Читать книгу "Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера"

Глава 4

Я молча встал с капитанского кресла и вышел с мостика.

В коридоре за дверью я остановился на секунду. Ноги были тяжёлые, как будто не мои. В голове крутилась одна фраза, и крутилась плотно, заполняя всё остальное: это невозможно.

Живой груз, который я вёз, был на третьем корабле. Я видел это своими глазами – как его выводили из грузового отсека, как заводили в отдельную капсулу. Фигура, закутанная в серое. Между двух инспекторов. Живая.

Это значило, что у меня в трюме нет никого.

А я знал, что есть. Я видел, как капсулу заносили на борт перед вылетом. Я проверял пломбу.

Не могло быть так, чтобы груз был и там, и здесь.

Значит, где-то один из двух – не настоящий.

И мне надо было увидеть собственными глазами, какой.

Я пошёл вниз.

Мой корабль был большим. Средний класс, какие ходят между контурами с умеренными грузами. Такие суда строят хорошо, с запасом, потому что они большую часть жизни проводят в дальних перегонах и ломаться им нельзя. Мой был из свежих – не новый в смысле этого года, но и не дряхлая развалина, какие стоят в окраинных портах и держатся на честном слове или нечестном. Хороший корабль. Дорогой.

Когда старик пять лет назад передавал мне его, я не верил, что это для меня. Хотя к тому моменту я уже понимал, что он мне благоволит больше, чем остальным своим капитанам. Я считался любимчиком. Грузы мне давали не из самых опасных, документы проверялись по два раза, и мне прощалось то, чего не прощалось другим. До этого корабля я ходил на учебных баркасах и двух старых грузовиках, которых подлатывали между рейсами. А этот – ощущался новым металлом и свежим пластиком, двигатели у него работали мягко, в каютах был нормальный воздух, а не та смесь, которой дышат в дешёвых судах. Я помню, как зашёл в него впервые и долго не мог поверить, что буду здесь работать.

Сейчас я его знал наизусть. Каждый поворот коридора, каждую вибрацию пола, каждый звук системы охлаждения на разных нагрузках. Этот корабль был единственным местом в моей жизни, про которое я мог сказать «своё», хотя и он мне не принадлежал. По бумагам он был приписан к одной из компаний старика, я был наёмным капитаном с контрактом, который не я писал и условия которого я не выбирал. Все равно это было просто официальной фикцией. Но на борту были мои вещи, мои привычки, мои маршруты. Этого мне хватало.

До сих пор хватало.

Я шёл по коридору от мостика вниз.

Мимо камбуза. Там за столом сидел наш кок, резал что-то на доске. Он поднял голову, увидел меня, кивнул. Я кивнул в ответ. Ритм этого обмена был отработанный, годами – кивок, кивок, мимо, дальше. Сегодня я поймал себя на том, что смотрю на него дольше, чем нужно. Он уловил это, перестал резать. Я отвёл глаза и пошёл дальше.

Знает или не знает, подумал я. Он уже два года на корабле. Если о подмене знали на базе, знали ли на борту? Этот кок – глаза старика или просто человек, который режет овощи?

Я не знал. И понял, что раньше, до этого дня, мне не приходило в голову задавать такой вопрос ни про одного из своих. Я считал, что никто из них не ведёт двойной счёт, что они преданы. Сейчас, за пять минут, я перестал быть в этом уверен.

Мимо медотсека. Пусто, никого.

Мимо жилых кают. Из-за двери одной из них слышно голос – кто-то говорил по внутренней связи, громко, смеялся над какой-то шуткой. Офицер погрузки, узнал я по голосу.

На секунду я остановился перед его дверью. Подумал – постучать, зайти. Спросить в лоб. Знал ли ты.

Но что бы я получил в ответ? Если он не знал – удивление. Если знал и честный – признание. Если знал и не честный – спокойный взгляд и «о чём ты, капитан». Три разных исхода, и ни один из них мне сейчас не поможет. Наоборот – любой из них заставит меня играть роль ещё до того, как я сам пойму, какую играть.

Я не постучал. Пошёл дальше.

Спустился по короткой лестнице на технический уровень.

Технический уровень – это пространство под основными палубами, где идут системы корабля. Вода, воздух, энергия, связь. Тут низкие потолки, приходится пригибать голову в некоторых местах. Тут всегда гудит – работают насосы, прокачивают воздух вентиляторы, где-то вдалеке бьётся пульс реактора. Свет здесь холодный, резкий, без тёплого тона, потому что это рабочее пространство, в нём красоты не нужно.

Я знал, куда иду.

Тайник у меня был не в грузовом отсеке. В грузовом стояли контейнеры с химией, которую я возил как официальный груз – тот, который только что проверяли инспекторы. Там никаких тайников не было. Там стоял чистый, документированный товар, ради которого я формально и делал этот рейс. Если бы в грузовом было двойное дно, инспекторы нашли бы его сразу – они знают все стандартные хитрости, и простукать контейнер для них дело привычки.

Тайник был в другом месте.

У каждого корабля старика тайник был свой. Это было основное правило схемы, на которой всё держалось. Если три корабля идут караваном и на всех трёх одинаковые тайники, то вскрыли один – сразу идут по остальным двум и находят то же самое. И даже если груз был только у одного, при проверке и нахождении тайников у других судов всё автоматически приравнивается к нарушению. Зачем кораблю тайник, если тебе нечего скрывать. Старик этого не допускал. У каждого судна тайник был устроен по-своему, в разных местах, разными способами.

На моём корабле он был здесь – на техническом уровне, в секции между резервуарами охлаждения.

И пока я шёл к нему, в голове у меня само собой собиралось воспоминание о том, как всё начиналось.

Я был на базе старика, которой являлась станция на тихой планете V-12.

В тот день мой корабль стоял в ангаре, готовый к вылету. Я пришёл на борт с утра – проверить, что всё загружено. Грузовой отсек был заполнен контейнерами с химией, пломбы на них стояли таможенные, бумаги у меня на руках. Это была лёгкая часть, её я всегда проверял первой.

Потом я спустился на технический уровень.

Когда я подошёл к секции между резервуарами охлаждения, там уже работали двое. Люди старика, из погрузочной бригады. Я видел их раньше, они всегда занимались именно нишами – это была их специальность, они знали скрытые тайники на всех кораблях старика и работали с ними одни, без посторонних глаз. Одного я знал по кличке, второго – в лицо.

Они как раз заканчивали. Я подошёл вовремя – или, как теперь оказалось, очень не вовремя.

Внешняя техническая панель была открыта, отодвинута вбок. За ней – вторая, внутренняя панель ниши. Её они уже закрывали на моих глазах. Один из них держал в руках пломбу – маленький диск из металлического сплава, со штампом старика, такие у нас использовались для всех внутренних тайников. Пломба приклеивается на стык внутренней панели. Если её снять – она рвётся, и новую такую же поставить без доступа к пресс-штампу старика невозможно. По крайней мере, так я считал.

Старший из погрузчиков поставил пломбу на стык. Придавил пальцем. Проверил, что сидит ровно. Кивнул мне:

– Капитан, пломба стоит. Груз в нише, живой, в капсуле с жизнеобеспечением.

– Вижу, – сказал я.

Он отошёл. Я подошёл ближе, осмотрел внешнюю панель, увидел внутреннюю с пломбой, потрогал пломбу пальцем – целая, сидит. Закрыл внешнюю. Прошлась моим нажатием – обратный порядок, чтобы запереть. Щёлкнуло. Панель встала на место.

Я получил строгое наставление: «один живой объект, капсула с жизнеобеспечением, не вскрывать, пломба хозяина стоит».

Всё.

В этот момент у меня в кармане пискнула рация – старик звал меня к себе, на разговор перед вылетом. Как всегда перед каждым рейсом. Я ушёл.

Разговор со стариком шёл час с небольшим. Он давал мне инструкции по маршруту, по встрече на Ашвене, по тому, как вести себя на таможне Эпитафного – обычные вещи, которые я слышал десятки раз. Потом я вернулся на корабль. Погрузчиков уже не было. Я прошёл по кораблю, проверил всё ещё раз. Дошёл до технического уровня. Встал перед той же панелью.

Внешняя была закрыта, гладкая, как обычная обшивка. Я не стал её вскрывать снова. Зачем? Ниша была запломбирована при мне. С момента, как я ушёл к старику, и до моего возвращения прошёл час. За этот час в ангаре были только мои люди, на корабль не пускали никого чужого.

Я не открывал.

И вот только сейчас, идя по техническому коридору к этой самой панели, я перебрал в голове каждую секунду того дня и понял, где у меня была слепая зона.

Час, который я провёл у старика.

За этот час с кораблём могло произойти что угодно. Могли вскрыть внешнюю панель, сорвать внутреннюю пломбу, вытащить капсулу с живым грузом, перевезти её куда надо, поставить новую пломбу и закрыть панель обратно.

Я не видел весь процесс полностью, только начало – как груз завозили в ангар. И конец – как всё закрыто.

Или был и второй вариант. Груза не было на моём корабле с самого начала. Я видел, как капсулу несли в сторону моего ангара, но ее могли развернуть на полпути, отвести к третьему и спрятать там. А в моей нише так ничего и не появилось. Погрузчики закрыли пустую панель и поставили пломбу – как будто груз внутри был.Но тогда зачем было вообще показывать мне капсулу?

Ответ был только один. Чтобы я ничего не заподозрил.

В обоих этих случаях караван подставили. Разница была лишь в тех, кто в этом участвовал. В первом случае все было сделано правильно и капсулу переместили уже после погрузки, подменив пломбу, во втором погрузчики были в курсе настоящего положения груза.

Панель была третьей от угла.

Технический коридор в этом месте был особенно узкий. По левую сторону шла стена с трубами охлаждения, по правую – сплошная обшивка с квадратными техническими панелями, одинаковыми до неразличимости. Если бы я не знал, какая из них моя, я бы её не нашёл с первого раза.

Я встал перед ней. Приложил ладонь. Поверхность была гладкая, тёплая – труба охлаждения рядом её нагревала. На ощупь – никаких отличий от соседних.

Я посмотрел вдоль шва. У панели по краю шла тонкая полоска герметика, аккуратная, не повреждённая. Шов как шов. На соседних панелях такой же.

Если подменяли груз, то это делали здесь. Прямо на этой панели. Руки, которые её открывали в тот час, были не мои.

Я нажал точки в правильной последовательности. Сначала точку на средней панели. Потом точку на левой. Потом две точки на правой.

Внутри коротко щёлкнуло.

Внешняя панель отъехала вбок на десять сантиметров.

За ней открылась вторая – внутренняя панель ниши. Серая, с ровным стыком посередине. На стыке стоял маленький круглый диск.

Пломба.

Я достал фонарь. Надел на голову. Включил. Луч лёг на пломбу, и я наклонился ближе.

Пломба была целая.

Я смотрел на неё и сначала не понимал, что это значит. Потом понял, и в груди у меня стало холодно.

Пломба стояла такая же, как та, которую ставили при мне. Того же размера. Того же цвета. Штамп старика – чёткий, ровный, без вмятин и трещин. Она выглядела точно так, как должна выглядеть пломба, которую поставили и с тех пор не трогали.

Но я уже знал, что она врёт.

Я это знал, потому что видел, как из третьего корабля выводили живого человека, и этот человек и был тот самый груз, который должен был лежать за этой пломбой.

Я стоял перед этой ней долго. Может, минуту. Я знал, что надо срывать и смотреть, что за ней. И я не срывал. Я смотрел.

Потому что пока я не сорвал – у меня ещё был вариант, что я ошибаюсь. Что живой человек на третьем – не мой груз, а какой-то другой, о котором я не знал. Что в нише у меня всё-таки капсула.

Пока пломба цела, у меня есть вера.

Время идет. Нужно спешить.

Я сорвал ее.

Глава 5

Пломба отошла легко, клей успел подсохнуть с момента погрузки. В моей руке оказался маленький диск с штампом старика, я смотрел на него и думал, что за пять лет работы я никогда не срывал такую пломбу своими руками. Она всегда снималась не мной, а получателями.

Я открыл внутреннюю панель.

Тайник был за ней.

Посветил внутрь фонарём.

Ниша изнутри была такая, какой я её помнил. Металлические стенки, покрашенные серой краской. Потолок низкий, но не настолько, чтобы нельзя было стоять – чуть пригнувшись, я помещался в полный рост. Размер – примерно три метра в длину, два в ширину, глубина метра в полтора. За пять лет я возил в ней всякое. Ядра старых реакторов, тяжёлые, упакованные в свинцовую обёртку, из-за которых пол под нишей прогибался и требовал регулярной проверки. Ящики с оружием. Бочки с химией, запечатанные так плотно, что даже мне снаружи ничего не пахло. Один раз – длинный узкий контейнер с чем-то, что старик назвал «архив», и я не спросил, чьим архивом. Ниша была рассчитана на всё это. Она была рабочая.

Инспекторы её не нашли, хотя проходили мимо три раза. Я видел это по записям внутренних камер, когда они обходили технический уровень с младшим досмотровым сканером. Объём ниши на общих чертежах корабля не значился – по официальным бумагам в этом месте шла обычная технологическая прослойка между резервуарами охлаждения, каких на корабле десятки. Стенки были сделаны из того же композита, что и окружающая обшивка, с той же плотностью – сканер, пройдя вдоль, показывал ровный монолитный участок, без полости внутри. Простучать её тоже было бесполезно. За стенками ниши с внешней стороны стояли трубы охлаждения с постоянно циркулирующей жидкостью – если простучать панель, звук уходил не в полость, а в эти трубы, и возвращался глухим, как от массы. Инспекторы слышали звук сплошной стенки, хотя за ней был пустой куб в восемь кубометров. Ниша была спрятана умно. Старик тратился на её изготовление не зря.

Но сейчас в ней не было ничего.

Ниша была пуста.

Я сел на пол коридора, прямо перед открытой панелью.

Сидел и разбирал в голове всё, что знал.

Три дня назад на базе я видел, как двое погрузчиков закрывают внутреннюю панель и ставят пломбу. Я видел их руки на этой панели. Я слышал их слова: «груз в нише, живой, в капсуле с жизнеобеспечением».

Но я не видел, как в нишу ставили капсулу. Я пришёл в тот момент, когда её уже закрывали.

Я принял на веру.

Поверил, потому что так у нас было устроено. Погрузчики ставят груз в нишу, закрывают внутреннюю панель, пломбируют, зовут капитана, показывают пломбу. Капитан не вскрывает, капитан везёт. На месте назначения груз забирают специальные люди. Капитан только передаёт. Капитан – курьер, который не трогает посылку.

Эта схема работала. Она работала во всех моих рейсах до этого. Я был уверен, что она работает и сейчас.

И вот я сижу перед нишей, в которой нет капсулы, и сжимаю в руке сорванную пломбу – идеальную, настоящую, но поставленную на пустоту.

Я сидел на полу перед открытой панелью, и у меня в голове начинала работать та часть, которую я обычно держал выключенной.

Раб не думает. Раб делает. Это одно из первых правил, которое вбивают в человека, лишённого выбора, думать значит замечать, замечать значит страдать, страдать значит сломаться раньше, чем нужно. У меня эта часть была отключена почти всю жизнь. Даже когда старый пират вытащил меня и учил меня думать, я думал прикладно – как ответить инспектору, как обойти таможню, как не дать себе выдать лицом то, что не должно выдаться. Я не думал вширь. Не строил картин. Не перебирал варианты.

Сейчас я перебирал.

Нужно было начать с начала.

Груз – живого человека – вывели из третьего корабля на ногах, не в капсуле.

Я видел это своими глазами. Фигура шла сама. Медленно, с поддержкой, но шла. Из капсулы жизнеобеспечения просто так не встанешь и не выйдешь – капсула это сон, глубокий, медикаментозный, тело расслаблено, мышцы теряют тонус, сознание мутное.

Значит, ее разбудили.

Было два варианта.

Первый – врач. Антидот, грамотный вывод, час-полтора, и человек приходит в себя настолько, что может двигаться. У таможни скорее всего есть свои медики для таких случаев, – живой контрабандный груз – не новость, и у инспекторских групп должны быть люди, которые умеют работать с капсулами. Это стандартная процедура.

Второй – сама капсула. Некоторые капсулы делаются с автоматическим пробуждением – защита на случай аварии, разгерметизации, внезапного вскрытия. Если капсулу открывают не те, кто должен, она сама начинает выводить человека из сна, чтобы он не умер в чужих руках. За час успевает поднять его настолько, чтобы он был жив и на ногах. Не в лучшей форме, но двигался.

Таможня могла бы не вскрывать капсулу прямо на месте. Могла бы увезти её закрытой, целиком, со всем содержимым, и разобраться потом, у себя в штабе. Но в Эпитафном контуре порядок другой. Когда находят капсулу с живым грузом, её вскрывают сразу, на борту досматриваемого судна, потому что по их протоколу человек внутри должен быть идентифицирован и оформлен на месте. Не как груз. Как жертва.

Это важная разница. Закрытая капсула – это ещё неизвестность. Внутри может быть живой, может быть мёртвый, может быть вообще не человек, а оборудование. А вскрытая капсула с живым человеком – это уже протокол.

«Обнаружен живой объект, признаки насильственной перевозки, принят под защиту контура, начато расследование». Эта запись нужна таможне сразу. Она даёт им право работать с ним как со свидетелем, а не как с арестованным. Даёт ему временный статус, какие-то бумаги, медицинскую помощь. А таможне – повод предъявить экипажу третьего корабля статью о незаконной перевозке живого человека, которая тяжелее любой другой контрабандной статьи.

Поэтому они и вскрыли капсулу прямо там. Поэтому я увидел на экране, как фигуру выводят на ногах, а не как груз увозят в закрытом ящике. Они сами разбудили товар, чтобы оформить на месте.

Это сходилось, и теперь он свидетель. А свидетели в таких делах страшнее, чем груз.

Нехорошо.

Я начал думать дальше.

Почему капсула оказалась на третьем корабле, а не у меня.

По моим прошлым выводам было два варианта.

Капсулу вывели люди старика и перепогрузили её в третий корабль, оставив мне пустую нишу и не поставив меня в известность.

Либо это сделал кто-то другой, за спиной старика, и вот там начинались большие сложности.

Первый вариант – Старик.

Второй вариант – Недоброжелатели.

Начну с первого.

По всему, что я знал о схеме старика, главный корабль – мой – должен был везти самое ценное. Всегда. У меня было самое надёжное судно, самое чистое лицо, самые лучшие документы. Ценный груз шёл со мной. Так было все эти годы, и так должно было быть сейчас.

Значит, произошло что-то, из-за чего старик изменил план. В последний момент, перед самым вылетом или даже в процессе погрузки, он переложил капсулу с моего корабля на третий. А мне оставил пустую нишу с пломбой, чтобы я не заметил и не сорвал его план.

Вывод простой, если он это сделал целенаправленно, и это выяснилось только сейчас – вариант один.

Крыса.

Я сидел и катал это слово в голове. Крыса в моём экипаже, в двух других, вышестоящая, на таможне? Значит старик догадывался или чуял угрозу. И именно поэтому не стал рисковать. И, если крыса уже сдала наш маршрут и товар, то в случае ареста возьмут не мой корабль или меня, а второстепенный.

Крыса, если она была, видела обычное поведение обычного капитана с обычным рейсом. И передала своим то, во что верил я сам. Что главный корабль везёт капсулу. Все по плану. Старик ничего не подозревает.

Если бы все узнали о перестановке груза, это могло спугнуть крота, и мы бы прошли наш обыкновенный маршрут без проблем, а он бы затаился, или его бы и вовсе поменяли те, кто его сюда заслал.

Нас сдали – значит, крыса существует. Старик был прав, при этом сохранив свой главный корабль и меня, но пожертвовал второстепенным.

А если бы не сдали, и крысы не существует? То тогда по прибытию, он бы просто сообщил, что груз находится в другом корабле, и заказчик в любом случае его получит.

Все в безопасности.

А если старик не знал, и это сделали без его ведома? Например, подкупили погрузчиков или команду третьего?

Кто это мог бы быть в таком случае?

Варианта два.

Сам заказчик и конкуренты.

Нас сдали – значит, план сработал. Результат тот же.

Вариант первый – заказчик.

Человек, который заказал эту перевозку. Кто он, я не знал – старик никогда не знакомил своих капитанов с заказчиками, это было одно из его железных правил. Но я знал схему оплаты. Половина вперёд, половина по доставке. Если груз не доходит – вторая половина не платится. Если рейс проваливается – старик обязан вернуть первую половину или заменить груз. Либо заказчик хотел деньги обратно, либо второй такой же живой груз, который должен будет раздобыть старик и отправить ему, причем бесплатно.

Заказчик мог сам организовать провал. Заплатить первую часть, и, узнав о провале, затребовать её обратно, в то же время получив свой живой груз через таможню, если у него все проплачено. К тому же, в этом случае он мог прекратить со стариком отношения из-за провала, перейти к другому перевозчику, если бы он этого захотел. Такие ходы в этом мире не редкость.

Это была сложная схема. Слишком сложная для обычного заказчика. Обычный заказчик хочет груз, платит за груз и не связывается со своими поставщиками, себе дороже. Чтобы сдать старика, заказчик должен быть крупным игроком, у которого свои счёты в этом контуре, свои связи, своё желание подорвать старика.

Такие заказчики у старика бывали. Я помнил два или три рейса, где чувствовалось, что с той стороны сидит не просто покупатель, а кто-то с весом. Но всегда эти рейсы проходили без проблем. Старик умел работать с такими. Не похоже было, что в этот раз что-то поменялось.Я оставил этот вариант как возможный, но маловероятный. Слишком сложно. Слишком много допущений.

Вариант второй – конкуренты.

У старика были конкуренты. Большие и малые. Старые и новые. В этом секторе пиратство не одиночное дело, а сеть, и в сети всегда есть те, кто хочет занять чужое место. Старик держался давно, но каждый год появлялись люди, которые хотели подвинуть его с его позиции.

Конкурент по такой же схеме, как и заказчик, мог подкупить команду, получить информацию о рейсе и сдать её таможне.

Мотив простой – подорвать репутацию старика, сорвать крупный заказ, вывести из строя один из его кораблей и команду. Плюс, если заказчик был серьёзным, после провала он бы перешёл к другому перевозчику – возможно, именно к тому конкуренту, который всё и устроил.

Но тут был один нюанс. Все знали, как работает структура. Знали, что главный корабль – это я, и что меня купить нельзя. Меня нельзя было ни шантажировать, ни перекупить, ни завербовать. У меня не было рычагов, за которые можно было бы дёрнуть. Я был обязан старику жизнью, и об этом знали все, кто в этом мире хоть что-то знал. Попытки зайти ко мне бессмысленны – я бы сдал их старику в первую же встречу.

Значит, конкуренты – если это были они – не стали пытаться купить меня. Они пошли к тому, кого можно было купить. К команде третьего. Товар обязаны были обнаружить. Но на своем корабле я бы этого не позволил.

Команду третьего могли купить как конкуренты, так и заказчик Они договорились с погрузчиками за спиной старика и тайно переправили груз себе.

Капитан третьего не такой, как я. Он не был любимчиком, он не обязан старику жизнью, он работал за деньги. Обычный наёмный капитан. Таких у старика было много, они быстро меняются, их легко заменить. Команда третьего тоже обычная, шесть человек, собранных стариком из тех, кто был под рукой. Их старик менял регулярно, и они это знали. Они знали, что рано или поздно их спишут – или на провале, или в чистке, или просто по решению старика, когда им придёт срок.

К таким людям можно прийти и предложить сделку. Сдайте маршрут. Откройте тайник перед проверкой. Сотрудничайте с таможней. Взамен – деньги. Или паспорта контура, которые дают таможни тем, кто сотрудничает. Или амнистия по прошлым делам, если на ком-то из команды что-то висит. Или просто выход из структуры старика, чистый, с бумагами и новой жизнью. Из пиратства просто так не выходишь. Захотел – ушел. Тут так не работает. Если тебя наняли и ты согласился. То твоя судьба под контролем.

Команда третьего – я представил их себе, всех шестерых, – могла на это пойти. Они устали. Они знали, что старик их не бережёт. Они понимали, что в какой-то момент их всё равно спишут. Лучше списать себя самим, на своих условиях, с паспортом и деньгами на руках, чем ждать, когда старик решит без них.

Эта версия объясняла всё. Если моя догадка верна, то тайник нашли сразу, потому что конкуренты/заказчик через команду передали координаты таможне. Команду вывели спокойно, без сопротивления, потому что они знали, что их будут выводить, это было частью сделки. Живого человека из капсулы вели бережно, под локоть, потому что он теперь не контрабандный груз, а «жертва», и работа с ним идёт по другому протоколу.

Всё сходилось. Но «сходилось» не значит «так и было». Я это понимал.

Я сидел и смотрел на сорванную пломбу в своей руке.

Если я прав, то шесть человек на третьем корабле, шесть человек, были не жертвами системы. Они были игроками. Они сыграли свою партию в этом рейсе. Сейчас они сидят в таможенной капсуле и ждут, когда им оформят бумаги. Паспорта, амнистию, новые имена. Уйдут в Эпитафный и начнут новую жизнь.

А может, я был не прав. Может, они действительно обычная команда, которую взяли вслепую, и сейчас они сидят, ничего не понимая, такие же потерянные, как я. Я этого знать не мог. Я строил версию, и версия была логичная, но логичная версия – это не правда. Это просто версия.

Я никогда не узнаю наверняка. У меня не будет возможности спросить у них. Если их отпустят с паспортами – они уйдут в Эпитафный, и я их больше не увижу. Если их посадят – они сгниют где-то на рудниках, и их ответы тоже останутся при них.

Я сидел на полу и понимал, что я до сих пор не понимаю, в какой игре я живу.

Я сжал пломбу в кулаке до того, что металлический край впился в ладонь, и отпустил. На ладони осталась красная метка. Я смотрел на неё и думал – это единственное, что у меня есть своего в этой партии. Красная метка от чужой пломбы.

В наушнике щёлкнуло.

– Капитан?