Читать книгу "Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера"

Я был худощавого телосложения, хоть и высоким. Это считалось преимуществом для той работы. Меня посылали в трубы, в которые упитанный или средней комплекции не пролез бы.

Защитный костюм у меня был дешёвый. Не настоящий, а что-то вроде плотного комбинезона с маской. Швы пропускали. Я узнал это в первый же день, когда вылез из трубы, и по моему плечу текло что-то, что попало под ткань через шов. После смены нас мыли. Не ради нас – ради остальных. Если бы нас не мыли, мы бы разносили по станции заразу, а хозяева теряли бы на этом больше, чем экономили. Общий душ на восемь человек, таймер, пять минут еле тёплой воды, которую гоняли по кругу через фильтр и подавали снова. Мы стояли голые плечом к плечу и тёрли себя жёсткими щётками, которые висели на цепях от стены, чтобы никто не унёс. Я тёр то место на плече, куда попало, сильнее всего. Таймер щёлкал, вода отключалась, нас выгоняли. Потом в бараке я сидел на краю нар и ковырял это место ногтем ещё долго, и мне казалось, что оттуда всё равно запах. Может быть, и вправду шло. Может быть, только казалось. Разницы тогда уже не было.

В трубах было темно, и я работал с налобным фонарём. Луч у фонаря был узкий, и я видел только то, что прямо передо мной. Это было к лучшему. Засоры состояли из всего. Из волос – их там были огромные клочья, чёрные, слипшиеся, похожие на мёртвых животных. Из жира – он налипал на стенки слоями, как жёлтый воск, и его приходилось скрести. Из одежды – кто-то спускал в унитазы вещи, которые не должны быть в унитазах. Из того, что спускают в унитазы в норме.

А иногда из того, что не спускают даже в норме.

А ещё там водились крысы. Я не знаю, откуда они взялись на орбите, и долго об этом не думал, а потом однажды подумал, и всё стало просто. Крысы прибыли с людьми. С первыми грузами, в ящиках с крупой, в контейнерах с тканями, в мешках, которые таскали строители, когда станцию ещё только собирали. Достаточно одной беременной самки, чтобы через два года на сервисных уровнях жили сотни. А грузов на станцию приходило по нескольку в неделю.

Их пытались травить. Наверху, на жилых уровнях, где жили нормальные люди, санитары работали исправно – там никто никогда не видел ни одной. Жильцы верхних этажей думали, что крыс на станции нет. Им так было удобнее думать. На средних уровнях крысы уже водились, но осторожные, прячущиеся, учёные ядом. А на нижних, куда санитары не спускались, потому что это было уже наше дело, – там крысы ходили в открытую. Они не убегали, когда я заходил в трубу. Они отходили в сторону и смотрели. У них были чёрные шкуры – светлых давно не осталось, их было заметнее в полумраке, их ловили первыми, и порода отобралась сама собой.

Ядов они уже не боялись. Те яды, что у нас были, на них почти не действовали, крысы успели привыкнуть за поколения. Новые стоили денег, а хозяева станции на нас денег тратить не хотели. Проще было держать их численность в каких-то рамках и не доводить до того, чтобы они полезли наверх. Этим мы и занимались, в том числе. Я доставал их из засоров крюком, иногда живых, иногда мёртвых, иногда полумёртвых. Полумёртвые кусались, и укус у них был плохой, с инфекцией, с долгим нагноением.

Один из наших умер от такого укуса. Его звали Пек, он был старше меня на пару лет, спал через два места от меня в бараке. Крыса укусила его за запястье – он полез в засор без перчатки, потому что перчатка прорвалась и ему лень было идти за новой. Через день запястье распухло. Через три – рука до локтя стала красной, с чёрными прожилками, идущими вверх по вене. Он ходил работать ещё два дня, потому что пропустить смену было нельзя. На четвёртый он уже не встал. Его отнесли в медицинский отсек – лечить уже было некого, отнесли, просто чтобы он умер не на нарах и не пачкал общее пространство. Я заходил посмотреть на него один раз. Он не узнал меня. Он смотрел в потолок и бормотал что-то, и изо рта у него текло. Я постоял минуту, потом ушёл. Через день его место занял новый, помоложе, с испуганным лицом, которое потом, через месяц, стало таким же, как у всех нас.

Бояться крыс я перестал быстро. Они были такие же жители станции, как я. Только им повезло чуть больше – их хотя бы не заставляли работать.

Там я пробыл два года.

От меня пахло. Я это понимал. В душе я тёр себя жёсткой мочалкой, менял одежду – мне давали новую раз в неделю, – но запах всё равно оставался. Он впитался в кожу, в волосы, в то, как я дышал. Я перестал его чувствовать на себе, но чувствовал на других рабах, которые работали там же. И я знал, что от меня – так же. Когда меня водили по верхним коридорам, люди отходили. Не специально, а рефлекторно. Прижимали нос к плечу. Отворачивались. Я смотрел на пол.

Я научился в это время одной вещи, которая потом спасала меня много раз. Я научился исчезать. Не физически. Я научился быть так, как будто меня нет, – не смотреть, не говорить, не дышать заметно, не двигаться лишний раз. Когда ты так стоишь, люди перестают тебя видеть. Ты становишься частью стены, частью коридора. Это единственное, что у раба есть своё, – умение пропасть.

Вот так я жил. Шахты, скотобойня, стоки. И между ними – ещё десяток мест, которые просто сливались в один продолжительный кошмар. Корабли-перевозчики, ремонтные доки, лаборатории, где меня сдавали в аренду на опыты, фермы, мусорные комплексы, приёмные узлы мелких станций. Меня таскали по всему сектору, и я видел изнанку почти всего, что там было. Я знал, откуда берётся вода, куда уходят отходы, как выглядит мясо до того, как его едят, и как выглядит богатый дом снизу, с той стороны, откуда его не видно гостям.

Я терпел.

Вот чем судьба наградила меня сполна. Терпением. И, возможно, именно поэтому я сейчас жив, если это можно назвать жизнью, а не выживанием.

Терпение – странная штука. Мне долго казалось, что это добродетель. Что те, кто терпит, – хорошие люди, а те, кто не может терпеть, – слабые. Потом я понял, что это не так. Терпение – это навык. Ему учат, как учат держать нож или тащить контейнер. Тебя бьют, пока ты не научишься не дёргаться. Тебя унижают, пока ты не научишься не отвечать. Тебя кидают в такое, от чего нормального человека вывернет, и держат там, пока тебя не перестанет выворачивать. Это и есть терпение – состояние, в котором ты больше ни на что не реагируешь.

И я доучился. К той поре я был самым терпеливым человеком из всех, кого знал. Меня можно было поставить в любое место и оставить там, и я бы работал, ел то, что дают, спал там, где дают, и молчал. Я был идеальным рабом. Мой хозяин, тот, которого я не видел, наверное, был мной доволен, если вообще обо мне знал.

А потом меня украли.

Глава 3

Как крадут раба? А как крадут ведро или лом: пришли, взяли, унесли – у вещи не спрашивают.

Звучит смешно, но я и правда думал, что крадут только ценности. Оказалось, в таких, как я, тоже был кто-то заинтересован. Хотя мне больше показалось, что заказ был – насолить моему хозяину, а мы оказались просто попутным товаром.

Это было ночью. Я спал в бараке на нижнем уровне, как спал все два предыдущих года, – на нарах, на тонкой подстилке, укрывшись одним и тем же одеялом, которое уже не помнило, какого оно было цвета. Проснулся я от того, что в коридоре было тихо. Обычно в коридоре всегда какой-то шум – насосы, вентиляция, шаги смены, которая идёт на верхние уровни. А тут была тишина, и эта тишина была неправильная. Я лежал с открытыми глазами и слушал. Через минуту что-то щёлкнуло в двери барака – не привычный звук разблокировки, которым нас будили утром, а другой, короткий, металлический. Дверь открылась не с той стороны.

Их было шестеро. Они вошли тихо, с оружием, которое я раньше не видел близко, – компактным, с глушителями. Пахнуло от них холодом шлюза и чужим кораблём – другой смазкой, другим воздухом, не нашей станционной кислятиной. Я до сих пор помню этот запах: так для меня пахла перемена участи. Один из них поднял руку, и все остановились. Он посветил фонарём по нарам, прошёлся лучом по лицам. Мы лежали, никто не дёргался, никто ничего не спрашивал. Раб, который прожил в этом мире хоть несколько лет, знает: если в комнату вошли с оружием, самое правильное – не двигаться. Движение – это повод в тебя выстрелить. Неподвижность – повод подумать.

Главный из них что-то сказал двоим своим. Нас начали поднимать и выводить в коридор.

Нас провели по сервисным коридорам наверх, в грузовой ангар. Там стоял небольшой корабль, не похожий на обычные грузовики, которые швартовались у нижних доков. Этот был ниже, компактнее, с закрашенными бортами – без логотипов, без номеров, гладкий. Позже я узнаю, что такие корабли называют «серыми» и что на них не возят официальных грузов. Нас загнали в трюм. В трюме было тесно, холодно, и по полу тянулись ребристые полосы металла, на которые было неудобно садиться, но мы всё равно сели, потому что стоять не было сил. Дверь задвинули. Через минуту под нами загудело – корабль отшвартовывался.

Мы не понимали, что происходит. Никто из нас. Один, постарше, спросил шёпотом у другого, что это. Тот пожал плечами. Кто-то предположил, что нас просто перевозят в другое место, как всегда перевозили. Другой сказал, что если бы это был просто перевоз, приходили бы управляющие, а не люди с оружием. Третий молчал. Я тоже молчал. У меня было странное ощущение – какой-то пустой ясности, как будто я уже умер и теперь наблюдаю, что будет дальше. Я думаю, это было оцепенение от того, что сломался привычный порядок. Раб живёт в очень жёсткой сетке правил, и когда эта сетка вдруг рвётся, раб сначала не понимает, как дышать.

В трюме, в первый час, рядом со мной сел тот, что постарше, – из наших, с нижних уровней. Он единственный из всех решился говорить.

– Слышь. Как думаешь, куда нас?

– Не знаю.

– На рудники, наверное. Или на органы. Говорят, крадёныши на органы идут.

– Не знаю, – повторил я.

– А чего ты такой спокойный тогда?

Я не ответил. Объяснять было долго, да и нечего: я не был спокоен. Я просто давно выучил обращаться со страхом, как с водой из пайка, – жечь его только на то, на что можешь повлиять. На запертый трюм влиять было нечем, и мой страх лежал во мне сухим, неистраченным, аккуратно сложенным до случая. Сосед мой этого не умел. Он жёг свой страх всю дорогу, вслух, шёпотом, перебирая рудники, органы, ямы, и к концу полёта от него осталась мокрая дрожащая оболочка. Я слушал его и запоминал: вот так делать не надо.

Мы летели часов двенадцать. Нас не кормили и не давали воды. В трюме был угол, в который можно было отойти по нужде, и мы по очереди отходили туда, и пахло там уже через час так, что хотелось дышать ртом. Один из нас в какой-то момент начал плакать – без голоса, без звука, просто по лицу у него текло. Я на него не смотрел. Я смотрел в пол.

Потом корабль затормозил, нас ощутимо качнуло, потом ещё раз, и мы поняли, что швартуемся. Дверь трюма открылась. Снаружи был свет, яркий, и несколько человек с оружием, как и те, что нас забирали. Нас вывели. Мы стояли вдоль стены ангара – какого-то другого, незнакомого, – и нас пересчитывали. Потом пришёл человек без оружия. Он был в обычной одежде, тёмной, аккуратной, и он был старше тех, кто нас привёз, – лет пятидесяти, с короткой седой бородой, с лицом человека, который привык, что его слушают. Он прошёлся вдоль нас, заглядывая каждому в лицо. Медленно. Он не спешил. У двоих он просто скользнул по лицу и пошёл дальше, у третьего задержался на секунду, качнул головой – и я до сих пор не знаю, что решило эту разницу и что стало с теми, мимо кого он прошёл быстро.

На мне он остановился. Смотрел долго. Я стоял, глядя в пол, потому что так меня приучили за восемнадцать лет.

– Подними голову, – сказал он. Голос у него был низкий, ровный, без раздражения.

Я поднял. Я смотрел ему в подбородок, не в глаза, – глаза в глаза со свободным человеком раб не смотрит. Но он взял меня двумя пальцами за подбородок и немного поднял мне лицо, так что я всё-таки встретился с ним взглядом. Глаза у него были светлые, усталые. Он смотрел на меня секунд десять. Потом отпустил.

– Этого – налево, – сказал он тому, кто шёл за ним со списком.

Меня отвели налево. Туда же отвели ещё четверых из нашей группы. Остальные остались стоять у стены. Я не знал, что это значит – налево или направо. Узнал позже.

Тех, кто остался у стены, в тот же день отвезли на рынок и продали. Это была партия, захваченная у моего хозяина в качестве удара по его делам. Их просто сдали и получили за них деньги. Они исчезли в том же мире, из которого мы все пришли, – разошлись по шахтам, скотобойням, стокам. Я никого из них больше никогда не встречал, и не знаю, жив ли кто-нибудь.

А нас, пятерых, оставили, отвели в другое помещение, дали воду, дали поесть – настоящей еды, горячей, с мясом, – и сказали ждать. Мы ждали. Мы сидели за общим столом и ели молча, и никто из нас не понимал, что происходит. Мы ждали, что сейчас нам объяснят новую работу, и что работа будет какая-то особая, для которой нас отобрали.

Объяснили на следующий день. Тот же человек с седой бородой пришёл в комнату, где мы сидели, и сел напротив нас. Сказал короткую фразу, которую я запомнил дословно.

– С этого дня вы работаете на меня. Ваш бывший хозяин больше не имеет к вам отношения. Я его не люблю, и забрать у него пятерых приличных людей для меня удовольствие. Что с вами будет дальше – зависит от того, как вы себя покажете.

Он встал и вышел. Всё. Никаких других объяснений.

Я в тот момент понял одну вещь, и она оказалась правдой. Меня не освободили. У меня просто сменился хозяин. Только и всего. Словом «освобождение» в этом мире пользуются редко, и никогда – по отношению к таким, как я.

Нас отмыли. По-настоящему, не пятиминутным душем по таймеру, после которого трёшь себя в бараке сухим полотенцем и всё равно пахнешь стоками. Нас завели в отдельные кабины, там была горячая вода, и её было столько, сколько хочешь, и мыло, и шампунь. Я стоял под ней минут сорок, и тёр себя, и смывал, и снова тёр, и только потом, когда от меня пошла уже чистая вода, я сел на пол кабины и сидел ещё минут десять.

От меня впервые за много лет не пахло.

Потом нам дали одежду. Обычную, чистую, по размеру, отвели к медику. Он осмотрел нас, каждого по отдельности, сделал уколы от того, что мы за годы набрали на теле и в теле, дал какие-то таблетки. Он разговаривал с нами вежливо, как с людьми.

– Где заработал? – спросил он, трогая рубец у меня на голени.

Я не сразу понял, что вопрос – мне, и что на него ждут ответа, а не подставленной спины.

– Шахта, – выдавил я.

– А это? – палец лёг на след от крысиного укуса на запястье.

– Крыса. В стоках.

– Заражения не было?

Я пожал плечами. Было или нет – кто бы мне сказал. Рука распухала, потом опала, я работал. Медик покивал, будто услышал в моём пожатии больше, чем в словах, и писал в своей бумаге долго. Вежливость его была странной, как тёплая вода: я не умел в ней держаться, у меня не было на это языка. Я мычал односложное, и он кивал, и не требовал большего.

Потом нас распределили. Двоих увели сразу – я не знаю куда и для чего. Двоих оставили здесь, со мной, для обучения. Нас, троих, поселили в маленькую каюту с тремя нарами, дали книги и начали учить.

Учили разному. Ходить на корабле. Говорить правильно, без рабских оборотов – раб говорит короткими фразами, избегает местоимений первого лица, старается не подчёркивать себя. Это слышно. Свободный человек так не разговаривает, и чтобы сойти за свободного, надо переучиться. Учили читать и писать – я умел плохо, почти не умел. Учили считать. Учили вести себя за столом. Учили смотреть в глаза. Это было самое трудное. Смотреть в глаза взрослому. Я опускал глаза автоматически, как будто мускул какой-то сам включался. Меня за это ругали. Не били, а именно ругали – словами, объясняя, почему это важно. Это тоже было непривычно. Мне раньше не объясняли, меня били.

Учил этому человек по прозвищу Грач – сухой, немолодой, с голосом, скрипучим, как несмазанный подъёмник. Он сажал меня напротив, через стол, и говорил: смотри. Я поднимал глаза, держал секунду, две – и они уходили вниз сами, раньше всякой мысли.

– Вниз смотришь – значит, врёшь или боишься, – скрипел Грач. – Свободному ни то ни другое не положено. Ещё раз.

– Я не вру, – говорил я в стол.

– В стол сказал. Значит, соврал. Подними голову и повтори мне в лицо.

Я поднимал. Повторял. Глаза жгло, будто я делал что-то запретное, – да я и делал: за такой взгляд на скотобойне у меня бы выбили зубы. Грач это знал. Он не торопил и не жалел, он просто сидел напротив, час за часом, день за днём, и подставлял свои блёклые глаза под мои, пока чужое не стало сначала терпимым, потом привычным, а потом – оружием. Через полгода я уже мог смотреть в глаза кому угодно и сколько угодно. Ещё через год выяснилось, что мой взгляд, прямой и ясный, работает на таможнях лучше любых бумаг. Раб, которого научили не отводить глаза, получил из этого урока больше, чем все свободные, которых учить не пришлось.

На обучение ушло чуть меньше года. Я учился быстро. Выбора не было: те, кто учился плохо, исчезали, и мы понимали, что с ними происходит, не спрашивая. Двое из нас троих не дошли. Один сломался – перестал реагировать, лежал лицом к стене целыми днями, и однажды утром его койка стояла пустой и заправленной. Второго застрелили. За что – мне не сказали, а я к тому времени уже настолько выучился в свободного, что чуть не спросил. Вовремя прикусил язык: свободная речь мне была уже положена, свободные вопросы – ещё нет. Из всей партии в пять человек до конца обучения дошёл я один; что стало с теми двумя, которых увели в первый день, я так и не узнал. Мне сказали – молодец, ты теперь готов.

Готов я был к тому, чтобы работать на моего нового хозяина. Не в шахте и не в канализации. В его деле. А дело у него было – перевозка того, что нельзя перевозить легально.

Он был пиратом. Старым, опытным. У него было несколько кораблей-захватчиков, кораблей-перевозчиков и сеть связей по всему сектору. Он не ходил сам уже давно – жил на какой-то тихой планете, про которую нам не говорили, и оттуда вёл дела. Ему нужны были люди на кораблях-перевозчиках. Капитаны, которым он может доверять, и которые, что важнее, не могут от него уйти.

Я был идеальным кандидатом. Лицо у меня оказалось, как выяснилось, довольно смазливым и честным – после того, как с меня сошла корка грязи и я поправился на нормальной еде. Во мне никто не видел бывшего раба из канализации. Во мне видели молодого человека, немного застенчивого, немного тихого, с грамотной речью и добрыми глазами. Идеальный фасад. Меня стали выдавать за честного торговца. Пират под личиной работяги.

Мне дали корабль. Дали экипаж – людей, которых он сам подобрал, и которых я не выбирал. Дали инструкции. Сказали, куда лететь, что грузить, что отдавать в конце. Я полетел. Это был мой первый рейс. Я помню его плохо, потому что всё делал с напряжением – боялся ошибиться, боялся, что экипаж увидит, что я не настоящий капитан, боялся, что меня раскроют на таможне. Никто ничего не увидел. Таможня пропустила. Груз дошёл. Меня похвалили. С этого дня я стал капитаном.

Мне, наверное, повезло. Сейчас я хотя бы могу сам решать, чем заниматься. Мог бы, если бы хотел, пойти работать мусорщиком на орбитальную свалку – собирать обломки списанных кораблей, выковыривать из них годное, сдавать на переработку. Честная работа, и тяжёлая, я такую умею делать. Мог бы чинить дюзы на перевалочных станциях, мыть ангары, ремонтировать грузовые лебёдки. Мог бы пойти наёмным пилотом на корпоративный рейс – возить зерно между колониями, получать раз в месяц скромные, но чистые деньги, жить в общежитии для экипажей.

Нет. Я не могу выбирать. Это всё ложь. Теперь я обязан им своей жизнью.

И я должен возить то, что легально не завезёшь. Формально – капитан корабля. Не формально – подчинённый главному, не имеющий права голоса, потому что всё принадлежит ему, моему спасителю, отошедшему от дел и сейчас раздающему приказы на расстоянии. Он говорит – я выполняю. Без права на ошибку или неподчинение.

Меня зовут капитаном. Капитан я только на бумаге. У меня есть корабль, которого у меня нет. У меня есть экипаж, который мне не принадлежит. У меня есть маршруты, которые мне не выбирать. У меня есть имя – то, которое мне придумали вместо номера в списке, – и это имя я ношу, как раньше носил одеяло в бараке. Оно не моё. Оно просто прикреплено ко мне.

Теперь это моя работа, и каждый рейс мне не нравится, но я делаю это снова. В этом мире и без меня хватает грязи. Одним больше, одним меньше – разница невелика. А я хочу жить. Или хотя бы существовать.

Обычно я вожу вещи. Ядра от старых реакторов, которые нельзя перевозить через таможни центральных систем. Оружие, которое собрали на окраинах и хотят продать в глубину. Химию, которую официально уже сняли с производства, а неофициально она ещё кому-то очень нужна. Семена растений с закрытых планет. Данные – это редко, но бывает, и за это платят больше всего. Иногда – лекарства, которые в одной системе считаются обычными, а в другой запрещены, и их везут туда, где они запрещены, потому что именно там они нужнее всего.

Это всё вещи. С вещами я умею работать. За вещи не отвечаешь перед собой, отвечаешь только перед тем, кто их заказал.

Но в этот раз всё иначе.

Этот рейс я вспоминаю теперь по часам, по минутам, перебираю, как перебирают обломки после крушения: где хрустнуло первый раз? Где надо было насторожиться? Всё ведь было как всегда – караван, бумаги, маршрут, старик с его инструкциями. Всё как в тридцати рейсах до того.

Кроме груза.

Не контрабанда товара в привычном смысле. Точнее, товар – да, но товар оказался живым.

Живым. Спящий человек в запломбированной капсуле, оформленный по бумагам, как бочка с химией, – в моём трюме, под моей ответственностью, на моём маршруте.

Знали бы вы, сколько раз с тех пор я задавал себе один и тот же вопрос: если бы мне сказали заранее, кого я везу, – отказался бы я? И знаете, что страшнее всего в этом вопросе? Что я до сих пор не уверен в ответе.