Читать книгу "Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера"

Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера

Глава

Название:Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера.

Автор(-ы):Арон Родович

Глава 1

Я был рабом, сколько я себя помню.

Хозяина я почти не видел. Его никто из рабов не видел, или видели, но не помнят. Нас приобретали еще в младенчестве. Покупали – вещи, предметы, статус. Но нас именно приобретали.

Почему это называли таким словом, я так и не понял. Слишком красиво для торговли детьми. Хотя детьми мы были только по возрасту, по факту же – рабы, так что игрушек, ласки и, что там еще есть у детей, мы не знали. Все, что у нас было, – это работа, работа, хотя снова нет… за работу платят…

Хозяин был человеком с двумя кораблями и долями в десятке предприятий, и я был одной из его мелких статей расхода. Он покупал рабов оптом и не занимался нами лично. У него были управляющие, у управляющих – свои учёты, и раб в этих учётах не имел имени, только номер и список навыков. Меня перекидывали туда, где в данный момент кому-то из его партнёров нужны были руки. На неделю, на месяц, на полгода. Я успел поработать в стольких местах, что к восемнадцати годам знал этот мир лучше, чем знают его те, кто ездит по нему с документами.

Знать миры изнутри – отличный навык. И, естественно, я им воспользовался.

Я не помню, как меня купили. Мне говорили, что мне было около года, и что я был из какой-то партии, которую привезли с окраинной колонии, где не справлялись с долгами за воду. Родителей я не помню и не знаю, были ли они у меня в том смысле, в каком бывают у обычных людей. Первое, что я помню, – большое помещение, где было много таких же маленьких, как я, и женщина с усталым лицом, которая нас кормила. Не мать. Просто та, кому за нами поручили смотреть. Её не было в следующем моём воспоминании, была другая, и я понял довольно рано, что люди, которые смотрят за тобой, меняются, и привыкать к ним нельзя.

Лет с четырёх нас начинали использовать. Маленькое тело – маленькая польза, но и она годилась. Нас сажали отбирать мусор на сортировочных линиях, где взрослому было неудобно нагибаться. Заставляли таскать мелкие детали на сборке, носить воду, убирать в тех местах, куда взрослого посылать было дорого.

Именно тогда я понял одну простую вещь, которую потом не забывал ни разу. Я не был человеком. Я был предметом, который умеет ходить.

Я научился не обижаться.

Лет с семи началась настоящая работа. Нас распределяли по местам, где требовалась рабочая сила на долгий срок. У управляющих были списки, в списках – возраст, рост, вес, физические способности, и по этим спискам нас рассортировывали. Я оказался жилистый и выносливый, такими заполняли тяжёлые производства. Что-то во мне, видимо, терпело лучше, чем у других, потому что меня никогда не сбрасывали на лёгкие места. Меня кидали туда, где было хуже всего.

Первое такое место я помню плохо. Это была какая-то перевалка грузов на малой орбитальной станции, я таскал ящики до середины смены и засыпал стоя после. Там я пробыл недолго, несколько месяцев. Потом меня перевезли на корабле-перевозчике в другой сектор.

Корабли-перевозчики я помню лучше. Нас грузили в трюмы. Не как рабов на тех кораблях, которые возят рабов на продажу, – тех держат в цепях, как скот. Мы были рабочая сила, перегоняемая с одного объекта на другой, и с нами обходились чуть мягче. Нас просто запирали в отсеке, кормили раз в сутки и оставляли спать на полу. Трюмы были разные. В одном было холодно, и мы лежали кучей, чтобы греть друг друга. В другом пахло какой-то химией, от которой у меня выступала сыпь на шее. В третьем я впервые увидел кого-то, кто умер в пути. Мальчика лет девяти, тощего, его нашли утром, и никто не знал, от чего именно он умер – то ли от болезни, то ли просто не выдержал.

На перевозках я узнал одно правило, которое потом спасало меня много раз. Никогда не привязывайся. Ни к людям, ни к месту, ни к привычке. Всё, к чему ты привык, у тебя отнимут через неделю, или через месяц, или через полгода. Будешь привязан – будет больно каждый раз. Не будешь – просто перейдёшь в следующее место, как переходит в новую ячейку номер в списке.

Было несколько особенно запоминающих мест. В них я просуществовал дольше, чем в остальных. Именно поэтому они оставили в моей памяти максимально яркие воспоминания.

Шахты.

Меня отправили туда, когда мне было около тринадцати. Астероид в поясе, у которого даже номера не было, только буква и цифра в корпоративной картотеке. Там добывали руду, в которой был какой-то редкий металл, нужный для чего-то важного, – мне не говорили, а я и не спрашивал. У раба нет права на вопросы. Над рабочей площадкой стоял купол. Большой, низкий, из серого пластика на металлических рёбрах, накрытый поверх жёсткого реголита. Под куполом держали давление и подавали воздух, чтобы можно было работать без скафандров – скафандры стоили дорого, а мы стоили дёшево, и хозяевам было выгоднее накрыть нас всех общей крышей, чем одевать каждого в отдельную. Воздух под куполом был плохой. Его прокачивали через те же фильтры, что и в жилых модулях, и фильтры не справлялись.

Шахты шли внутрь астероида как ходы в гнилом яблоке. Широкие у входа, узкие к концу, в самой глубине – лаз, в который взрослый человек протискивался боком. Туда посылали детей и подростков. Нас было много. Нас было не жалко.

Буровые машины шли первыми, вгрызались в породу, разламывали её на куски, выбирали жилу руды, шли по ней, пока жила была толстой. Но руда в астероиде лежит не ровным слоем. Она уходит вглубь прожилками, узкими рукавами, которые разветвляются, сужаются, становятся всё тоньше.

Там, где жила становилась узкой, машина вставала. Ей не хватало места, и расширять под неё лаз было бессмысленно – вся окрестная порода была пустая, её пришлось бы дробить и вывозить десятками тонн ради нескольких килограммов металла. Невыгодно. Дешевле послать туда двоих подростков.

Мы туда и шли. С молотками, с зубилами, с маленькими ручными бурами, которые работали от переносной батареи. Лежали на боку в узком рукаве, долбили породу в полуметре от лица, дышали собственной пылью, собирали осколки в мешок, выползали назад, тащили мешок к подъёмнику. Возвращались. И снова туда же. Рукав шёл глубже, мы шли за ним, и с каждым метром лаз становился уже, и с каждым метром было труднее развернуться обратно.Машина стоила денег. Мы – нет.

Потом мы чистили буровые головки, они забивались пылью, и если их не чистить, они перегревались и ломались, а ломать дорогое оборудование верный билет на свидание со смертью. Ломалось оборудование – умирал раб. Все просто. Отличное правило, вгрызшееся внутрь моего мозга на всю жизнь. Чистили руками в перчатках, которые быстро рвались, мы выковыривали из головок спёкшуюся массу из пыли, масла и каменной крошки. Это масса была горячей, и она воняла. Это был первый запах, который я научился не замечать. Потом научился не замечать другие. Все остальное, к нему можно было привыкнуть – тьма или яркий свет, тишина или шумы, холод или жара, но вот запах… от него выворачивало наизнанку, и он оставался с тобой навсегда.

Пыль от породы была самой опасной. Тонкая, как мука, и серая, она висела в воздухе под куполом постоянным облаком. Лучи прожекторов в ней становились видимыми – ты шёл по шахте, и впереди тебя дрожал серый столб света, в котором плавали частицы. У нас были респираторные маски, но плохие, дешёвые. Резина на них рассыхалась, прилегание к лицу было неплотное, и пыль заходила под край у подбородка, у переносицы, у щёк. Фильтры никто не менял вовремя – запасных не хватало, их выдавали по норме, и норма была меньше, чем надо. Старшие рабы, те, кому было за двадцать, ходили с чёрными губами и с кашлем, который не проходил. Я понимал, что со мной будет то же, если я проживу столько. Я не был уверен, что проживу.

Мы чистили фильтры вручную. Снимали их после смены, стучали ими об край бака, выбивали пыль, промывали в воде, в которой пыль уже плавала тонкой плёнкой сверху. Потом эти же фильтры ставили в другие маски и отдавали новой смене. Пыль, которую я выбивал в восемь утра, к обеду была уже в лёгких у другого. Мы все это знали и не говорили об этом.

Со мной в шахте работал Тихий. Он был на год старше меня, на полголовы ниже, и он почти не говорил. Разучился. Его привезли сюда раньше, и когда я прибыл, он уже не помнил, когда разговаривал последний раз с кем-то, кто ему отвечал. Мы работали бок о бок, чистили одни и те же головки, таскали одни и те же контейнеры. Он показал мне, как держать щётку, чтобы не срывало кожу с ладони. Показал, как дышать через нос, чтобы пыль оседала в носу, а не в лёгких. Показал, где в жилом отсеке можно сесть так, чтобы тебя не видела камера. Он ничего не говорил при этом. Просто делал, и я смотрел и повторял. Это было всё, что он мне дал, и это было немало.

Однажды его забрали. Ночью, как всегда делали. Пришли двое с фонарями, посмотрели в список, указали на него, он встал и пошёл. Он даже не оглянулся. Я думаю, он знал, что его переводят, а не убивают, – иначе он оглянулся бы. Может быть.

Еда была раз в смену, через восемь часов. Миска каши, кусок хлеба, иногда белковая паста, которая была не едой, а чем-то техническим. Воду давали по норме, и нормы не хватало, так что мы пили из тех же баков, в которых отмачивали фильтры. Знали, что нельзя. Пили.

Туалет был в конце жилого отсека. Одна дыра на сорок человек. Когда она засорялась, её чистили те, кто в этот день чем-то провинился. Я чистил её дважды. Первый раз – потому что уронил контейнер с рудой и половина просыпалась на пол, и управляющему это не понравилось. Второй раз – потому что смотрел на него дольше, чем положено. С тех пор я на них вообще долго не смотрел.

Я пробыл там полтора года. Потом меня перевели.

Второе место было орбитальная скотобойня.

На одной из внутренних колоний кто-то решил, что выращивать скот в пониженной тяжести дешевле, чем на поверхности. Построили несколько крупных станций – цилиндры, которые вращались, чтобы создавать подобие тяжести, но не полной, а вполовину. В такой тяжести скот рос быстрее, ел меньше и меньше болел. По крайней мере, так было на бумаге. На самом деле скот болел, только по-другому.

Я попал туда в пятнадцать лет. Меня поставили в разделочный цех. Это был большой зал, потолок в двадцати метрах, вдоль стен – конвейеры, крюки, рельсы, по которым ехали туши. В центре зала – столы из серого металла, и на этих столах работали мы. Ножи, пилы, шланги. Холодный пар, от которого зябко, и горячий пар, от которого липко. Всё одновременно.

Нож мне показывал как ставить человек по имени Сарн. Он был из взрослых рабов, лет сорока, здоровый мужик с руками как весла и с сеткой шрамов по предплечьям – от собственного ножа, который иногда срывался на своей же руке. У Сарна не хватало двух пальцев на левой – оторвало на пиле, много лет назад. Он остался в живых, потому что успел зажать культю и не дал себе истечь, и потому, что управляющий решил, что обучать нового дороже, чем лечить старого. Сарн был за главного над нами, молодыми. Он меня учил. Первое, что он сказал, когда я встал у стола: нож входит сам, давить не надо. Если давишь – значит, тупой, значит, точи. Я повторял это про себя весь первый день. Нож входит сам. Давить не надо.

Сарн был из тех рабов, которые провели в одном месте столько, что почти стали частью его. Он уже не помнил, был ли у него хозяин, или он просто всегда был при скотобойне. Он не хотел никуда больше. Он говорил, что ему тут спокойно – работа понятная, мясо есть, спать есть где. Я тогда не понимал, как можно не хотеть уйти. Потом стал понимать. Потом опять перестал.

Животных забивали на верхнем ярусе. Оттуда они к нам приезжали уже мёртвые, подвешенные за ноги, и с них ещё капало. Наша работа была – разделать. Сначала шкура, потом внутренности, потом мясо по частям. Я резал долго, и к концу смены у меня болело всё – плечи, спина, кисти, шея. Кисти болели больше всего, потому что нож в них входил восемь часов подряд, и к концу пальцы отказывались разжиматься. На ночь я клал руку между коленей и разгибал её другой рукой, палец за пальцем.

Паразиты.

Вместе с животными на станцию попали и их паразиты – в шерсти, в коже, в подстилке. Отделять одного от другого при завозе не стали. И на станции паразиты нашли идеальные условия: тепло, влажность, плотное содержание скота, одни и те же животные рядом друг с другом поколение за поколением. Они размножились и закрепились.

Поэтому скот, которого там растили, был больной. В этой половинной тяжести у животных нарушалось что-то с иммунитетом, и на них селилось всё подряд. Вши, приспособленные к этим животным. Размером с ноготь. Они сидели в шерсти плотными гроздями, и когда мы снимали шкуру, они разбегались по столу, по рукам, по полу. Нас предупреждали не трогать их голой кожей, но у нас всегда где-то была голая кожа – то рукав задрался, то перчатка порвалась. Через неделю у меня на запястьях были красные дорожки. Через месяц я к ним привык.

Почему паразитов не выводили? Я слышал – пытались, локально. Но это не помогло. Паразиты просто переходили в другую часть стада, или в другие отсеки. Для полной санитарии им было необходимо утилизировать весь скот, который находился на станции, и на неделю закрыть ферму, пока проходит обработка помещений. Никто делать этого, естественно, не собирался. На ферме были тысячи голов, и им было легче привезти рабов и закрыть на паразитов глаза.

Были ещё черви. Они жили в кишках животных, и когда мы вскрывали брюхо, они вываливались вместе с остальным. Длинные, белые, тонкие, как нитки. Они двигались. Мы сгребали их в специальные баки, баки увозили на сжигание. Однажды я не успел отскочить, и мне на ботинок упала горсть. Они заползали под штанину. Я стоял посреди цеха и орал, и никто не подошёл, потому что у всех была смена и останавливаться было нельзя. Я сам их стряхнул, через минуту. С тех пор я не кричал ни разу в жизни. Ни от чего.

А ещё там был нижний уровень. Под разделочным цехом – стоки, куда уходило всё, что не пошло в мясо. Кровь, внутренности, содержимое кишечников, шкуры, кости. По трубам это уходило в утилизатор, но трубы часто забивались, и их чистили. Эту работу давали тем, кого хотели наказать, и тем, у кого не было выбора. У меня не было выбора. Я чистил эти трубы шесть раз за тот год.

Я пробыл там год и два месяца.

Третье место было хуже.

Орбитальная станция, жилой комплекс. Большая, на двадцать тысяч человек постоянного населения, и ещё столько же приезжих. Богатая станция, по меркам того мира, – там жили инженеры, врачи, торговцы средней руки, семьи, дети ходили в школу, у каждой семьи был свой отсек с окном. На верхних уровнях – магазины, парки с настоящей зеленью, кафе, где подавали еду, похожую на еду, а не на то, что я раньше ел. Всё это я видел только издалека, мельком, когда меня вели через технические коридоры.

Работа моя была внизу. В самой нижней части станции – кольцо сервисных уровней, куда обычные жители не спускались никогда. Там шли все коммуникации. Трубы с водой, трубы с воздухом, трубы с отходами. Стоки от двадцати тысяч человек сходились в большой системе и уходили в переработку. Но между «сходились» и «уходили» было много промежуточных узлов, и эти узлы забивались.

Моя работа была – чистить.

Я был худощавого телосложения, хоть и высоким. Это считалось преимуществом для той работы. Меня посылали в трубы, в которые упитанный или средней комплекции не пролез бы.

Защитный костюм у меня был дешёвый. Не настоящий, а что-то вроде плотного комбинезона с маской. Швы пропускали. Я узнал это в первый же день, когда вылез из трубы, и по моему плечу текло что-то, что попало под ткань через шов. После смены нас мыли. Не ради нас – ради остальных. Если бы нас не мыли, мы бы разносили по станции заразу, а хозяева теряли бы на этом больше, чем экономили. Общий душ на восемь человек, таймер, пять минут еле тёплой воды, которую гоняли по кругу через фильтр и подавали снова. Мы стояли голые плечом к плечу и тёрли себя жёсткими щётками, которые висели на цепях от стены, чтобы никто не унёс. Я тёр то место на плече, куда попало, сильнее всего. Таймер щёлкал, вода отключалась, нас выгоняли. Потом в бараке я сидел на краю нар и ковырял это место ногтем ещё долго, и мне казалось, что оттуда всё равно запах. Может быть, и вправду шло. Может быть, только казалось. Разницы тогда уже не было.

В трубах было темно, и я работал с налобным фонарём. Луч у фонаря был узкий, и я видел только то, что прямо передо мной. Это было к лучшему. Засоры состояли из всего. Из волос – их там были огромные клочья, чёрные, слипшиеся, похожие на мёртвых животных. Из жира – он налипал на стенки слоями, как жёлтый воск, и его приходилось скрести. Из одежды – кто-то спускал в унитазы вещи, которые не должны быть в унитазах. Из того, что спускают в унитазы в норме.

А иногда из того, что не спускают даже в норме.

А ещё там водились крысы. Я не знаю, откуда они взялись на орбите, и долго об этом не думал, а потом однажды подумал, и всё стало просто. Крысы прибыли с людьми. С первыми грузами, в ящиках с крупой, в контейнерах с тканями, в мешках, которые таскали строители, когда станцию ещё только собирали. Достаточно одной беременной самки, чтобы через два года на сервисных уровнях жили сотни. А грузов на станцию приходило по нескольку в неделю.

Их пытались травить. Наверху, на жилых уровнях, где жили нормальные люди, санитары работали исправно – там никто никогда не видел ни одной. Жильцы верхних этажей думали, что крыс на станции нет. Им так было удобнее думать. На средних уровнях крысы уже водились, но осторожные, прячущиеся, учёные ядом. А на нижних, куда санитары не спускались, потому что это было уже наше дело, – там крысы ходили в открытую. Они не убегали, когда я заходил в трубу. Они отходили в сторону и смотрели. У них были чёрные шкуры – светлых давно не осталось, их было заметнее в полумраке, их ловили первыми, и порода отобралась сама собой.

Ядов они уже не боялись. Те яды, что у нас были, на них почти не действовали, крысы успели привыкнуть за поколения. Новые стоили денег, а хозяева станции на нас денег тратить не хотели. Проще было держать их численность в каких-то рамках и не доводить до того, чтобы они полезли наверх. Этим мы и занимались, в том числе. Я доставал их из засоров крюком, иногда живых, иногда мёртвых, иногда полумёртвых. Полумёртвые кусались, и укус у них был плохой, с инфекцией, с долгим нагноением.

Один из наших умер от такого укуса. Его звали Пек, он был старше меня на пару лет, спал через два места от меня в бараке. Крыса укусила его за запястье – он полез в засор без перчатки, потому что перчатка прорвалась и ему лень было идти за новой. Через день запястье распухло. Через три – рука до локтя стала красной, с чёрными прожилками, идущими вверх по вене. Он ходил работать ещё два дня, потому что пропустить смену было нельзя. На четвёртый он уже не встал. Его отнесли в медицинский отсек – лечить уже было некого, отнесли, просто чтобы он умер не на нарах и не пачкал общее пространство. Я заходил посмотреть на него один раз. Он не узнал меня. Он смотрел в потолок и бормотал что-то, и изо рта у него текло. Я постоял минуту, потом ушёл. Через день его место занял новый, помоложе, с испуганным лицом, которое потом, через месяц, стало таким же, как у всех нас.

Бояться крыс я перестал быстро. Они были такие же жители станции, как я. Только им повезло чуть больше – их хотя бы не заставляли работать.

Там я пробыл два года.

От меня пахло. Я это понимал. В душе я тёр себя жёсткой мочалкой, менял одежду – мне давали новую раз в неделю, – но запах всё равно оставался. Он впитался в кожу, в волосы, в то, как я дышал. Я перестал его чувствовать на себе, но чувствовал на других рабах, которые работали там же. И я знал, что от меня – так же. Когда меня водили по верхним коридорам, люди отходили. Не специально, а рефлекторно. Прижимали нос к плечу. Отворачивались. Я смотрел на пол.

Я научился в это время одной вещи, которая потом спасала меня много раз. Я научился исчезать. Не физически. Я научился быть так, как будто меня нет, – не смотреть, не говорить, не дышать заметно, не двигаться лишний раз. Когда ты так стоишь, люди перестают тебя видеть. Ты становишься частью стены, частью коридора. Это единственное, что у раба есть своё, – умение пропасть.

Вот так я жил. Шахты, скотобойня, стоки. И между ними – ещё десяток мест, которые просто сливались в один продолжительный кошмар. Корабли-перевозчики, ремонтные доки, лаборатории, где меня сдавали в аренду на опыты, фермы, мусорные комплексы, приёмные узлы мелких станций. Меня таскали по всему сектору, и я видел изнанку почти всего, что там было. Я знал, откуда берётся вода, куда уходят отходы, как выглядит мясо до того, как его едят, и как выглядит богатый дом снизу, с той стороны, откуда его не видно гостям.

Я терпел.

Вот чем судьба наградила меня сполна. Терпением. И, возможно, именно поэтому я сейчас жив, если это можно назвать жизнью, а не выживанием.

Терпение – странная штука. Мне долго казалось, что это добродетель. Что те, кто терпит, – хорошие люди, а те, кто не может терпеть, – слабые. Потом я понял, что это не так. Терпение – это навык. Ему учат, как учат держать нож или тащить контейнер. Тебя бьют, пока ты не научишься не дёргаться. Тебя унижают, пока ты не научишься не отвечать. Тебя кидают в такое, от чего нормального человека вывернет, и держат там, пока тебя не перестанет выворачивать. Это и есть терпение – состояние, в котором ты больше ни на что не реагируешь.

И я доучился. К двадцати годам я был самым терпеливым человеком из всех, кого знал. Меня можно было поставить в любое место и оставить там, и я бы работал, ел то, что дают, спал там, где дают, и молчал. Я был идеальным рабом. Мой хозяин, тот, которого я не видел, наверное, был мной доволен, если вообще обо мне знал.

А потом меня украли.