивлённым. – Значит ты решила остаться в Альбукерке?

– Именно, ты же слышал, военные восстановили несколько небоскрёбов в центре города, загерметизировали их пеной и поставили воздушные фильтры. Там есть оранжереи и бассейн. Они переселили в них часть гражданских семей с детьми, так что у Сьюзи будет с кем играть.

– Всё же глупо с твоей стороны.

– Это ещё почему?

– Между военной базой и городом – сорок миль, если с вами что-либо случится, у военных может не оказаться ни времени ни желания вас спасать.

– Я знаю, – ответила Дженни, – и всё же я хочу жить в уютной квартире, засыпать и просыпаться в постели с любимым человеком, смотреть на Солнце, просто гулять по улице в конце концов! Пусть и в комбинезоне… Я знаю, что это всего лишь иллюзия, но я хочу хотя бы иллюзию нормальной человеческой жизни, – а на вашей Станции в минус четырнадцать этажей из стекла и стали, я чувствую себя словно в тюрьме, и я не хочу, чтобы Сьюзи чувствовала то же самое.

– Но почему ты уверена в том, что ей будет плохо в Убежище?

– Потому, что я вижу как она изменилась, она всё время выглядит печальной. Сьюзи всё чаще обращает внимание на то, что тот мир о котором она узнаёт из ваших занятий и информационной сети совсем не похож на мир на поверхности. Она всякий раз огорчается, когда оказывается, что животное или растение с фотографии исчезло много лет назад. Совсем как я в своё время. Но у меня были отец с мамой, у меня была сестра, у меня было детство, а у неё не было ничего, кроме бесконечных обследований, анализов, занятий… Чёрт возьми, мне даже видеться с ней толком не давали!

– Мне очень жаль, – в своей характерной манере сказал Рэй, – что лучший исследовательский центр нашей Корпорации оставил у тебя столь негативные воспоминания, но давай посмотрим на это несколько иначе. На Станции она сможет получить великолепное образование, у неё будут прекрасные условия для самореализации, и, что не менее важно, её жизнь будет бы защищена лучше, чем где бы то ни было. Это ваше будущее и будущее всего человечества…

– Рэй, очнись! – взорвалась Дженни, – я всё время пытаюсь тебе сказать, но ты меня не слышишь! Нет у человечества никакого будущего и у нас его нет. Просто оглянись вокруг, чтобы убедиться в этом. Ты, вы все в корпорации, всё ещё живёте прошлым, словно ничего не случилось, пытаетесь сохранить всё это. Зачем Рэй? Не лучше ли всем нам просто исчезнуть? Через миллионы лет планета очистится и вновь станет пригодной для жизни, а бактерии и водоросли эволюционируют в новые разнообразные виды, которые заполнят её, словно так было всегда; только нас там уже не будет, но это и к лучшему – мы не заслужили право жить на Земле, после того, что с ней сделали.

Дженни, сама до конца не понимая почему, считала глубоко неправильной эту странную преданность Рэя интересам Корпорации. В нынешних обстоятельствах, когда время человечества подходило к концу, и уже ничто не могло остановить его окончательное исчезновение, это казалось ей каким-то не правильным против… – она никак не могла подобрать нужных слов, пока её наконец не осенило: против естественного хода истории! Именно! Трилобиты, стегоцефалы и динозавры – все они в конце концов вымерли. Конечно, у них в отличие от людей не было разума, но зато было кое-что получше: инстинкт самосохранения. Они отчаянно сопротивлялись в меру своих способностей, пытаясь приспособиться к новым условиям жизни, возможной причиной изменения которых были они сами. И всё же они вымерли. Эволюция всегда оставляет за собой последнее слово.

«Лучше уйти самим быстро и безболезненно, чем растягивать агонию на несколько поколений. Иначе наши дети будут проклинать нас, за то что мы родили их в условиях планеты, совершенно непригодной для жизни».

– Знаешь, иногда мне кажется, что ваше руководство давно осознало бессмысленность всей этой мнимой борьбы. Когда они последний раз связывались с вами? Не удивлюсь, если они бросили штаб-квартиру в Осаке, чтобы провести оставшееся время со своими семьями. Может нам всем поступить также? Ах да! У тебя же нет семьи!

Дженни замолчала, она надеялась, что Рэй хоть как-то отреагирует на эти, как ей казалось, обидные для него слова: повысит голос, влепит пощёчину или утешит её. Но он молчал.

– Нет, у человечества есть будущее, возможно слишком отдалённое, но оно есть, – сказал Рэй через минуту своим обычным спокойным голосом. – Эта маленькая девочка – твоя племянница – и есть будущее. Она первый искусственно выращенный вне женщины ребёнок, она умнее, она быстрее учится, ей нужно меньше кислорода, и она способна перенести большие загрязнения…