Читать книгу "Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера"

Глава 6

– На связи.

– Нам сообщение от таможни через официальный канал. Круговой досмотр каравана. Всем нашим судам – оставаться на местах, двигатели не запускать, ждать повторной стыковки. К нам уже идут. Инспекторская группа и ещё кто-то, в другой форме.

Я молчал.

– Капитан. Слышите?

– Сколько до стыковки?

– Минут десять.

– Понял. Сейчас поднимусь.

Связь оборвалась.

Десять минут. У меня было десять минут, чтобы закрыть нишу, подняться на мостик и встретить людей, которые сейчас придут меня допрашивать. Чистого капитана с хорошим грузом и хорошими документами, перевозчик в пиратской структуре.

Я вдохнул. Выдохнул.

Я сидел ещё секунду и думал об этом слове.

Пират.

Я сидел ещё секунду и думал об этом слове.

Несколько лет назад, когда меня только вытащили со станции, и старик закончил со мной обучение, я не был ни капитаном, ни перевозчиком. Я был никем. Целый год я учился говорить, читать, держаться за столом, смотреть в глаза – всему тому, чего раб не умеет и чему свободный учится с пелёнок. Когда я закончил обучение, и старик должен был куда-то меня определить.

Он определил меня на захваты.

Я никогда не спрашивал почему. Думаю, просто было свободное место. У него в той группе только что убили одного, убили довольно глупо, не в бою, а в драке на базе из-за денег, – и нужен был человек на замену. Меня поставили. Я не возражал. Меня и не спрашивали.

Группа захвата – это шесть-семь человек на маленьком быстром корабле. Ходили не под флагом старика, а без флага, на судне без номеров. Приближались к цели, глушили её связь, стыковались насильно или высаживались в шлюз через резку, заходили внутрь, брали экипаж, брали груз, уходили. Если экипаж сопротивлялся – убивали. Если не сопротивлялся – связывали и оставляли на борту, чтобы их нашли позже. Старик не любил лишних трупов. Трупы привлекают внимание. Связанные и живые не привлекают, а если потом и расскажут – их рассказы успеют устареть, пока доберутся до нужных ушей. Старик умел растягивать время между преступлением и оглаской так, что к моменту, когда кто-то начинал искать, искать было уже некого.

В той группе я был младшим. Самым молодым, самым новым, с самым чистым лицом. Оружия мне не давали. Главный группы – его звали Хранч, и я запомнил это имя на всю жизнь, потому что оно было первым именем, которое я узнал после своего обучения, – Хранч сказал мне в первый день: «Ты мне нужен не для стрельбы. Ты мне нужен для входа. Посмотри на себя в зеркало. Ты выглядишь как мальчик, которому нужна помощь. Ты будешь стоять первым».

Я стоял первым.

Это работало так. Когда мы подходили к кораблю-цели, я выходил в шлюз один, с поднятыми руками, без оружия. Просил пропустить на борт. Говорил, что у нас авария, что у меня ранен напарник, что мне нужна помощь, что я заплачу. Меня пускали. Не всегда, но чаще, чем нет. Я выглядел так, что в меня верили. Молодое лицо, ровная речь, чистые руки, никаких татуировок, никаких шрамов на видимых местах. Я заходил в шлюз жертвы, и за мной через минуту заходили остальные, уже с оружием и уже не спрашивая.

За полгода я участвовал в четырёх захватах. Каждый из них я помню так, как человек помнит вещи, которые не хочет помнить – подробно, непрошено, не уходя.

Первый был на окраине. Мелкое торговое судно между двумя малыми станциями, возившее семена зерновых для какой-то аграрной колонии. Не самая богатая добыча, но старик хотел посмотреть, как я сработаю в деле, и первый раз всегда давали простое. Экипаж у торговца был семейный – муж, жена, двое взрослых сыновей и пожилой механик. Я это узнал потом, из доклада Хранча. Пока заходил, я не знал, кто там. Я видел только шлюзовую камеру, а за ней – узкий коридор с неяркими лампами.

Мне открыл младший сын. Парень примерно моего тогдашнего возраста – может, двумя годами моложе. Он посмотрел на меня через смотровое окошко шлюза, увидел моё лицо, услышал мою легенду про аварию и раненого напарника, и открыл. Отступил в сторону, чтобы я мог войти. Сказал «заходите», и голос у него был тихий, даже с сочувствием. Через минуту после меня в шлюз зашли наши. Стреляли двое.

Младший сын упал первым, потому что стоял ближе к двери. Его взяли одним выстрелом. Я видел, как он упал, – он ещё не понял, что происходит, на его лице осталось то же выражение, с которым он мне открывал. Сочувствие и любопытство. Страха не было. Страх не успел прийти.

Я стоял в углу и смотрел в стену. Я видел в боковом зрении, как падает мать. Она успела закричать, но крик оборвался на середине. Потом встретили сопротивление от отца – у него оказалось старое охотничье ружьё, и он успел выстрелить один раз, прежде чем его самого сняли. Кого он подстрелил – Гастру, второго нашего, – я видел, как Гастр зажимает плечо и ругается. Остальных – пожилого механика и второго сына – связали и оставили сидеть у стены. Старший сын смотрел на младшего, лежавшего на полу, и плакал без звука. Он плакал, пока мы выносили груз. Его никто не трогал. Он не сопротивлялся. Он просто плакал.

Мы забрали груз и ушли. Семена были плохие, оказалось – сорт, который в этом сезоне упал в цене. Старик потом ругался, что не стоило тратить силы. Я не забыл это судно за столько лет. Я помню имена членов экипажа, хотя их никто не называл, – я их прочитал потом в перехваченной регистрации, ночью, один, в своей каюте. Я не знаю, зачем я их читал. Может быть, чтобы знать точно. Может быть, чтобы не было иллюзии, что я кого-то там не тронул. Я их тронул всех. Младшего я убил своим лицом. Он открыл дверь мне, и умер за то, что мне поверил. Старик не любил трупы, но в первый раз он захотел проверить мою реакцию на смерть.

Я запомнил её на всю жизнь.

Второй захват был через три недели после первого.

Склад на безымянной станции. В этот раз не корабль – станция. Мы прилетели на своём судне, пришвартовались по поддельным документам, которые были лучше настоящих, и вошли на внутренний уровень склада. Там хранили охотничье оружие большими партиями, и старик давно хотел его получить. Охраны у склада было трое, все старые, все скучающие, все привыкшие, что на этом уровне никогда ничего не происходит.

Я зашёл к ним первым, сказал, что я с внеочередной проверкой, что у меня бумаги в руке, – и показал им пустой конверт. Они поверили. Они всегда верят, когда молодой парень с правильной речью приходит с бумагой. У них в сутки по двенадцать человек проходит с бумагами, они уже не читают, что в этих бумагах. Один из охранников – старший, седой, с добрым лицом – подошёл посмотреть. Его взяли сзади, зажали рот, увели в подсобное помещение. Оттуда он не вышел. Не знаю, убили его или оставили связанным и живым. Я тогда не стал спрашивать. Других двух – молодого и среднего – связали в коридоре, замотали скотчем рот и посадили у стены.

Когда мы выносили груз – ящики с охотничьими карабинами, с патронами, с прицелами, – я проходил мимо двух сидящих у стены, и младший из них смотрел на меня. Прямо в глаза. Рот был замотан, но глазами он говорил со мной. Я не понял, что именно – или не хотел понять. Может, «зачем». Может, «я тебя запомню». Может, просто «я ещё жив». Я отвёл взгляд и пошёл дальше. Этот взгляд я потом лет пять вспоминал. Потом перестал. В памяти он всплывал постоянно, но я научился не вспоминать.

Третий захват был самым тяжёлым, и именно после него я понял, что долго я в этой группе не выдержу.

Грузовое судно. Большое, не мелочь, как первое, – настоящий грузовик-восьмёрка, с экипажем в двенадцать человек, с охраной в четыре автоматных ствола, с собственным лёгким оружием на борту. Старик шёл за этим кораблём несколько месяцев. Груз, который он вёз, был важен – медицинские препараты из центральных миров, за которые на окраинах платили впятеро, и по объёму это было столько, что один такой захват окупил бы полгода работы всей структуры. Поэтому группу расширили. Нас было не семь, а двенадцать. И мы шли не на простой захват, а на бой.

Мне, как всегда, дали роль входа. Я подошёл к их шлюзу с поднятыми руками, и в этот раз я не говорил про аварию – для такого судна это было бы несерьёзно. Я говорил, что я с таможенной службы и у меня срочная проверка по наводке. Легенда была слабая, но у меня было лицо, которое её вытягивало. Меня пустили.

Внутри, когда наши зашли за мной, бой начался сразу. Охрана была не спящая, ребята опытные. Они успели поднять тревогу, успели взять оружие, успели занять позиции в коридорах. Мы прорывались с кровью. Наших положили двоих – одного сразу, другого через минут пять. Их убили шестерых из двенадцати, включая двух пассажиров, которых у нас не было в плане брать, но они выскочили в коридор из своих кают и попали под стрельбу. Одна из них была женщина, и она кричала долго, пока кто-то её не добил. Я слышал этот крик.

Я стоял в стороне, у шлюза. Меня не посылали в коридоры, я был без оружия и без подготовки. Моя задача была стоять в шлюзе и держать его открытым на случай отступления. Я стоял и слышал. Выстрелы, крики, звук бегущих ног, глухой удар тел об пол. Я стоял и дышал через нос, медленно, так, как меня учили в шахтах, когда было страшно и надо было не дёргаться. Дыхание через нос помогает. Пыль оседает в носу, а не в лёгких, – этому меня учил Тихий, и я теперь применял его уроки не в шахте, а в шлюзе пиратского захвата. Иронии я тогда не заметил. Потом заметил.

Мы взяли груз. Медицинские контейнеры, большие, тяжёлые, стандарта центральных миров. Старик был доволен. Хранч говорил с ним по связи, и старик, кажется, первый раз за те три месяца, похвалил работу. Он сказал: «Мальчик работает». Меня он назвал мальчиком. Я тогда не знал, что это слово за мной закрепится, что старик будет звать меня мальчиком ещё пять лет, пока однажды, не увидит во мне взрослого.

После третьего захвата я проспал двое суток подряд. Усталости не было, я не бил, не бегал, не стрелял. Я просто стоял у шлюза. Но у меня внутри что-то выключилось, и я спал, и не мог проснуться, и когда Хранч пришёл меня будить, я просил ещё час, ещё час, ещё час. Он оставлял меня. Он понимал. Он сам когда-то начинал так же.

Четвёртый захват был последним.

Маленькое частное судно. Богатая пара с какой-то внутренней планеты, летели в отпуск на курортный мир, взяли с собой драгоценности, деньги наличными, дорогие вещи. Старик узнал про них через кого-то из своих людей на той внутренней планете – кого-то, кто видел, как они собирались, и понял, что стоит наводки. Захват был простой, почти как первый. Экипаж – двое пилотов и ещё двое в обслуге. Пара – муж и жена, лет под шестьдесят, обоим. Они путешествовали без охраны, потому что не ожидали.

Я зашёл первым. Моя легенда была – техническая поломка, попросить помощи. Я выглядел убедительно. Мне открыл их стюард, пожилой человек, который служил им, видимо, много лет. Он открыл, посмотрел на меня, и в тот момент, когда наши зашли за мной, он начал кричать. Не от страха. От возмущения. Он кричал, что мы не смеем, что они уважаемые люди, что на них найдут управу. Его застрелили сразу, не слушая. Он упал у моих ног.

Пара – муж и жена – были в салоне. Они обедали. На столе у них стояло вино, настоящее, не то, что в контурных магазинах продают. Жена первая увидела нас и вскрикнула. Муж встал и попытался что-то сказать, но его не стали слушать. Им сказали лечь на пол, и они легли. Их обыскали, забрали всё – драгоценности с жены, часы с мужа, наличные из их сейфа, который они открыли сами, когда им приставили ствол к голове. Потом их связали и оставили в их же салоне, на том же полу, где они обедали. Их должны были найти через несколько дней, когда их хватятся на курорте.

Я стоял у двери и смотрел, как они лежат. Жена плакала тихо. Муж сжимал её руку. У них ничего не было друг у друга, кроме руки, и они её держали. Я смотрел на это и думал о том, что я не знаю, держал ли кто-нибудь когда-нибудь мою руку. Родителей я не помнил. В рабстве никто никого не держал за руку. У старика меня учили не держать никого, потому что привязанность – слабость. Я двадцать лет не знал, как это – когда кто-то держит твою руку, потому что ему страшно. Я увидел это в первый раз у этой пожилой пары, лежащей на полу своего салона, связанной, обобранной.

Когда мы выходили, я оглянулся. Они всё ещё держались за руки. Муж что-то шептал жене – какие-то успокаивающие слова, я не слышал какие. Я вышел в шлюз, и за мной закрылась дверь.

На корабле обратно я сидел в углу и не разговаривал ни с кем. Хранч подошёл ко мне через час, сел рядом и сказал: «Ты в порядке, мальчик?» Я кивнул. Он посмотрел на меня, подумал и сказал: «Ты не в порядке. Это нормально. Первые полгода у всех так. Потом проходит». Я снова кивнул. Он ушёл.

У меня не прошло. Я не говорил об этом Хранчу, не говорил старику, не говорил никому. Но внутри у меня что-то встало поперёк, и я знал, что если я пойду на пятый захват – я сорвусь. Либо замёрзну в шлюзе и не смогу войти, либо скажу что-нибудь не то, либо сделаю что-нибудь не то, и меня убьют за это свои же. Я понимал, что мне надо уходить из этой группы. Но как – не понимал. Рабов – а я всё ещё был рабом, просто не звался так, – не спрашивают, где они хотят работать.

Судьба решила за меня.

Глава 7

Через две недели после четвёртого захвата у старика пропал человек. Не кто-нибудь, а его главный перевозчик – тот, кто возил все самые важные грузы между контурами, тот, кто знал маршруты и пароли, тот, на ком держалась половина дел. Его звали Толь, я его видел несколько раз на базе, он был высокий, сутулый, с тихим голосом, лет сорока. Старик называл его «мой возчик». Просто и без фамильярности – как называют инструмент. Толь был инструмент, которого нельзя заменить.

И вот он исчез.

Это случилось между одной базой и другой. Толь должен был перегнать пустой корабль по внутреннему маршруту, на сутки хода, и приехать к утру. Он не приехал. Корабля не нашли. Ни его, ни обломков, ни сигналов бедствия. Ничего. Толь просто испарился вместе с кораблём где-то в пустом секторе, где нет систем, нет станций, нет связи, и никто не видел, как это произошло.

Старик искал его две недели. Послал людей по всем возможным направлениям, поднял связи, обещал награду. Не нашёл.

Может, Толь сбежал. Такое бывает – человек устаёт, копит деньги, однажды берёт корабль и уходит в окраинные контуры, где его никто не найдёт, и живёт там до смерти под чужим именем. Но Толю было сорок, и он у старика работал пятнадцать лет, и у него с виду все было хорошо, странно было бы сбегать сейчас. Может, его перекупили. У старика было много врагов, и перекупить его главного перевозчика было бы сильным ходом. Но тогда бы Толь объявился где-то в другом месте, и старик бы об этом узнал. Не объявился. Может, с ним просто что-то случилось в дороге – отказ двигателя, случайное столкновение, что-то, о чём не приходит сигнал. В пустом секторе корабль может исчезнуть без следа, и никто никогда не узнает.

Я никогда не узнал, что с ним произошло. Старик, наверное, знает. Он всегда в конце концов узнаёт. Но он мне не говорил, а я не спрашивал.

Важно было одно: место главного перевозчика освободилось.

И старик подумал обо мне

Не сразу подумал. Сначала он искал замену из тех, кто уже работал перевозчиком – у него были вторые, третьи номера в этой части дела, но они не тянули на главного. Никто из них не знал всей сети, никто не был достаточно надёжен, никто не был достаточно неприметен. Толь был особенным. Его нельзя было заменить тем, кто уже есть. Надо было взять нового – и воспитать.

Старик позвал меня к себе на второй неделе после исчезновения Толя.

Я помню тот разговор почти дословно. Он проходил в его кабинете на базе, том, куда он меня позовёт потом ещё сотни раз за следующие семь лет – перед каждым рейсом, для инструкций. Кабинет был простой, без роскоши, с большим столом и окном на ангар. Старик сидел за столом, я стоял напротив. Он посмотрел на меня долго, как он умеет смотреть, – десять, пятнадцать секунд, пока тебе не становится не по себе.

Потом сказал:

– Мальчик, ты не тянешь на захваты.

Я молчал.

– Хранч мне сказал, что ты хорош, но тебя не хватит надолго. Говорит, ты сломаешься через пять-шесть раз. Он в этом разбирается. Я ему верю.

Я снова молчал. Я не знал, чего старик хочет – услышать моё согласие, моё несогласие, моё объяснение. Я давно научился: если не знаешь, чего хотят, – молчи.

– У меня ушёл Толь. Ты знаешь, кто такой Толь?

– Знаю.

– Мне нужен новый перевозчик. Главный. На его место.

Я понял, что старик мне предлагает. Точнее, не предлагает – сообщает. В этом мире старик не предлагал ничего. Он только сообщал, и надо было принимать.

Но я всё равно сказал:

– Я не умею водить корабли. Я не учился.

– Знаю, что не учился. Научишься. Год на практике. Потом – свой корабль.

– А если я не справлюсь?

Он посмотрел на меня ещё раз, и его лицо стало таким, каким я его видел только однажды – в день, когда он меня забирал из канализации. Тихим, без эмоций, очень внимательным.

– Если не справишься, мальчик, я тебя отдам обратно.

Он не уточнил, кому обратно. Я понял и без уточнений. Обратно – туда, где он меня нашёл. На нижние уровни, в трубы, в воду с волосами и жиром, в тот костюм с плохими швами, в ту жизнь, из которой он меня вытащил. Это был его способ напоминать, что свободу он мне не дал, а одолжил. В любой момент может забрать.

– Я справлюсь, – сказал я.

– Вот и хорошо.

На этом разговор кончился. Через два дня меня сняли с захватов. Хранч, когда я уходил, кивнул мне на прощание и сказал: «Тебе повезло, мальчик. Иди». Я ушёл. Я больше никогда его не видел. Через два года я услышал, что его убили в каком-то захвате на дальних окраинах – попали в засаду, и группа не вернулась. Я не знаю, правда ли это. Я никого из старой группы с тех пор не встречал.

Начался год практики.

У старика было трое или четверо перевозчиков среднего уровня – не такие, как Толь, но рабочие. Они возили грузы по средним маршрутам, не самые ценные, не самые рискованные. Меня прикрепили к одному из них – человеку по имени Вольт. Он был лет пятидесяти, невысокий, полный, с манерой постоянно что-то жевать, даже когда во рту ничего нет. Челюсти у него двигались сами. Он возил по окраинам уже двадцать лет и знал все уловки, все обходные пути, все способы заговорить таможеннику зубы.

С Вольтом я сделал, наверное, рейсов пятнадцать за тот год. Сначала просто рядом – сидел на мостике, смотрел, как он работает, слушал, как он говорит с инспекторами. Потом он начал поручать мне простые задачи – заполнить накладную, проверить контейнеры, пообщаться с младшим инспектором, пока Вольт сам разбирался со старшим. Постепенно я делал больше. К концу года я уже мог провести простой рейс сам, под его наблюдением.

Вольт был хороший учитель. Не добрый – добрых у старика не держали, – но справедливый. Он объяснял толково, не кричал, не бил, не унижал. Он говорил: «Мальчик, твоя работа – быть невидимым. Таможенник не должен тебя запомнить. Если он на следующий день не может вспомнить твоё лицо – ты хорошо поработал. Если помнит – ты провалил рейс, даже если он тебя пропустил». Я это запомнил. Это было правило, которое я потом соблюдал все годы.

Ещё он говорил: «Перевозчик – это не пилот, не механик, не капитан. Перевозчик – это человек, который знает, как груз попадает из точки А в точку Б без приключений. Всё остальное вокруг – декорация. Твой корабль, твой экипаж, твои бумаги – всё это служит одному: чтобы груз дошёл. Ты сам себе не принадлежишь в рейсе. Ты принадлежишь грузу». Это тоже было правило, и я его соблюдал – пока сегодня не узнал, что груза у меня нет, и я, получается, принадлежу пустоте.

К концу года практики старик решил, что я готов. Мне дали первый корабль.

Это был старый грузовик среднего класса, лет пятнадцати от постройки, с потёртой обшивкой, скрипящими дверьми, плохо работающей системой климата. Он назывался «Борак» – странное имя, непонятно откуда взятое, я никогда не спрашивал. Экипаж у него был маленький, четыре человека. Старик подобрал их сам, я их не выбирал. «Борак» возил химию по окраинам – простую, не самую опасную, без живого груза, без запрещёнки высокого уровня. Это была работа для новичка, чтобы набил руку и не провалил что-то важное.

Я ходил на «Бораке» полтора года. За это время я сделал около двадцати рейсов. Ни одного провала. Один раз меня чуть не взяли на таможне окраинного контура – инспектор что-то заподозрил по моим бумагам, и я минут сорок потел в своём кресле, пока он проверял и перепроверял. Потом всё-таки пропустил. В тот день я понял, что мне повезло, и что везёт так не всегда, и что мне надо работать лучше. Я стал работать лучше.

Через полтора года «Борак» списали – он уже еле ходил, двигатели требовали капитального ремонта, который не окупался. Меня пересадили на второй корабль. Тоже старый, но получше «Борака». Он назывался «Третий такт», тоже непонятно откуда имя. Экипаж был уже побольше, шесть человек, грузы сложнее. На «Третьем такте» я ходил ещё полтора года. За это время я сделал около тридцати рейсов, и среди них уже были серьёзные – с живым грузом, с оружием, с данными, за которые старик получал большие деньги.

На «Третьем такте» я окончательно стал перевозчиком. До этого я учился. Теперь я работал. Разница была в том, что я перестал думать о процессе и начал думать о результате. Раньше я беспокоился, как правильно ответить инспектору, как правильно заполнить бумагу, как правильно держать лицо. Теперь я делал всё это автоматически и думал только о том, дойдёт ли груз, и когда мне заплатят.

После «Третьего такта» старик дал мне нынешний корабль.

Это было четыре года назад. Мне было двадцать три. Старик к тому моменту считал меня надёжным. Давал мне самые выгодные маршруты, самые чистые грузы, самые сложные задачи. Я был его любимчиком, и я это знал, и гордился этим, хотя гордость у бывшего раба – странное чувство, почти чужое.

Корабль, на котором я нахожусь сейчас, он дал мне как знак того, что я дорос. Это был шаг вверх. Не просто замена одного старого судна другим – это был новый класс, новое качество, новая ответственность. Когда я зашёл на него впервые и увидел, как мягко работают его двигатели, как чисто в его каютах, как ровно ложатся мои руки на штурвал – я понял, что это награда. Старик меня наградил.

А сегодня я понял, что, может быть, это была не награда. А вложение. Красивый корабль с красивым капитаном – такой караван пропускают все таможни. Меня посадили на хорошее судно, чтобы я был лучшей витриной. Чем ценнее выглядит перевозчик – тем меньше вопросов у инспекторов. Я это понял только сейчас.

Но те четыре захвата у меня за плечами тоже были.

Я сидел на полу и думал – кто я сейчас по закону? Пират? Перевозчик? По какой статье меня будут судить, если на этой неделе всё сложится плохо, и я окажусь в той же капсуле, куда сейчас ведут шестерых с третьего корабля?

Если они копнут глубоко, найдут те захваты. Старик их замёл, как он заметает всё, но ничего не заметается до конца. Свидетели остались. Старший сын торговца, который плакал, когда мы выносили груз. Молодой охранник склада, который смотрел мне в глаза, пока я проходил мимо. Двое пилотов медицинского грузовика, которых мы оставили связанными, и они потом рассказали всё, что видели. Пожилая пара, которая лежала на полу своего салона и держалась за руки. Они все живы – наверное. Хотя бы кто-то из них. Записи с камер могли сохраниться где-то в архивах окраинных станций. Один-два имени, две-три даты – и меня привяжут к пиратским статьям, по которым в этом контуре дают пожизненное или не дают вообще, а вешают сразу.

Если не копнут – я перевозчик. Контрабандист. По этой статье в Эпитафном дают пятнадцать-двадцать лет на рудниках, в зависимости от объёма груза и наличия живого товара. Живой груз у меня по бумагам был, хотя по факту его не было. Это засчитают как пиратство, потому что везти живого человека против его воли – отдельная квалификация, и её добавляют к контрабандной. Двадцать пять лет, может, тридцать. До конца жизни, если я не силён телом, а я не силён.

И есть третий вариант. Если следственная группа, которая сейчас идёт к нам, копнёт совсем глубоко – и выйдет на старика, на его сеть, на всё, что за ним тянется, – меня могут попытаться перевербовать. Получить через меня выход на большее. Тогда статья не важна, важно будет, что я скажу. Старик это тоже знает. Поэтому, если меня возьмут и он решит, что я скажу лишнего, до допроса я не доживу. У него есть люди в Эпитафном, как есть люди везде. Человек в камере умирает легко – подушкой, уколом, едой. Это не обсуждается.

Я сидел и считал варианты.

Пиратом меня могли назвать за то, что я делал пять лет назад. Перевозчиком – за то, что я делал с тех пор. Между этими двумя словами была разница в несколько лет жизни и в способе смерти.

Но для следственной группы, которая сейчас стыковалась с моим кораблём, это всё было одно и то же. Для них я был человек из пиратской структуры, везущий то, что нельзя возить. Как они это запишут в протокол – зависело от их настроения, от объёма найденного и от того, насколько у них сегодня хороший день.

Я встал.

Я всю свою жизнь учился держать лицо. В шахтах, на скотобойне, в канализации, потом на обучении у старика, потом в полгода на захватах – там особенно, – потом год на практике у Вольта, потом четыре года на своих кораблях. У меня за плечами был такой запас терпения, какого нет у большинства людей в моём возрасте. Мне было двадцать семь. По меркам свободного мира я был ещё молодой. По меркам того мира, из которого я пришёл, я прожил уже две жизни, и сейчас мне предстояло прожить третью.

Если не смогу собраться сейчас – значит, я не смог ничему научиться за двадцать семь лет.

Я мог.