Читать книгу "Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера"

Глава 4

Заканчивался этот рейс арестом, взрывом и бегством – а начинался, как все хорошие катастрофы, безупречно.

Три корабля шли в связке.

Главный, на котором был я, и два поменьше, сопровождающие. Так ходят те, кто возит много и кому есть что возить – несколько судов делят груз и делят риск. Если на одном что-то найдут, двое других должны успеть уйти. Правило негласное, его никто не писал в уставах, но его знают все, кто водит караванами.

Идея не моя, врать не буду.

Хозяин разложил схему много лет назад. С тех пор менялись только суда и люди на них. Суда старели и списывались. Люди менялись быстрее.

Я шёл к Эпитафному контуру.

Контур – это объединение нескольких обжитых планет, связанных общими путями и общей таможней. У Эпитафного таких планет было восемь, и у него была своя столица, отдельная, богатая, с флотом и законами. Мы туда не шли. Мы шли на Ашвен – хорошую рыночную планету, удобную для разгрузки большого объема сразу. Ашвен сам всё перепродаёт дальше, вглубь контура, и оттуда – в другие контуры, и дальше. Для таких, как я, Ашвен – обычный адрес. Я был там уже раз пятнадцать.

Но сначала – таможня.

Таможенный узел Эпитафного стоял на границе контура, в точке, которую нельзя было обогнуть. Все, кто хотел войти, шли через него. Все, кто хотел выйти, – тоже. Большая станция в форме гранёного кольца, с доками по внешнему краю и с операторскими модулями по внутреннему. Снаружи она выглядела правильной и аккуратной, как всё, что строили в Эпитафном. Внутри была строгой. Не такой, как у военных, которые сразу стреляют и потом задают вопросы, но и не такой, как у окраинных, где можно сунуть деньги нужному человеку и пройти. Эпитафные инспекторы делали свою работу по протоколу, без лишних разговоров.

Я это знал. Я водил через них много раз. У меня каждый раз внутри что-то сжималось, и каждый раз я надеялся, что в этот раз притупится. Не притуплялось.

Перед таможней мы встали в очередь. Очередь – лучшее место, чтобы читать сектор: кто идёт с чем, кто нервничает, у кого груз тяжелее заявленного – видно по осадке и по манере держать дистанцию. Я читал её всегда, машинально, как читает витрины карманник на пенсии.

Впереди нас было судов пятнадцать. Разные. Первым шёл огромный рудовоз – корабль-цистерна, гружённый чем-то, что он возил, видимо, из промышленного сектора на переработку. Он был старый, обшивка в пятнах, двигатели гудели даже в покое. За ним – аккуратный пассажирский шаттл местных линий, из тех, что возят чиновников между планетами контура. Маленький, белый, с логотипом какого-то ведомства. Дальше – два крупных торговца вроде меня, оба с одним кораблём, идущие поодиночке. Их я не знал. За ними – патрульный корабль контурной военной службы, который, судя по его расположению, ждал не проверки, а шёл по своим делам. Он стоял чуть в стороне, не в очереди, и я на всякий случай отметил его глазами. Военных патрулей я не боялся, но и не любил видеть близко.

И был ещё один корабль, на который косились все.

Он стоял третьим с конца, прямо передо мной. Странной формы – не вытянутый, как большинство, а скорее круглый, с асимметричными выступами, и обшивка у него была матовая, чёрно-серая, почти не отражавшая свет. Я таких раньше не видел, а я видел много. Принадлежность его не читалась – ни номеров, ни эмблем, ни типовых признаков, по которым понимаешь, откуда корабль. Даже ходовые огни у него горели не по регламенту: тусклее положенного, ровно настолько, чтобы формально быть включёнными.

И вот что было странно. Таможня Эпитафного, которая шерстила каждый борт в этой очереди, его будто не видела. Никто не подходил к нему с досмотром, никто не запрашивал его в открытом эфире, патруль обходил его дугой. Он просто висел, молчал, и все вокруг – суда, диспетчеры, инспекция – делали вид, что его нет. Так ведут себя рядом с тем, кого боятся. Или с тем, кому заплачено столько, что страх уже включён в цену.

Я посмотрел на него несколько минут дольше, чем стоило, и поймал себя на неприятном: мне казалось, что из этой матовой черноты смотрят в ответ. Глупость, конечно. Я перевёл взгляд обратно на свой экран, а силуэт остался где-то на краю зрения, как остаётся заноза, которую не вытащить, – и, как выяснится позже, из памяти он не ушёл уже никогда.

– Очередь плотная, – сказал Арис от своей консоли. – Час, не меньше. Рудовоз впереди копается, как неживой.

– Пусть копается, – сказал я. – Нам спешить некуда.

Это была правда капитана с чистыми бумагами: таким спешить некуда и незачем. Арис кивнул и вернулся к своим частотам.

В капитанской каюте, кроме нас, никого не было. Он сидел за своей консолью и не мешал. Его звали – Арис, я помнил. Он был третьим по счёту оператором, которого поставил мне хозяин за последние два года. Первого перевели на другой корабль, второго списали за какой-то промах, о котором мне не рассказали. Этот был новый, пришёл четыре месяца назад, и я всё ещё относился к нему как к обстоятельству. Как к погоде. Он делал свою работу, я делал свою.

Я так относился ко всей своей команде.

Их было восемнадцать человек на трёх кораблях. Шестеро на главном, по шесть на каждом из сопровождающих. Никого из них я не выбирал. Хозяин сам подбирал людей и распределял, кто где ходит, и менял их по своему расписанию. Я с ними работал, знал, кто что делает, знал имена и привычки, но не больше. При встрече кивал. На сменах пересменки мог обменяться парой фраз. И всё.

Это было сознательно. Правило, которое я выучил ребёнком, работало и здесь. Не привязывайся. Будешь привязан – будет больно, когда кого-то из них заберут, а заберут обязательно, рано или поздно, потому что так устроено. Легче не начинать.

Думаю, они ко мне относились так же. Капитаном по должности, не по-настоящему. По-настоящему капитаном зовут того, кто сам взял тебя в экипаж, сам платит и с тебя же спрашивает. Я никого из них не брал и никому не платил. Платил хозяин, и отчитывались они перед ним, а я был просто тот, кто сидит в капитанском кресле, потому что кто-то должен.

Мы терпели друг друга ровно столько, сколько нужно было, чтобы вместе делать работу. Думаю, этого хватало. Ни я, ни они не требовали большего.

Очередь двигалась.

Рудовоз проверили быстро – видимо, его знали, он ходил здесь постоянно. Пассажирский шаттл прошёл почти без проверки, у него был ведомственный пропуск. Мелкие торговцы впереди меня задержались дольше, особенно второй – инспекторы поднимались на борт, ходили, сверяли документы. Но в итоге отпустили обоих.

Странный корабль, пропустили без проверки вообще. Он просто подошёл к контрольной зоне, постоял минуту, и ему сразу дали разрешение на вход. Ни инспекторов, ни досмотра. Никто за этим не комментировал. Корабль с дипломатическим статусом, или с правительственным подрядом, или с чем-то таким, о чём знают только наверху, – он просто проходит, и это нормально.

Потом подошла моя очередь.

Я перевёл двигатели на тормоз, корабль мягко сбросил скорость и стал у контрольной платформы. С боков к нам пристыковались две инспекторские капсулы – небольшие, с магнитными захватами, как клещи. Прозвучал сигнал разблокировки внешнего шлюза. Инспекторы шли на борт.

Их было четверо. Двое старших, в тёмно-серой форме с эмблемой Эпитафного, и двое младших, с аппаратурой. Старшие занялись мной и документами, младшие пошли по кораблю – проверять грузовые отсеки.

Я передал им пакет. Груз у меня был оформлен как промышленная химия средней очистки, предназначенная для ашвенского завода переработки. Документы чистые, с печатями, с накладными, с подписями. За подлинность бумаг у нас отвечал отдельный человек в структуре хозяина, и за всё время ни одна из его бумаг ещё не дала сбой.

– Цель визита в контур? – скучно спросил старший. Он задавал этот вопрос в тысячный раз за свою службу.

– Доставка груза на Ашвен, фабрика «Тремор-14».

– Оплата?

– По прибытии. Договор есть в пакете.

Он полистал. Кивнул. Передал дальше, второму старшему.

– Экипаж?

– Шесть человек на этом судне. Ещё двенадцать на сопровождающих.

– Сопровождающие идут под вашим флагом?

– Да.

Он сверил с экраном. У него там был список судов моего каравана.

– Ждите результатов осмотра, капитан.

Я кивнул.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Младшие инспекторы ходили по кораблю, спускались в трюмы, открывали отсеки, сверяли содержимое с накладными. Я сидел в кресле и не смотрел на свои руки. Когда ты нервничаешь, руки себя выдают – начинают что-то теребить, постукивать, тереться друг о друга. Я выучился много лет назад класть их на колени и оставлять там.

Один из младших задержался у главного грузового. Я видел его на внутренних камерах – он стоял у большого контейнера, сверял номер, водил сканером, потом снова сверял. Потом вызвал старшего. Старший спустился. Посмотрел. Кивнул. Сказал что-то короткое, видимо «в порядке», и поднялся обратно.

Через пять минут проверка кончилась.

– Груз соответствует. Разрешение на вход в контур выдано. Переход в буферную зону ожидания. Следующий досмотр – на посадке в порту Ашвена.

– Благодарю.

Я действительно сказал «благодарю». Так меня учили говорить с официальными лицами. Это слово у меня до сих пор ложилось криво на язык, но я его выговаривал правильно, и никто не замечал.

Инспекторы ушли. Капсулы отстыковались. Сигнал разблокировки. Мой главный корабль получил разрешение двигаться дальше.

Я вывел его из контрольной зоны и перевёл в буферную – пространство в нескольких километрах за таможней, где прошедшие досмотр караваны собирались перед тем, как уйти вглубь контура. Там уже стояло с десяток судов. Рудовоз, который был впереди меня. Пассажирский шаттл, ушедший раньше, уже, судя по отметке, покинувший зону. Один из мелких торговцев. И странный корабль с матовой обшивкой – он тоже был здесь, стоял в стороне, молчал.

Я открыл закрытый канал со своими.

– Второй, слышишь?

– Слышу, – ответил капитан второго сопровождающего.

– Мы прошли. Иди следом, с обычным интервалом.

– Принял.

– Третий, слышишь?

– Слышу, – ответил капитан третьего.

– Иди после второго. С тем же интервалом.

– Принял.

Связь оборвалась.

Я откинулся в кресле и впервые за последние два часа дал себе выдохнуть по-настоящему. Главный прошёл. Это было важнее всего. На главном шёл я, и если бы что-то пошло не так, накрыло бы всех. Теперь – главное миновало.

Я стал ждать.

Второй сопровождающий подошёл к контрольной зоне через сорок минут. Его проверка шла дольше моей – у него груз был сложнее, там было несколько разных накладных, и инспекторы дольше сверяли бумаги. Но в итоге его тоже пропустили. Он вышел в буферную зону и встал недалеко от меня.

– Второй в зоне, – сказал оператор связи.

– Вижу.

Две галочки. Осталась одна.

Третий подошёл к контрольной зоне. Я смотрел, как он сбрасывает скорость, как к нему пристыковываются инспекторские капсулы. Всё то же самое, что было со мной. Стандартная процедура.

Первые пятнадцать минут – ничего необычного. Я даже перестал смотреть на экран постоянно, отвлёкся на другие дела, обсудил с оператором связи планы по заходу в ашвенский порт.

Потом Арис привлек внимание.

– Капитан. Третий.

Я посмотрел.

Проверка у третьего шла уже тридцать минут. Это было дольше обычного, но ещё не красный флаг. Бывает, что у инспекторов вопросы к бумагам, или они что-то уточняют по связи с материковой базой. Я подождал ещё.

Сорок минут. Сорок пять.

На пятидесятой минуте у третьего от контрольной платформы отстыковались инспекторские капсулы, но не для того, чтобы освободить корабль. К нему подошла третья капсула, потом четвёртая. На борт поднималась дополнительная группа.

Я выпрямился в кресле.

– Закрытый канал с третьим, – сказал я оператору.

Он нажал кнопки.

– Третий, слышишь?

Тишина.

– Третий, слышишь?

На канале был шум. Ни голоса, ни подтверждения. Только шелест статики.

– Капитан, – сказал оператор. – У меня стоит отметка. Смотрите.

На его консоли светилось сообщение. Это была служебная отметка таможни Эпитафного контура, которая передавалась на все суда в буферной зоне. Стандартное уведомление, когда одно из судов вашего каравана переводят в особый статус.

«Судно номер 3367 ШКС капитан Терган Хок. Статус: зона изоляции. Причина: проводится расширенный досмотр. Всем сопутствующим судам каравана запрещается любой контакт до завершения процедур.»

Я смотрел на эти строки.

Зона изоляции – это значит, что на корабле что-то нашли или подозревают, что нашли. И до окончания процедур связь с ним запрещена. Если я сейчас попробую связаться – это будет нарушением, и за этим пойдут проверки уже у меня.

– Видеть можешь? – спросил я.

Оператор переключил внешние камеры.

Я увидел третий. Он стоял у контрольной платформы, пристыкованный к четырём капсулам. Вокруг него были инспекторские катера – ещё три, дополнительных, с эмблемами усиленного состава. Это был уже не обычный досмотр. Это было полноценное задержание.

Шлюз третьего открылся. Из него начали выводить людей.

Я узнавал их по фигурам. Шесть человек – весь экипаж третьего. Они выходили по одному, с поднятыми руками. Инспекторы заводили их в отдельную капсулу, пристыкованную сбоку.

Я знал этих шестерых – насколько у нас вообще позволено знать друг друга. Знал капитана, знал его второго пилота, знал механика с длинными седыми волосами, который работал у хозяина уже лет десять и, по слухам, помнил ещё те времена, когда старик сам ходил в рейсы. Знал совсем молодого парня, которого взяли в экипаж месяца три назад, он ещё ни разу не был в настоящем рейсе, это был его первый дальний. Я их знал.

Они уходили в инспекторскую капсулу один за другим. Никто не сопротивлялся. Все понимали, что бесполезно.

А потом из третьего грузового отсека, не из пассажирского выхода, вывели ещё кого-то.

Я наклонился к экрану.

Это был не член экипажа. Фигура была закутана в что-то серое, похожее на плотную ткань, скрывавшую тело и голову целиком. Между двумя инспекторами. Шла сама, но медленно, как будто плохо знала, куда идёт. Одна из инспекторских рук поддерживала её под локоть – не жёстко, а почти бережно. Так ведут того, кто важен.

Фигуру завели в отдельную капсулу. В другую, меньшую, более защищённую.

Оператор связи тихо сказал:

– Капитан.

Я не ответил.

Я сидел в кресле и смотрел, как третий корабль, мой третий корабль, увозят по частям – экипаж в одну сторону, закутанную фигуру в другую. Шлюз корабля закрылся. На нём повесили внешний маркер изоляции – большой красный круг, видимый всем судам в зоне. Такой маркер означает, что корабль арестован, и к нему нельзя приближаться ни под каким предлогом.

Я сидел и не мог двинуться с места. Глаза мои беспорядочно ходили по экрану, с маркера на шлюз, со шлюза на удаляющиеся капсулы конвоя, и никак не могли собрать картинку в целое, потому что целое не собиралось. Целое было невозможно.

Арис за консолью ждал. Гарт замер у пульта вполоборота. Оба смотрели на меня – на капитана, который обязан сейчас сказать им что-нибудь капитанское, ровное, объясняющее. У меня не было ни одного слова. У меня в голове билась одна-единственная фраза, и она не годилась для экипажа.

Живой груз, который я вёз в этом рейсе, был не у меня.

Он был на третьем.

Как?

Глава 5

Это невозможно – слышите? Невозможно.

Два слова стучали у меня в черепе, как отбойник в шахтном лазе, пока я молча вставал с капитанского кресла и выходил с мостика. Спину я держал ровно – на мостике оставались глаза, и глазам положено было видеть спокойного капитана. В коридоре за дверью я остановился на секунду. Ноги были тяжёлые, как будто не мои.

Живой груз, который я вёз, был на третьем корабле. Я видел это своими глазами – как его выводили из грузового отсека, как заводили в отдельную капсулу. Фигура, закутанная в серое. Между двух инспекторов. Живая.

Это значило, что у меня в трюме нет никого.

А я знал, что есть. Я видел, как капсулу заносили на борт перед вылетом. Я проверял пломбу.

Не могло быть так, чтобы груз был и там, и здесь.

Значит, где-то один из двух – не настоящий.

И мне надо было увидеть собственными глазами, какой. Не догадаться. Не вычислить. Увидеть – глазами и руками, потому что глазам и рукам я верил, а всему остальному в этом рейсе доверие кончилось час назад.

Я пошёл вниз – обычным шагом, обычным маршрутом обхода, каким ходил после каждого досмотра, чтобы ни одна камера и ни одна пара глаз не увидела в этом ничего, кроме капитанской рутины.

Мой корабль был большим. Средний класс, какие ходят между контурами с умеренными грузами. Такие суда строят хорошо, с запасом, потому что они большую часть жизни проводят в дальних перегонах и ломаться им нельзя. Мой был из свежих – не новый в смысле этого года, но и не дряхлая развалина, какие стоят в окраинных портах и держатся на честном слове или нечестном. Хороший корабль. Дорогой.

Когда старик четыре года назад передавал мне его, я не верил, что это для меня. Хотя к тому моменту я уже понимал, что он мне благоволит больше, чем остальным своим капитанам. Я считался любимчиком. Грузы мне давали не из самых опасных, документы проверялись по два раза, и мне прощалось то, чего не прощалось другим. До этого корабля я ходил на учебных баркасах и двух старых грузовиках, которых подлатывали между рейсами. А этот – ощущался новым металлом и свежим пластиком, двигатели у него работали мягко, в каютах был нормальный воздух, а не та смесь, которой дышат в дешёвых судах. Я помню, как зашёл в него впервые и долго не мог поверить, что буду здесь работать.

Сейчас я его знал наизусть. Каждый поворот коридора, каждую вибрацию пола, каждый звук системы охлаждения на разных нагрузках. Этот корабль был единственным местом в моей жизни, про которое я мог сказать «своё», хотя и он мне не принадлежал. По бумагам он был приписан к одной из компаний старика, я был наёмным капитаном с контрактом, который не я писал и условия которого я не выбирал. Все равно это было просто официальной фикцией. Но на борту были мои вещи, мои привычки, мои маршруты. Этого мне хватало.

До сих пор хватало.

Я шёл по коридору от мостика вниз.

Мимо камбуза. Там за столом сидел наш кок, резал что-то на доске. Он поднял голову, увидел меня, кивнул. Я кивнул в ответ. Ритм этого обмена был отработанный, годами – кивок, кивок, мимо, дальше.

– Капитан, – сказал он вдруг мне в спину. – Обед задержать? Пока эти тут ходят.

Я обернулся. Обычный вопрос. Обычный кок с ножом над доской, с луковицей в левой руке, смотрит и ждёт ответа по хозяйству.

– Задержи, – сказал я. – Пока не уйдут.

– Понял.

И он вернулся к доске, а я пошёл дальше и поймал себя на том, что успел за эти три секунды прочитать его целиком – руки, зрачки, наклон головы, нож. Ничего. Обычный человек с луковицей. Только вот утром я бы этого не читал, а сейчас читал, и разница между утром и сейчас была та, что утром у меня был экипаж, а сейчас – пятеро, каждый из которых мог оказаться не тем.

Знает или не знает, подумал я. Он уже два года на корабле. Если о подмене знали на базе, знали ли на борту? Этот кок – глаза старика или просто человек, который режет овощи?

Я не знал. И понял, что раньше, до этого дня, мне не приходило в голову задавать такой вопрос ни про одного из своих. Я считал, что никто из них не ведёт двойной счёт, что они преданы. Сейчас, за пять минут, я перестал быть в этом уверен.

Мимо медотсека. Пусто, никого.

Мимо жилых кают. Из-за двери одной из них слышно голос – кто-то говорил по внутренней связи, громко, смеялся над какой-то шуткой. Офицер погрузки, узнал я по голосу. Смеётся. Через час после того, как на его глазах арестовали третий корабль каравана, человек, отвечающий за погрузку, сидит у себя и смеётся в связь. Или у него железные нервы. Или ему рассказали что-то очень смешное. Или ему не о чем волноваться, потому что он знает то, чего не знаю я. Три «или» на одну шутку – неплохой улов для короткого коридора.

На секунду я остановился перед его дверью. Подумал – постучать, зайти. Спросить в лоб. Знал ли ты.

Но что бы я получил в ответ? Если он не знал – удивление. Если знал и честный – признание. Если знал и не честный – спокойный взгляд и «о чём ты, капитан». Три разных исхода, и ни один из них мне сейчас не поможет. Наоборот – любой из них заставит меня играть роль ещё до того, как я сам пойму, какую играть.

Я не постучал. Пошёл дальше.

Спустился по короткой лестнице на технический уровень.

Технический уровень – это пространство под основными палубами, где идут системы корабля. Вода, воздух, энергия, связь. Тут низкие потолки, приходится пригибать голову в некоторых местах. Тут всегда гудит – работают насосы, прокачивают воздух вентиляторы, где-то вдалеке бьётся пульс реактора. Свет здесь холодный, резкий, без тёплого тона, потому что это рабочее пространство, в нём красоты не нужно.

Мне тут всегда было спокойно – спокойнее, чем на мостике. Смешная штука: человек, который вылез из шахт и стоков, поднялся до капитанского кресла – и отдыхает душой там, где трубы и гул. Наверное, потому, что технический уровень не врёт. Мостик – это лица, бумаги, слова, сплошная работа фасада. А тут труба – это труба, насос – это насос, и если что-то сломалось, оно честно течёт или честно молчит. Сегодня я спускался сюда за этой честностью: наверху мне только что соврали всем рейсом сразу, и я шёл вниз спросить у железа, как оно было на самом деле.

Я знал, куда иду.

Тайник у меня был не в грузовом отсеке. В грузовом стояли контейнеры с химией, которую я возил как официальный груз – тот, который только что проверяли инспекторы. Там никаких тайников не было. Там стоял чистый, документированный товар, ради которого я формально и делал этот рейс. Если бы в грузовом было двойное дно, инспекторы нашли бы его сразу – они знают все стандартные хитрости, и простукать контейнер для них дело привычки.

Тайник был в другом месте.

У каждого корабля старика тайник был свой. Это было основное правило схемы, на которой всё держалось. Я знал свой. Капитан второго знал свой. Капитан третьего – свой. Где тайник у соседа по каравану, не знал никто из нас: то, чего ты не знаешь, у тебя не выбьют ни допросом, ни деньгами, и старик выстроил наше незнание так же тщательно, как строил сами ниши. Сегодня я впервые оценил эту тщательность с другой стороны: я не знал даже, был ли на третьем корабле тайник вообще – и, значит, не знал, где именно ехала капсула, которую я считал своей. Если три корабля идут караваном и на всех трёх одинаковые тайники, то вскрыли один – сразу идут по остальным двум и находят то же самое. И даже если груз был только у одного, при проверке и нахождении тайников у других судов всё автоматически приравнивается к нарушению. Зачем кораблю тайник, если тебе нечего скрывать. Старик этого не допускал. У каждого судна тайник был устроен по-своему, в разных местах, разными способами.

На моём корабле он был здесь – на техническом уровне, в секции между резервуарами охлаждения.

И пока я шёл к нему, в голове у меня само собой собиралось воспоминание о том, как всё начиналось.

Я был на базе старика, которой являлась станция на тихой планете V-12.

В тот день мой корабль стоял в ангаре, готовый к вылету. Я пришёл на борт с утра – проверить, что всё загружено. Грузовой отсек был заполнен контейнерами с химией, пломбы на них стояли таможенные, бумаги у меня на руках. Это была лёгкая часть, её я всегда проверял первой.

Потом я спустился на технический уровень.

Когда я подошёл к секции между резервуарами охлаждения, там уже работали двое. Люди старика, из погрузочной бригады. Я видел их раньше, они всегда занимались именно нишами – это была их специальность, они знали скрытые тайники на всех кораблях старика и работали с ними одни, без посторонних глаз. Одного я знал по кличке, второго – в лицо.

Они как раз заканчивали. Я подошёл вовремя – или, как теперь оказалось, очень не вовремя. Помню, старший вытирал руки ветошью, а младший составлял инструмент в кейс, и оба поздоровались со мной ровно, как здоровались всегда, и ничто – ни жест, ни взгляд, ни лишняя пауза – не сказало мне, что эти двое только что запечатали пустоту и сейчас скажут мне в лицо, что в ней лежит человек. Профессионалы. Я потом много раз прокручивал ту минуту, ища трещину в их спектакле, и не нашёл ни одной. Либо их учили, как меня. Либо они сами не знали, что пломбируют, – и тогда спектакль ставил кто-то выше.

Внешняя техническая панель была открыта, отодвинута вбок. За ней – вторая, внутренняя панель ниши. Её они уже закрывали на моих глазах. Один из них держал в руках пломбу – маленький диск из металлического сплава, со штампом старика, такие у нас использовались для всех внутренних тайников. Пломба приклеивается на стык внутренней панели. Если её снять – она рвётся, и новую такую же поставить без доступа к пресс-штампу старика невозможно. По крайней мере, так я считал.

Старший из погрузчиков поставил пломбу на стык. Придавил пальцем. Проверил, что сидит ровно. Кивнул мне:

– Капитан, пломба стоит. Груз в нише, живой, в капсуле с жизнеобеспечением.

– Вижу, – сказал я.

Он отошёл. Я подошёл ближе, осмотрел внешнюю панель, увидел внутреннюю с пломбой, потрогал пломбу пальцем – целая, сидит. Закрыл внешнюю, прожал точки в обратном порядке, запирая. Щёлкнуло. Панель встала на место.

Я получил строгое наставление: «один живой объект, капсула с жизнеобеспечением, не вскрывать, пломба хозяина стоит».

Всё.

В этот момент у меня в кармане пискнула рация – старик звал меня к себе, на разговор перед вылетом. Как всегда перед каждым рейсом. Я ушёл.

Разговор со стариком шёл час с небольшим. Он давал мне инструкции по маршруту, по встрече на Ашвене, по тому, как вести себя на таможне Эпитафного – обычные вещи, которые я слышал десятки раз. Потом я вернулся на корабль. Погрузчиков уже не было. Я прошёл по кораблю, проверил всё ещё раз. Дошёл до технического уровня. Встал перед той же панелью.

Внешняя была закрыта, гладкая, как обычная обшивка. Я не стал её вскрывать снова. Зачем? Ниша была запломбирована при мне. С момента, как я ушёл к старику, и до моего возвращения прошёл час. За этот час в ангаре были только мои люди, на корабль не пускали никого чужого.

Я не открывал.

И вот только сейчас, идя по техническому коридору к этой самой панели, я перебрал в голове каждую секунду того дня и понял, где у меня была слепая зона.

Час, который я провёл у старика.

Я восстановил его по минутам, этот час, – и он рассыпался у меня в руках. О чём мы говорили? Маршрут, таможня, встреча на Ашвене – всё то, что я слышал перед каждым рейсом, слово в слово. Ни одного нового вопроса. Ни одной новой инструкции. Час стандартной беседы, которую старик мог уложить в десять минут – и обычно укладывал. Сегодня, задним числом, этот час выглядел не беседой. Он выглядел выдержкой. Меня держали в кабинете ровно столько, сколько требовалось кому-то в ангаре.

За этот час с кораблём могло произойти что угодно. Могли вскрыть внешнюю панель, сорвать внутреннюю пломбу, вытащить капсулу с живым грузом, перевезти её куда надо, поставить новую пломбу и закрыть панель обратно.

Я не видел весь процесс полностью, только начало – как груз завозили в ангар. И конец – как всё закрыто.

Или был и второй вариант. Груза не было на моём корабле с самого начала. Я видел, как капсулу несли в сторону моего ангара, но ее могли развернуть на полпути, отвести к третьему и спрятать там. А в моей нише так ничего и не появилось. Погрузчики закрыли пустую панель и поставили пломбу – как будто груз внутри был. Но тогда зачем было вообще показывать мне капсулу?

Ответ был только один. Чтобы я ничего не заподозрил.

В обоих этих случаях караван подставили. Разница была лишь в тех, кто в этом участвовал. В первом случае все было сделано правильно и капсулу переместили уже после погрузки, подменив пломбу, во втором погрузчики были в курсе настоящего положения груза.

Панель была третьей от угла.

Технический коридор в этом месте был особенно узкий. По левую сторону шла стена с трубами охлаждения, по правую – сплошная обшивка с квадратными техническими панелями, одинаковыми до неразличимости. Если бы я не знал, какая из них моя, я бы её не нашёл с первого раза.

Я встал перед ней. Приложил ладонь. Поверхность была гладкая, тёплая – труба охлаждения рядом её нагревала. На ощупь – никаких отличий от соседних.

Я посмотрел вдоль шва. У панели по краю шла тонкая полоска герметика, аккуратная, не повреждённая. Шов как шов. На соседних панелях такой же.

Если подменяли груз, то это делали здесь. Прямо на этой панели. Руки, которые её открывали в тот час, были не мои.

Пальцы у меня, когда я поднял их к панели, были сухие и ровные. Я отметил это с холодным удивлением, как отмечают чужое достоинство: тело держалось лучше головы. Голова кричала. Тело работало.

Я нажал точки в правильной последовательности. Сначала точку на средней панели. Потом точку на левой. Потом две точки на правой.

Внутри коротко щёлкнуло.

Внешняя панель отъехала вбок на десять сантиметров.

За ней открылась вторая – внутренняя панель ниши. Серая, с ровным стыком посередине. На стыке стоял маленький круглый диск.

Пломба.

Маленький диск, на который я смотрел перед вылетом и которому верил, как верят приборам. Вся моя пятилетняя служба, вся схема старика, вся эта партия, в которой меня разыграли втёмную, сходилась сейчас в кружок металла размером с монету.

Я достал фонарь. Надел на голову. Включил. Луч лёг на пломбу, и я наклонился ближе.

Пломба была целая.

Я смотрел на неё и сначала не понимал, что это значит. Потом понял, и в груди у меня стало холодно.

Пломба стояла такая же, как та, которую ставили при мне. Того же размера. Того же цвета. Штамп старика – чёткий, ровный, без вмятин и трещин. Она выглядела точно так, как должна выглядеть пломба, которую поставили и с тех пор не трогали.

Но я уже знал, что она врёт.

Я это знал, потому что видел, как из третьего корабля выводили живого человека, и этот человек и был тот самый груз, который должен был лежать за этой пломбой.

Я стоял перед ней долго. Может, минуту. Я знал, что надо срывать и смотреть, что за ней. И я не срывал. Я смотрел.

Потому что пока я не сорвал – у меня ещё был вариант, что я ошибаюсь. Что живой человек на третьем – не мой груз, а какой-то другой, о котором я не знал. Что в нише у меня всё-таки капсула.

Пока пломба цела, у меня есть вера.

Время шло. Нужно было спешить. И сколько можно стоять перед куском металла, держа в руках вопрос, на который боишься получить ответ? Я сорвал её.