Читать книгу "Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера"

Глава 6

Знаете, что в структуре старика делают с тем, кто сорвал пломбу хозяина? Убивают. Без разбирательств, без второго шанса, без поправки на годы верной службы. Правил в схеме было немного, но это стояло первым, и за все эти годы я не слышал ни об одном, кто рискнул его проверить. До сегодняшнего дня.

Пломба отошла легко – клей успел подсохнуть с момента погрузки.

В моей руке оказался маленький диск со штампом старика. Я смотрел на него и думал, что за годы работы ни разу не срывал такую пломбу своими руками. Её всегда снимали не мои руки – руки получателей, в далёких портах, при свидетелях с той стороны. Капитан не трогает посылку. Капитан – курьер. Это правило я не нарушал ни разу.

Уже второе правило за один день, подумал я. Быстро пошло.

Я открыл внутреннюю панель.

Посветил внутрь фонарём.

Ниша изнутри была такая, какой я её помнил. Металлические стенки, покрашенные серой краской. Потолок низкий, но чуть пригнувшись, я помещался в полный рост. Три метра в длину, два в ширину, полтора в глубину. За четыре года я возил в ней всякое. Ядра старых реакторов, тяжёлые, в свинцовой обёртке, из-за которых пол под нишей прогибался и требовал проверки после каждого рейса. Ящики с оружием. Бочки с химией, запечатанные так плотно, что даже мне снаружи не пахло. Один раз – длинный узкий контейнер с чем-то, что старик назвал «архив», и я не спросил, чьим. Ниша была рабочая. Она умела держать язык за зубами лучше любого человека на этом корабле.

Инспекторы её не нашли, хотя проходили мимо три раза – я видел это по записям внутренних камер. На общих чертежах корабля этого объёма не существовало: по бумагам тут шла обычная технологическая прослойка между резервуарами охлаждения, каких на судне десятки. Стенки были из того же композита, что и обшивка вокруг, той же плотности – сканер, пройдя вдоль, видел ровный монолит. Простукивать было бесполезно: за стенками с внешней стороны стояли трубы охлаждения с циркулирующей жидкостью, и звук уходил в них, возвращаясь глухим, как от массы. Инспектор слышал сплошную стену – а за стеной был пустой куб на восемь кубометров. Старик тратился на эту нишу не зря.

Пустой куб.

Вот именно.

Ниша была пуста. Ни капсулы. Ни следа капсулы. Ничего.

Живот сжался и ухнул вниз. Как тогда на скотобойне, в грузовом лифте с лопнувшим тросом – два этажа, провал под рёбрами, я его до сих пор помню телом. Лопатки продрало холодом. А голова, вечно опаздывающая за телом, доползла последней и выдала четыре слова: вот теперь всё по-настоящему.

Я не сел на пол. Хотя тело просило.

Вместо этого я перехватил фонарь зубами, упёрся ладонями в край проёма и залез внутрь.

Осматривать. Руками, глазами, носом – так, как когда-то в стоках я осматривал засор, прежде чем сунуть в него крюк. Не потому, что мне нравилось. Потому что засор, который ты не осмотрел, кусается.

Внутри пахло краской и пылью. Больше ничем. Я встал на колени, наклонился к самому полу ниши и повёл фонарём вдоль, по касательной, чтобы луч ложился плоско и поднимал каждую неровность в тень. Старая наука грузчика: хочешь узнать, что стояло на полу, – смотри не на пол, а на пыль.

Пыль лежала ровно.

Тонкий серый слой, одинаковый по всей длине, нетронутый, как снег на закрытой планете. У дальней стенки – старые царапины от свинцовых обёрток, глубокие, знакомые, я сам их оставил три рейса назад, когда ядро пошло юзом на разгрузке. Царапины были подёрнуты той же пылью, что и всё остальное.

Капсула с жизнеобеспечением стоит на четырёх опорах. Она весит, с человеком и запасом дыхательной смеси, под триста килограммов. Четыре опоры такой массы оставляют в пыли четыре чистых квадрата – их не убрать никакой тряпкой так, чтобы слой лёг обратно ровно. А ещё капсулу надо втащить и вытащить, и это волок, распорки, следы подошв, сбитая пыль у проёма.

Ничего этого не было.

Я прополз нишу насквозь, до дальней стенки, светя под себя. Потом обратно. Потом ещё раз, вдоль стыков. Я нюхал воздух – капсула пахнет, у неё фильтры, озоновый след от блока регенерации, медицинский дух от питательных линий. В нише пахло краской, пылью и моим собственным потом.

Капсула сюда не вставала. Никогда.

Не «вынули за час, пока я был у старика». Не вынимали. Её здесь не было с самого начала.

Я сидел на корточках посреди пустого куба, который вёз через половину сектора воздух, и складывал заново тот день на базе.

Погрузчики закрывали внутреннюю панель у меня на глазах. «Груз в нише, живой, в капсуле с жизнеобеспечением». Старший ставил пломбу, придавливал пальцем, кивал мне. Они пломбировали пустоту – и знали, что пломбируют пустоту. Оба. Спектакль с капсулой, которую несли в сторону моего ангара, играли для одного зрителя. Для меня. Чтобы капитан главного корабля весь рейс верил, что везёт самое ценное, и вёл себя как человек, который везёт самое ценное.

Потому что я не умею врать телом хуже, чем верю. Это моё ремесло. Моё лицо стоит дорого именно потому, что оно не играет – оно верит. Старик знал это лучше всех: он сам это лицо и отбирал.

Дальше думать было страшно, и именно поэтому дальше думать было надо.

Наверху, палубой выше, глухо простучали шаги.

Я погасил фонарь раньше, чем додумал мысль. Тело сработало само – вжаться, замереть, дышать через нос, медленно, так, чтобы даже пыль не шевельнулась. Шаги простучали по решётчатому настилу технического трапа, приблизились, остановились.

Кто-то стоял на верхней площадке трапа, в десяти метрах от вскрытой ниши, в которой сидел его капитан с сорванной пломбой в кулаке.

Я слушал. По шагам это был Ювер, механик, – он ставил ногу с пятки и чуть шаркал левой, я знал походку каждого на этом борту так же, как знал звуки корабля. Ювер что-то делал у распределительного щита: щёлкнул крышкой, подождал, щёлкнул ещё. Проверял насосы после досмотра – правильная, честная работа, ровно та, которую механик и должен делать, когда чужие потоптались по техническому уровню.

Или проверял, не полез ли капитан туда, куда капитану лезть не положено.

Неделю назад мне бы не пришла в голову вторая версия. Сегодня она пришла первой.

Ювер постоял, погремел ключами и пошёл обратно. Шаги простучали по настилу и стихли в сторону жилой палубы. Я выждал ещё минуту, в темноте, на корточках, среди ровной пыли. Раб умеет исчезать. Не физически – просто быть так, как будто тебя нет. Я двадцать лет считал это умение своим позором. Сейчас я прятался на собственном корабле и был этому умению благодарен.

Я включил фонарь – и луч упёрся в мою собственную работу. По всей нише, по ровному серому снегу, в котором не было ни одного чужого следа, теперь шли мои. Отпечатки ладоней, колен, борозды от носков ботинок – я исползал её насквозь трижды, и вся эта картина кричала любому, кто откроет панель: здесь копались после пломбирования. Улика, которую я искал, и улика против меня самого лежали теперь в одной пыли.

Я снял куртку, свернул рукавом наружу и прошёлся ею по полу ниши – ровно, внахлёст, полоса за полосой, как когда-то драил полы в бараке. Не затереть следы, а снять пыль целиком, всю, до краски. Свежевычищенная ниша – это просто ниша, которую готовили к грузу. Ниша с отпечатками ладоней – это допрос. Куртку потом вытряхнуть в утилизатор, вместе с этой пылью и всем, что она знала.

Я вылез, и пока стоял перед открытой панелью, отряхивая колени, голова наконец разложила всё по полкам – быстро, холодно, так, как я раскладывал чужие лица на досмотрах.

Сначала – про живой груз. Его вывели из третьего корабля на ногах. Из капсулы жизнеобеспечения на ногах не выходят: капсула – это медикаментозный сон, мышцы без тонуса, сознание в киселе. Значит, разбудили. Либо таможенный врач – у инспекторских групп Эпитафного есть медики под такие находки, живой контрабандный товар для них не новость. Либо сама капсула: хорошие делаются с автопробуждением, защитой от чужого вскрытия, – час, и человек жив и стоит, пусть и держась за стенку.

И вскрыли её прямо на борту, не увозя. Это тоже было понятно. По протоколу Эпитафного найденный живой груз оформляется на месте: «обнаружен живой объект, признаки насильственной перевозки, принят под защиту контура». Не арестованный – жертва. Свидетель. Им нужна эта запись сразу: она развязывает им руки и вешает на экипаж третьего статью тяжелее любой контрабандной.

Свидетель. Я повертел это слово. Свидетель в таком деле страшнее груза: груз молчит, свидетель говорит.

Теперь главное. Почему капсула оказалась на третьем, а нише у меня оставили пломбированный воздух.

Вариантов было два, и оба мне не нравились.

Первый: это сделал сам старик. Тихо, своими погрузчиками, не сказав мне. По всей его схеме самое ценное всегда шло со мной – лучшее судно, самое чистое лицо, лучшие бумаги. Если он в последний момент переложил капсулу на второстепенный борт и оставил любимчику куклу – значит, он чуял слив. Значит, где-то в структуре завелась крыса, и старик проверял её этим рейсом, как проверяют трубу дымом. Крыса видела обычного капитана с обычным рейсом и сдала таможне то, во что верил я сам: главный корабль везёт капсулу. Взяли бы меня – пустого, чистого, с идеальными бумагами. А груз тем временем ехал там, где его никто не ждал.

Нас сдали. Досмотр пришёл точно по адресу – только адрес старик успел поменять. Если так, то он пожертвовал третьим кораблём и шестью людьми, как жертвуют пальцем, спасая руку. И даже не поморщился.

От этой версии у меня внутри ничего не дрогнуло, и вот это, пожалуй, было самое честное, что я узнал о себе за день. Я поверил в неё сразу. Она была в его характере. Она была в характере всего мира, в котором я жил.

Второй вариант: старик не знал. Груз переложили за его спиной. И тогда становилось хуже, потому что за спиной старика такое могли провернуть только двое – заказчик или конкуренты, – и оба через одну и ту же дверь: через купленных людей. Погрузчиков. Или команду третьего.

Заказчик – тот, кто платил. Схему оплаты я знал: половина вперёд, половина по доставке. Рейс сорвался? Старик возвращает аванс. Или возит заново, за свой счёт. Выходит, заказчик мог сам и утопить рейс – аванс себе назад, груз себе через таможню, если у него там прикормлено, старику дырку в репутации. Мог. Только зачем обычному покупателю война с собственным поставщиком? Обычный хочет товар. Точка. Такие петли крутят крупные, у кого в контуре свои счёты, свой вес, свои люди в форме. Попадались старику и такие – я сам возил пару рейсов, где с той стороны сидел явно не лавочник. Гладко прошли оба. Старик с такими умел. Версию я отложил на дальнюю полку. Выбрасывать не стал.

Конкуренты – вернее. У старика их хватало: сеть есть сеть, в ней всегда кто-то хочет занять чужой узел. Купить меня нельзя – это знали все, кто в этом мире хоть что-то знал: я обязан старику жизнью, у меня нет рычага, за который дёргают. Значит, шли бы к тем, кого купить можно. К команде третьего.

Капитан третьего не был любимчиком. Наёмный, за деньги, из тех, кого старик менял, как фильтры. И команда такая же: пятеро при капитане, собранные из тех, кто под рукой, – и все они знали, что рано или поздно их спишут. Или на провале, или в чистке, или просто по решению старика, когда придёт срок. К таким людям приходят и предлагают: сдайте маршрут, откройте тайник, посотрудничайте с таможней. Взамен – деньги. Или паспорта контура – таможня даёт их тем, кто помогает. Или амнистия, если на ком-то что-то висит. Выход из структуры, чистый, с бумагами. Из пиратства ведь просто так не выходят. Захотел – ушёл, – тут так не работает. А тут дверь открывают снаружи и держат, пока выходишь.

Я представил их, всех шестерых. Как они сидят сейчас в таможенном отсеке и ждут оформления. Может – как игроки, доигравшие партию, с паспортами на подходе. А может – как слепые, которых разыграли втёмную, и они сейчас понимают в происходящем ровно столько же, сколько я час назад. Я этого не знал. И, скорее всего, не узнаю никогда: отпустят – растворятся в контуре, посадят – сгниют на рудниках вместе со своими ответами.

Сходилось и то и другое. А «сходится» не значит «так и было». Логичная версия – это просто версия. Я выучил это ещё в шахте: обвал всегда логично объясняли уже после того, как выкопают тела.

Оставался ещё один список, самый поганый. Мой собственный борт.

Если крыса существовала, с чего я взял, что она сидит где-то там – на базе, на третьем? Я перебрал своих. По одному, на ощупь, как перебирают монеты в темноте кармана. Кок. Два года на борту, руки в порезах от досок, смеётся глазами раньше рта. Кто проверял, чем он жил до этих двух лет? Не я. Офицер погрузки – громкий, в каждом порту пьёт, вечно должен кому-то мелочь. Должники продаются первыми, это я знал ещё по баракам. Ювер. Честные насосы, шаркающая левая. Только что стоял в десяти метрах от моей вскрытой ниши. Гарт. Второй пилот, два месяца на борту, прислан с очередной ротацией, которую я не выбирал. За два месяца – ни одного лишнего слова. Раньше мне это нравилось. Арис. Четыре месяца на борту, третий связист подряд, и менял их не я. Утром все они были фоном моей работы. К вечеру каждый стал вопросом без ответа.

Я оборвал себя. Это была дорога в яму: начнёшь искать крысу в каждом кивке – сгрызёшь себя раньше, чем тебя найдёт таможня. Список я закрыл, но не выбросил. Он лёг туда же, куда я складывал всё, что нельзя забыть, – на самое дно, рядом с именами экипажа того семейного торговца.

И была ещё одна вещь. Хуже всех списков вместе взятых, и касалась она меня самого.

Все эти годы мой пропуск через любую таможню сидел у меня на черепе. Лицо. Оно не играло – оно верило. Я честно вёз «промышленную химию», про нишу не думал вообще, выучился не думать, и иссанам не за что было зацепиться в моих зрачках: там правда и лежала. Всё. Кончилось. Теперь я знал – про пустую нишу, про спектакль с капсулой, про то, что меня годами водят вслепую, как водили по трюмам в детстве. Знание обратно в голову не запихнёшь. Вернётся досмотр, посадят меня опять напротив существа, которое слышит не слова, а то, как я их говорю, – и лицу впервые в жизни придётся врать.

Умеет ли оно врать, я не знал. Репетиций не предвиделось.

Одно я знал твёрдо, на ощупь, как знал эту пыль. Кто бы ни переложил груз – старик, заказчик, конкуренты, – в этой партии я был фигурой. Не игроком. Все эти годы я думал: у меня есть корабль, ремесло, место. Ага. У меня была роль. Кукла с честным лицом возит воздух и верит в него так исправно, что ей верят таможни. Куклу устраивало. Кукла даже гордилась собой.

Я разжал кулак. Пломба отпечаталась в ладони красной меткой – ровный круг с рубцом штампа. Единственное, что у меня было своего в этой партии. Красная метка от чужой пломбы.

Ниша стояла открытая, пломба лежала в моей руке, и оба эти факта были теперь смертным приговором в двух экземплярах – хоть от иссанов, хоть от старика, смотря кто первым найдёт. Сорванную пломбу не приклеишь обратно: она рвётся по штампу, на то и рассчитана. Куда её? Сжечь в утилизаторе на камбузе – при коке, который запомнит, что капитан жёг. Выбросить в мусор – мусор на корабле не исчезает, он копится в баках до порта, и баки досматривают. Спрятать в каюте – каюту обыщут первой. Оставалось худшее из хранилищ и единственное, которое я мог сторожить каждую секунду: собственный карман. Носить смертный приговор на себе, у тела, до первого чужого порта, где вещь можно уронить в чужую печь без свидетелей.

Куртку я вытряхнул тут же, над вытяжной решёткой, – вентиляция всосала серое облачко пыли и унесла его в фильтры, к остальной корабельной грязи, у которой не спрашивают имён. Пломба легла в карман. Лёгкая. Я чувствовал её сквозь ткань, как ожог.

Надо было закрывать, подниматься и учиться жить в игре, правил которой я не знал.

Я не успел даже закрыть панель.

В наушнике щёлкнуло.

– Капитан?

Глава 7

– На связи.

– Нам сообщение от таможни через официальный канал. Круговой досмотр каравана. Всем нашим судам – оставаться на местах, двигатели не запускать, ждать повторной стыковки. К нам уже идут. Инспекторская группа и ещё кто-то, в другой форме.

Я молчал.

– Капитан. Слышите?

– Сколько до стыковки?

– Минут двадцать.

– Понял. Сейчас поднимусь.

Связь оборвалась.

Двадцать минут. У меня было двадцать минут, чтобы закрыть нишу, подняться на мостик и встретить людей, которые сейчас придут меня допрашивать. Чистого капитана с хорошим грузом и хорошими документами, перевозчик в пиратской структуре.

Я вдохнул. Выдохнул.

Я стоял перед открытой нишей, пломба жгла карман через ткань, и в голове, поверх отсчёта минут, стояло слово, которым мне через двадцать минут предстояло не быть в чужих глазах.

Пират.

Несколько лет назад, когда меня только вытащили со станции, и старик закончил со мной обучение, я не был ни капитаном, ни перевозчиком. Я был никем. Целый год я учился говорить, читать, держаться за столом, смотреть в глаза – всему тому, чего раб не умеет и чему свободный учится с пелёнок. Когда я закончил обучение, и старик должен был куда-то меня определить.

Он определил меня на захваты.

Я никогда не спрашивал почему. Думаю, просто было свободное место. У него в той группе только что убили одного, убили довольно глупо, не в бою, а в драке на базе из-за денег, – и нужен был человек на замену. Меня поставили. Я не возражал. Меня и не спрашивали.

Группа захвата – это шесть-семь человек на маленьком быстром корабле. Ходили не под флагом старика, а без флага, на судне без номеров. Приближались к цели, глушили её связь, стыковались насильно или высаживались в шлюз через резку, заходили внутрь, брали экипаж, брали груз, уходили. Если экипаж сопротивлялся – убивали. Если не сопротивлялся – связывали и оставляли на борту, чтобы их нашли позже. Старик не любил лишних трупов. Трупы привлекают внимание. Связанные и живые не привлекают, а если потом и расскажут – их рассказы успеют устареть, пока доберутся до нужных ушей. Старик умел растягивать время между преступлением и оглаской так, что к моменту, когда кто-то начинал искать, искать было уже некого.

В той группе я был младшим. Самым молодым, самым новым, с самым чистым лицом. Оружия мне не давали. Главный группы – его звали Хранч, и я запомнил это имя на всю жизнь, потому что оно было первым именем, которое я узнал после своего обучения, – Хранч сказал мне в первый день: «Ты мне нужен не для стрельбы. Ты мне нужен для входа. Посмотри на себя в зеркало. Ты выглядишь как мальчик, которому нужна помощь. Ты будешь стоять первым».

Я стоял первым.

Это работало так. Когда мы подходили к кораблю-цели, я выходил в шлюз один, с поднятыми руками, без оружия. Просил пропустить на борт. Говорил, что у нас авария, что у меня ранен напарник, что мне нужна помощь, что я заплачу. Меня пускали. Не всегда, но чаще, чем нет. Я выглядел так, что в меня верили. Молодое лицо, ровная речь, чистые руки, никаких татуировок, никаких шрамов на видимых местах. Я заходил в шлюз жертвы, и за мной через минуту заходили остальные, уже с оружием и уже не спрашивая.

За полгода я участвовал в четырёх захватах. Каждый из них я помню так, как человек помнит вещи, которые не хочет помнить – подробно, непрошено, не уходя.

Первый был на окраине. Мелкое торговое судно между двумя малыми станциями, возившее семена зерновых для какой-то аграрной колонии. Не самая богатая добыча, но старик хотел посмотреть, как я сработаю в деле, и первый раз всегда давали простое. Экипаж у торговца был семейный – муж, жена, двое взрослых сыновей и пожилой механик. Я это узнал потом, из доклада Хранча. Пока заходил, я не знал, кто там. Я видел только шлюзовую камеру, а за ней – узкий коридор с неяркими лампами.

Мне открыл младший сын. Парень примерно моего тогдашнего возраста – может, двумя годами моложе. Он посмотрел на меня через смотровое окошко шлюза, увидел моё лицо, услышал мою легенду про аварию и раненого напарника, и открыл. Отступил в сторону, чтобы я мог войти. Сказал «заходите», и голос у него был тихий, даже с сочувствием. Через минуту после меня в шлюз зашли наши. Стреляли двое.

Младший сын упал первым, потому что стоял ближе к двери. Его взяли одним выстрелом. Я видел, как он упал, – он ещё не понял, что происходит, на его лице осталось то же выражение, с которым он мне открывал. Сочувствие и любопытство. Страха не было. Страх не успел прийти.

Я стоял в углу и смотрел в стену. Я видел в боковом зрении, как падает мать. Она успела закричать, но крик оборвался на середине. Потом встретили сопротивление от отца – у него оказалось старое охотничье ружьё, и он успел выстрелить один раз, прежде чем его самого сняли. Кого он подстрелил – Гастру, второго нашего, – я видел, как Гастр зажимает плечо и ругается. Остальных – пожилого механика и второго сына – связали и оставили сидеть у стены. Старший сын смотрел на младшего, лежавшего на полу, и плакал без звука. Он плакал, пока мы выносили груз. Его никто не трогал. Он не сопротивлялся. Он просто плакал.

Мы забрали груз и ушли. Семена были плохие, оказалось – сорт, который в этом сезоне упал в цене. Старик потом ругался, что не стоило тратить силы. Я не забыл это судно за столько лет. Я помню имена членов экипажа, хотя их никто не называл, – я их прочитал потом в перехваченной регистрации, ночью, один, в своей каюте. Я не знаю, зачем я их читал. Может быть, чтобы знать точно. Может быть, чтобы не было иллюзии, что я кого-то там не тронул. Я их тронул всех. Младшего я убил своим лицом. Он открыл дверь мне, и умер за то, что мне поверил. Старик не любил трупы, но в первый раз он захотел проверить мою реакцию на смерть.

Я запомнил её на всю жизнь.

Корабль вокруг жил своими звуками – гудели насосы, тикал остывающий фонарь у меня в руке, где-то наверху, через палубу, глухо хлопнула дверь камбуза. Семнадцать минут. Я всё стоял у ниши, и память, раз откупоренная, шла сама, как кровь из разбитого носа.

Второй захват был через три недели после первого – они шли один за другим, не спрашивая, готов ли я.

Склад на безымянной станции. В этот раз не корабль – станция. Мы прилетели на своём судне, пришвартовались по поддельным документам, которые были лучше настоящих, и вошли на внутренний уровень склада. Там хранили охотничье оружие большими партиями, и старик давно хотел его получить. Охраны у склада было трое, все старые, все скучающие, все привыкшие, что на этом уровне никогда ничего не происходит.

Я зашёл к ним первым.

– Внеочередная проверка, – сказал я и качнул конвертом. – Бумаги вот.

Конверт был пустой. Старший даже не потянулся к нему – махнул рукой: проходи. Они всегда верят, когда молодой парень с правильной речью приходит с бумагой. Через них в сутки идёт человек двенадцать с бумагами, и бумаг этих никто давно не читает. Один из охранников – старший, седой, с добрым лицом – подошёл посмотреть. Его взяли сзади, зажали рот, увели в подсобное помещение. Оттуда он не вышел. Не знаю, убили его или оставили связанным и живым. Я тогда не стал спрашивать. Других двух – молодого и среднего – связали в коридоре, замотали скотчем рот и посадили у стены.

Когда мы выносили груз – ящики с охотничьими карабинами, с патронами, с прицелами, – я проходил мимо двух сидящих у стены, и младший из них смотрел на меня. Прямо в глаза. Рот был замотан, но глазами он говорил со мной. Я не понял, что именно – или не хотел понять. Может, «зачем». Может, «я тебя запомню». Может, просто «я ещё жив». Я отвёл взгляд и пошёл дальше. Этот взгляд я потом лет пять вспоминал. Потом перестал. В памяти он всплывал постоянно, но я научился не вспоминать.

Шестнадцать минут. По внутренней связи прошёл голос Ариса – он вызывал офицера погрузки, буднично, по регламенту, готовить документы к досмотру. Корабль был до отвращения обычным. Только теперь я знал, что он весь, от дюз до мостика, – декорация, и что где-то в этой декорации, возможно, сидит крыса.

Третий захват был самым тяжёлым, и именно после него я понял, что долго я в этой группе не выдержу.

Грузовое судно. Большое, не мелочь, как первое, – настоящий грузовик-восьмёрка, с экипажем в двенадцать человек, с охраной в четыре автоматных ствола, с собственным лёгким оружием на борту. Старик шёл за этим кораблём несколько месяцев. Груз, который он вёз, был важен – медицинские препараты из центральных миров, за которые на окраинах платили впятеро, и по объёму это было столько, что один такой захват окупил бы полгода работы всей структуры. Поэтому группу расширили. Нас было не семь, а двенадцать. И мы шли не на простой захват, а на бой.

Мне, как всегда, дали вход.

– Про аварию не пой, – сказал Хранч, затягивая на мне чужую форменную куртку. – Для такой лохани это несерьёзно. Ты с таможни. Срочная проверка по наводке. Понял?

– Понял.

– Не понял. Улыбайся меньше. Таможня не улыбается.

Легенда была дырявая, как наш скафандр номер три. Но у меня было лицо, которое вытягивало и не такое. Ладони у меня потели, пока я стоял перед их шлюзом, и я держал их поднятыми ещё и поэтому – чтобы не вытирать о штаны на глазах у смотровой камеры. Меня пустили.

Внутри, когда наши зашли за мной, бой начался сразу. Охрана была не спящая, ребята опытные. Они успели поднять тревогу, успели взять оружие, успели занять позиции в коридорах. Мы прорывались с кровью. Наших положили двоих – одного сразу, другого через минут пять. Их убили шестерых из двенадцати, включая двух пассажиров, которых у нас не было в плане брать, но они выскочили в коридор из своих кают и попали под стрельбу. Одна из них была женщина, и она кричала долго, пока кто-то её не добил. Я слышал этот крик.

Я стоял в стороне, у шлюза. Меня не посылали в коридоры, я был без оружия и без подготовки. Моя задача была стоять в шлюзе и держать его открытым на случай отступления. Я стоял и слышал. Выстрелы, крики, звук бегущих ног, глухой удар тел об пол. Я стоял и дышал через нос, медленно, так, как меня учили в шахтах, когда было страшно и надо было не дёргаться. Дыхание через нос помогает. Пыль оседает в носу, а не в лёгких, – этому меня учил Тихий, и я теперь применял его уроки не в шахте, а в шлюзе пиратского захвата. Иронии я тогда не заметил. Потом заметил.

Мы взяли груз. Медицинские контейнеры, большие, тяжёлые, стандарта центральных миров. Старик был доволен. Хранч говорил с ним по связи, и старик, кажется, первый раз за те три месяца, похвалил работу. Он сказал: «Мальчик работает». Меня он назвал мальчиком. Я тогда не знал, что это слово за мной закрепится, что старик будет звать меня мальчиком ещё пять лет, пока однажды, не увидит во мне взрослого.

После третьего захвата я проспал двое суток подряд. Усталости не было, я не бил, не бегал, не стрелял. Я просто стоял у шлюза. Но у меня внутри что-то выключилось, и я спал, и не мог проснуться, и когда Хранч пришёл меня будить, я просил ещё час, ещё час, ещё час. Он оставлял меня. Он понимал. Он сам когда-то начинал так же.

Я поймал себя на том, что стою в тёмном техническом коридоре и дышу через нос – медленно, по-шахтному, как всегда дышал перед чужими стволами. Тело помнило все четыре захвата лучше меня. Оно уже решило, что мы идём на дело.

Четвёртый захват был последним.

Маленькое частное судно. Богатая пара с какой-то внутренней планеты, летели в отпуск на курортный мир, взяли с собой драгоценности, деньги наличными, дорогие вещи. Старик узнал про них через кого-то из своих людей на той внутренней планете – кого-то, кто видел, как они собирались, и понял, что стоит наводки. Захват был простой, почти как первый. Экипаж – двое пилотов и ещё двое в обслуге. Пара – муж и жена, лет под шестьдесят, обоим. Они путешествовали без охраны, потому что не ожидали.

Я зашёл первым. Моя легенда была – техническая поломка, попросить помощи. Я выглядел убедительно. Мне открыл их стюард, пожилой человек, который служил им, видимо, много лет. Он открыл, посмотрел на меня, и в тот момент, когда наши зашли за мной, он начал кричать. Не от страха. От возмущения. Он кричал, что мы не смеем, что они уважаемые люди, что на них найдут управу. Его застрелили сразу, не слушая. Он упал у моих ног.

Пара – муж и жена – были в салоне. Они обедали. На столе у них стояло вино, настоящее, не то, что в контурных магазинах продают. Жена первая увидела нас и вскрикнула. Муж встал и попытался что-то сказать, но его не стали слушать. Им сказали лечь на пол, и они легли. Их обыскали, забрали всё – драгоценности с жены, часы с мужа, наличные из их сейфа, который они открыли сами, когда им приставили ствол к голове. Потом их связали и оставили в их же салоне, на том же полу, где они обедали. Их должны были найти через несколько дней, когда их хватятся на курорте.

Я стоял у двери и смотрел, как они лежат. Жена плакала тихо. Муж сжимал её руку. У них ничего не было друг у друга, кроме руки, и они её держали. Я смотрел на это и думал о том, что я не знаю, держал ли кто-нибудь когда-нибудь мою руку. Родителей я не помнил. В рабстве никто никого не держал за руку. У старика меня учили не держать никого, потому что привязанность – слабость. Я двадцать лет не знал, как это – когда кто-то держит твою руку, потому что ему страшно. Я увидел это в первый раз у этой пожилой пары, лежащей на полу своего салона, связанной, обобранной.

Когда мы выходили, я оглянулся. Они всё ещё держались за руки. Муж что-то шептал жене – какие-то успокаивающие слова, я не слышал какие. Я вышел в шлюз, и за мной закрылась дверь.

На корабле обратно я сидел в углу и не разговаривал ни с кем. Хранч подошёл ко мне через час, сел рядом и сказал: «Ты в порядке, мальчик?» Я кивнул. Он посмотрел на меня, подумал и сказал: «Ты не в порядке. Это нормально. Первые полгода у всех так. Потом проходит». Я снова кивнул. Он ушёл.

Пятнадцать минут. Пломба в кармане потяжелела – так мне казалось. Металл не тяжелеет; тяжелеет тот, кто его носит. Я заставил себя не трогать карман: рука, которая проверяет карман, – первое, что ловят глаза досмотрщика, это вбито в меня годами. Стой ровно. Дыши носом. Ты просто капитан, который ждёт инспекцию у себя на техническом уровне, потому что ему положено встречать её с полной готовностью борта.

Кого я обманывал. Я был человек с уликой на теле, стоящий над пустым тайником, и от инспекции меня отделяло пятнадцать минут и два лестничных пролёта.

У меня не прошло. Я не говорил об этом Хранчу, не говорил старику, не говорил никому. Но внутри у меня что-то встало поперёк, и я знал, что если я пойду на пятый захват – я сорвусь. Либо замёрзну в шлюзе и не смогу войти, либо скажу что-нибудь не то, либо сделаю что-нибудь не то, и меня убьют за это свои же. Я понимал, что мне надо уходить из этой группы. Но как – не понимал. Рабов – а я всё ещё был рабом, просто не звался так, – не спрашивают, где они хотят работать.