Читать книгу "Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера"

Глава 2

Звучит смешно. Я думал, крадут только ценности, но оказалось, что в таких, как я, тоже был кто-то заинтересован. Хотя мне больше показалось, что заказ был – насолить моему хозяину, а мы оказались просто попутным товаром.

Это было ночью. Я спал в бараке на нижнем уровне, как спал все два предыдущих года, – на нарах, на тонкой подстилке, укрывшись одним и тем же одеялом, которое уже не помнило, какого оно было цвета. Проснулся я от того, что в коридоре было тихо. Обычно в коридоре всегда какой-то шум – насосы, вентиляция, шаги смены, которая идёт на верхние уровни. А тут была тишина, и эта тишина была неправильная. Я лежал с открытыми глазами и слушал. Через минуту что-то щёлкнуло в двери барака – не привычный звук разблокировки, которым нас будили утром, а другой, короткий, металлический. Дверь открылась не с той стороны.

Их было шестеро. Они вошли тихо, с оружием, которое я раньше не видел близко, – компактным, с глушителями. Один из них поднял руку, и все остановились. Он посветил фонарём по нарам, прошёлся лучом по лицам. Мы лежали, никто не дёргался, никто ничего не спрашивал. Раб, который прожил в этом мире хоть несколько лет, знает: если в комнату вошли с оружием, самое правильное – не двигаться. Движение – это повод в тебя выстрелить. Неподвижность – повод подумать.

Главный из них что-то сказал двоим своим. Нас начали поднимать и выводить в коридор.

Нас провели по сервисным коридорам наверх, в грузовой ангар. Там стоял небольшой корабль, не похожий на обычные грузовики, которые швартовались у нижних доков. Этот был ниже, компактнее, с закрашенными бортами – без логотипов, без номеров, гладкий. Позже я узнаю, что такие корабли называют «серыми» и что на них не возят официальных грузов. Нас загнали в трюм. В трюме было тесно, холодно, и по полу тянулись ребристые полосы металла, на которые было неудобно садиться, но мы всё равно сели, потому что стоять не было сил. Дверь задвинули. Через минуту под нами загудело – корабль отшвартовывался.

Мы не понимали, что происходит. Никто из нас. Один, постарше, спросил шёпотом у другого, что это. Тот пожал плечами. Кто-то предположил, что нас просто перевозят в другое место, как всегда перевозили. Другой сказал, что если бы это был просто перевоз, приходили бы управляющие, а не люди с оружием. Третий молчал. Я тоже молчал. У меня было странное ощущение – какой-то пустой ясности, как будто я уже умер и теперь наблюдаю, что будет дальше. Я думаю, это было оцепенение от того, что сломался привычный порядок. Раб живёт в очень жёсткой сетке правил, и когда эта сетка вдруг рвётся, раб сначала не понимает, как дышать.

Мы летели часов двенадцать. Нас не кормили и не давали воды. В трюме был угол, в который можно было отойти по нужде, и мы по очереди отходили туда, и пахло там уже через час так, что хотелось дышать ртом. Один из нас в какой-то момент начал плакать – без голоса, без звука, просто по лицу у него текло. Я на него не смотрел. Я смотрел в пол.

Потом корабль затормозил, нас ощутимо качнуло, потом ещё раз, и мы поняли, что швартуемся. Дверь трюма открылась. Снаружи был свет, яркий, и несколько человек с оружием, как и те, что нас забирали. Нас вывели. Мы стояли вдоль стены ангара – какого-то другого, незнакомого, – и нас пересчитывали. Потом пришёл человек без оружия. Он был в обычной одежде, тёмной, аккуратной, и он был старше тех, кто нас привёз, – лет пятидесяти, с короткой седой бородой, с лицом человека, который привык, что его слушают. Он прошёлся вдоль нас, заглядывая каждому в лицо. Медленно. Он не спешил.

На мне он остановился. Смотрел долго. Я стоял, глядя в пол, потому что так меня приучили за восемнадцать лет.

– Подними голову, – сказал он. Голос у него был низкий, ровный, без раздражения.

Я поднял. Я смотрел ему в подбородок, не в глаза, – глаза в глаза со свободным человеком раб не смотрит. Но он взял меня двумя пальцами за подбородок и немного поднял мне лицо, так что я всё-таки встретился с ним взглядом. Глаза у него были светлые, усталые. Он смотрел на меня секунд десять. Потом отпустил.

– Этого – налево, – сказал он тому, кто шёл за ним со списком.

Меня отвели налево. Туда же отвели ещё четверых из нашей группы. Остальные остались стоять у стены. Я не знал, что это значит – налево или направо. Узнал позже.

Тех, кто остался у стены, в тот же день отвезли на рынок и продали. Это была партия, захваченная у моего хозяина в качестве удара по его делам. Их просто сдали и получили за них деньги. Они исчезли в том же мире, из которого мы все пришли, – разошлись по шахтам, скотобойням, стокам. Я никого из них больше никогда не встречал, и не знаю, жив ли кто-нибудь.

А нас, пятерых, оставили, отвели в другое помещение, дали воду, дали поесть – настоящей еды, горячей, с мясом, – и сказали ждать. Мы ждали. Мы сидели за общим столом и ели молча, и никто из нас не понимал, что происходит. Мы ждали, что сейчас нам объяснят новую работу, и что работа будет какая-то особая, для которой нас отобрали.

Объяснили на следующий день. Тот же человек с седой бородой пришёл в комнату, где мы сидели, и сел напротив нас. Сказал короткую фразу, которую я запомнил дословно.

– С этого дня вы работаете на меня. Ваш бывший хозяин больше не имеет к вам отношения. Я его не люблю, и забрать у него пятерых приличных людей для меня удовольствие. Что с вами будет дальше – зависит от того, как вы себя покажете.

Он встал и вышел. Всё. Никаких других объяснений.

Я в тот момент понял одну вещь, и она оказалась правдой. Меня не освободили. У меня просто сменился хозяин. Только и всего. Словом «освобождение» в этом мире пользуются редко, и никогда – по отношению к таким, как я.

Нас отмыли. По-настоящему, не пятиминутным душем. Нас завели в отдельные кабины, там была горячая вода, и её было столько, сколько хочешь, и мыло, и шампунь. Я стоял под ней минут сорок, и тёр себя, и смывал, и снова тёр, и только потом, когда от меня пошла уже чистая вода, я сел на пол кабины и сидел ещё минут десять.

От меня впервые за много лет не пахло.

Потом нам дали одежду. Обычную, чистую, по размеру, отвели к медику. Он осмотрел нас, каждого по отдельности, сделал уколы от того, что мы за годы набрали на теле и в теле, дал какие-то таблетки. Он разговаривал с нами вежливо, как с людьми. Это было странно. Я не умел отвечать вежливо, у меня не было на это языка. Я мычал что-то односложное, и он кивал, и писал в своей бумаге.

Потом нас распределили. Троих увели сразу – я не знаю куда и для чего. Двоих оставили здесь, со мной, для обучения. Нас поселили в маленькую каюту с двумя нарами, дали книги и начали учить.

Учили разному. Ходить на корабле. Говорить правильно, без рабских оборотов – раб говорит короткими фразами, избегает местоимений первого лица, старается не подчёркивать себя. Это слышно. Свободный человек так не разговаривает, и чтобы сойти за свободного, надо переучиться. Учили читать и писать – я умел плохо, почти не умел. Учили считать. Учили вести себя за столом. Учили смотреть в глаза. Это было самое трудное. Смотреть в глаза взрослому. Я опускал глаза автоматически, как будто мускул какой-то сам включался. Меня за это ругали. Не били, а именно ругали – словами, объясняя, почему это важно. Это тоже было непривычно. Мне раньше не объясняли, меня били.

На обучение ушло чуть меньше года. Я учился быстро, потому что у меня не было выбора. Те, кто учился плохо, исчезали, и мы понимали, что с ними происходит, не спрашивая. Двое из пяти не дошли до конца. Один сломался психически – просто перестал реагировать, целыми днями лежал лицом к стене. Его куда-то увезли. Второго застрелили, я не знаю за что, мне не сказали. Нас осталось трое из той партии. Нам сказали – молодцы, вы теперь готовы.

Готовы мы были к тому, чтобы работать на моего нового хозяина. Не в шахте и не в канализации. В его деле. А дело у него было – перевозка того, что нельзя перевозить легально.

Он был пиратом. Старым, опытным. У него было несколько кораблей-захватчиков, кораблей-перевозчиков и сеть связей по всему сектору. Он не ходил сам уже давно – жил на какой-то тихой планете, про которую нам не говорили, и оттуда вёл дела. Ему нужны были люди на кораблях-перевозчиках. Капитаны, которым он может доверять, и которые, что важнее, не могут от него уйти.

Я был идеальным кандидатом. Лицо у меня оказалось, как выяснилось, довольно смазливым и честным – после того, как с меня сошла корка грязи и я поправился на нормальной еде. Во мне никто не видел бывшего раба из канализации. Во мне видели молодого человека, немного застенчивого, немного тихого, с грамотной речью и добрыми глазами. Идеальный фасад. Меня стали выдавать за честного торговца. Пират под личиной работяги.

Мне дали корабль. Дали экипаж – людей, которых он сам подобрал, и которых я не выбирал. Дали инструкции. Сказали, куда лететь, что грузить, что отдавать в конце. Я полетел. Это был мой первый рейс. Я помню его плохо, потому что всё делал с напряжением – боялся ошибиться, боялся, что экипаж увидит, что я не настоящий капитан, боялся, что меня раскроют на таможне. Никто ничего не увидел. Таможня пропустила. Груз дошёл. Меня похвалили. С этого дня я стал капитаном.

Мне, наверное, повезло. Сейчас я хотя бы могу сам решать, чем заниматься. Мог бы, если бы хотел, пойти работать мусорщиком на орбитальную свалку – собирать обломки списанных кораблей, выковыривать из них годное, сдавать на переработку. Честная работа, и тяжёлая, я такую умею делать. Мог бы чинить дюзы на перевалочных станциях, мыть ангары, ремонтировать грузовые лебёдки. Мог бы пойти наёмным пилотом на корпоративный рейс – возить зерно между колониями, получать раз в месяц скромные, но чистые деньги, жить в общежитии для экипажей.

Нет. Я не могу выбирать. Это всё ложь. Теперь я обязан им своей жизнью.

И я должен возить то, что легально не завезёшь. Формально – капитан корабля. Не формально – подчинённый главному, не имеющий права голоса, потому что всё принадлежит ему, моему спасителю, отошедшему от дел и сейчас раздающему приказы на расстоянии. Он говорит – я выполняю. Без права на ошибку или неподчинение.

Меня зовут капитаном. Капитан я только на бумаге. У меня есть корабль, которого у меня нет. У меня есть экипаж, который мне не принадлежит. У меня есть маршруты, которые мне не выбирать. У меня есть имя – то, которое мне придумали вместо номера в списке, – и это имя я ношу, как раньше носил одеяло в бараке. Оно не моё. Оно просто прикреплено ко мне.

Теперь это моя работа, и каждый рейс мне не нравится, но я делаю это снова. В этом мире и без меня хватает грязи. Одним больше, одним меньше – разница невелика. А я хочу жить. Или хотя бы существовать.

Обычно я вожу вещи. Ядра от старых реакторов, которые нельзя перевозить через таможни центральных систем. Оружие, которое собрали на окраинах и хотят продать в глубину. Химию, которую официально уже сняли с производства, а неофициально она ещё кому-то очень нужна. Семена растений с закрытых планет. Данные – это редко, но бывает, и за это платят больше всего. Иногда – лекарства, которые в одной системе считаются обычными, а в другой запрещены, и их везут туда, где они запрещены, потому что именно там они нужнее всего.

Это всё вещи. С вещами я умею работать. За вещи не отвечаешь перед собой, отвечаешь только перед тем, кто их заказал.

Но в этот раз всё иначе.

Не контрабанда товара в привычном смысле. Точнее, товар – да, но товар оказался живым.

Глава 3

Три корабля шли в связке.

Главный, на котором был я, и два поменьше, сопровождающие. Так ходят те, кто возит много и кому есть что возить – несколько судов делят груз и делят риск. Если на одном что-то найдут, двое других должны успеть уйти. Правило негласное, его никто не писал в уставах, но его знают все, кто водит караванами.

Идея не моя.

Хозяин разложил схему много лет назад. С тех пор менялись только суда и люди на них. Суда старели и списывались. Люди менялись быстрее.

Я шёл к Эпитафному контуру.

Контур – это объединение нескольких обжитых планет, связанных общими путями и общей таможней. У Эпитафного таких планет было восемь, и у него была своя столица, отдельная, богатая, с флотом и законами. Мы туда не шли. Мы шли на Ашвен – хорошую рыночную планету, удобную для разгрузки большого объема сразу. Ашвен сам всё перепродаёт дальше, вглубь контура, и оттуда – в другие контуры, и дальше. Для таких, как я, Ашвен – обычный адрес. Я был там уже раз пятнадцать.

Но сначала – таможня.

Таможенный узел Эпитафного стоял на границе контура, в точке, которую нельзя было обогнуть. Все, кто хотел войти, шли через него. Все, кто хотел выйти, – тоже. Большая станция в форме гранёного кольца, с доками по внешнему краю и с операторскими модулями по внутреннему. Снаружи она выглядела правильной и аккуратной, как всё, что строили в Эпитафном. Внутри была строгой. Не такой, как у военных, которые сразу стреляют и потом задают вопросы, но и не такой, как у окраинных, где можно сунуть деньги нужному человеку и пройти. Эпитафные инспекторы делали свою работу по протоколу, без лишних разговоров.

Я это знал. Я водил через них много раз. У меня каждый раз внутри что-то сжималось, и каждый раз я надеялся, что в этот раз притупится. Не притуплялось.

Перед таможней мы встали в очередь.

Впереди нас было судов пятнадцать. Разные. Первым шёл огромный рудовоз – корабль-цистерна, гружённый чем-то, что он возил, видимо, из промышленного сектора на переработку. Он был старый, обшивка в пятнах, двигатели гудели даже в покое. За ним – аккуратный пассажирский шаттл местных линий, из тех, что возят чиновников между планетами контура. Маленький, белый, с логотипом какого-то ведомства. Дальше – два крупных торговца вроде меня, оба с одним кораблём, идущие поодиночке. Их я не знал. За ними – патрульный корабль контурной военной службы, который, судя по его расположению, ждал не проверки, а шёл по своим делам. Он стоял чуть в стороне, не в очереди, и я на всякий случай отметил его глазами. Военных патрулей я не боялся, но и не любил видеть близко.

И был ещё один корабль, на который косились все.

Он стоял третьим с конца, прямо передо мной. Странной формы – не вытянутый, как большинство, а скорее круглый, с асимметричными выступами, и обшивка у него была матовая, чёрно-серая, почти не отражавшая свет. Я таких раньше не видел. Принадлежность его не читалась – ни номеров, ни эмблем, ни типовых признаков, по которым обычно понимаешь, откуда корабль. Он просто висел в очереди, молчал, и все вокруг делали вид, что его нет.

Я посмотрел на него несколько минут. Потом перевёл взгляд обратно на свой экран.

В капитанской каюте, кроме меня, был оператор связи. Он сидел за своей консолью и не мешал. Его звали – Арис, я помнил. Он был третьим по счёту оператором, которого поставил мне хозяин за последние два года. Первого перевели на другой корабль, второго списали за какой-то промах, о котором мне не рассказали. Этот был новый, пришёл четыре месяца назад, и я всё ещё относился к нему как к обстоятельству. Как к погоде. Он делал свою работу, я делал свою.

Я так относился ко всей своей команде.

Их было восемнадцать человек на трёх кораблях. Шестеро на главном, по шесть на каждом из сопровождающих. Никого из них я не выбирал. Хозяин сам подбирал людей и распределял, кто где ходит, и менял их по своему расписанию. Я с ними работал, знал, кто что делает, знал имена и привычки, но не больше. При встрече кивал. На сменах пересменки мог обменяться парой фраз. И всё.

Это было сознательно. Правило, которое я выучил ребёнком, работало и здесь. Не привязывайся. Будешь привязан – будет больно, когда кого-то из них заберут, а заберут обязательно, рано или поздно, потому что так устроено. Легче не начинать.

Думаю, они ко мне относились так же. Я был для них капитан по должности, но не по-настоящему. Настоящий капитан – это человек, который тебя взял в экипаж, который тебе платит, перед которым ты отчитываешься. Я никого из них не брал и никому не платил. Платил хозяин, и отчитывались они перед ним, а я был просто тот, кто сидит в капитанском кресле, потому что кто-то должен.

Мы терпели друг друга ровно столько, сколько нужно было, чтобы вместе делать работу. Думаю, этого хватало. Ни я, ни они не требовали большего.

Очередь двигалась.

Рудовоз проверили быстро – видимо, его знали, он ходил здесь постоянно. Пассажирский шаттл прошёл почти без проверки, у него был ведомственный пропуск. Мелкие торговцы впереди меня задержались дольше, особенно второй – инспекторы поднимались на борт, ходили, сверяли документы. Но в итоге отпустили обоих.

Странный корабль, пропустили без проверки вообще. Он просто подошёл к контрольной зоне, постоял минуту, и ему сразу дали разрешение на вход. Ни инспекторов, ни досмотра. Никто за этим не комментировал. Корабль с дипломатическим статусом, или с правительственным подрядом, или с чем-то таким, о чём знают только наверху, – он просто проходит, и это нормально.

Потом подошла моя очередь.

Я перевёл двигатели на тормоз, корабль мягко сбросил скорость и стал у контрольной платформы. С боков к нам пристыковались две инспекторские капсулы – небольшие, с магнитными захватами, как клещи. Прозвучал сигнал разблокировки внешнего шлюза. Инспекторы шли на борт.

Их было четверо. Двое старших, в тёмно-серой форме с эмблемой Эпитафного, и двое младших, с аппаратурой. Старшие занялись мной и документами, младшие пошли по кораблю – проверять грузовые отсеки.

Я передал им пакет. Груз у меня был оформлен как промышленная химия средней очистки, предназначенная для ашвенского завода переработки. Документы чистые, с печатями, с накладными, с подписями. За подлинность бумаг у нас отвечал отдельный человек в структуре хозяина, и за всё время ни одна из его бумаг ещё не дала сбой.

– Цель визита в контур? – скучно спросил старший. Он задавал этот вопрос в тысячный раз за свою службу.

– Доставка груза на Ашвен, фабрика «Тремор-14».

– Оплата?

– По прибытии. Договор есть в пакете.

Он полистал. Кивнул. Передал дальше, второму старшему.

– Экипаж?

– Шесть человек на этом судне. Ещё двенадцать на сопровождающих.

– Сопровождающие идут под вашим флагом?

– Да.

Он сверил с экраном. У него там был список судов моего каравана.

– Ждите результатов осмотра, капитан.

Я кивнул.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Младшие инспекторы ходили по кораблю, спускались в трюмы, открывали отсеки, сверяли содержимое с накладными. Я сидел в кресле и не смотрел на свои руки. Когда ты нервничаешь, руки себя выдают – начинают что-то теребить, постукивать, тереться друг о друга. Я выучился много лет назад класть их на колени и оставлять там.

Один из младших задержался у главного грузового. Я видел его на внутренних камерах – он стоял у большого контейнера, сверял номер, водил сканером, потом снова сверял. Потом вызвал старшего. Старший спустился. Посмотрел. Кивнул. Сказал что-то короткое, видимо «в порядке», и поднялся обратно.

Через пять минут проверка кончилась.

– Груз соответствует. Разрешение на вход в контур выдано. Переход в буферную зону ожидания. Следующий досмотр – на посадке в порту Ашвена.

– Благодарю.

Я действительно сказал «благодарю». Так меня учили говорить с официальными лицами. Это слово у меня до сих пор ложилось криво на язык, но я его выговаривал правильно, и никто не замечал.

Инспекторы ушли. Капсулы отстыковались. Сигнал разблокировки. Мой главный корабль получил разрешение двигаться дальше.

Я вывел его из контрольной зоны и перевёл в буферную – пространство в нескольких километрах за таможней, где прошедшие досмотр караваны собирались перед тем, как уйти вглубь контура. Там уже стояло с десяток судов. Рудовоз, который был впереди меня. Пассажирский шаттл, ушедший раньше, уже, судя по отметке, покинувший зону. Один из мелких торговцев. И странный корабль с матовой обшивкой – он тоже был здесь, стоял в стороне, молчал.

Я открыл закрытый канал со своими.

– Второй, слышишь?

– Слышу, – ответил капитан второго сопровождающего.

– Мы прошли. Иди следом, с обычным интервалом.

– Принял.

– Третий, слышишь?

– Слышу, – ответил капитан третьего.

– Иди после второго. С тем же интервалом.

– Принял.

Связь оборвалась.

Я откинулся в кресле и впервые за последние два часа дал себе выдохнуть по-настоящему. Главный прошёл. Это было важнее всего. На главном шёл я, и если бы что-то пошло не так, накрыло бы всех. Теперь – главное миновало.

Я стал ждать.

Второй сопровождающий подошёл к контрольной зоне через сорок минут. Его проверка шла дольше моей – у него груз был сложнее, там было несколько разных накладных, и инспекторы дольше сверяли бумаги. Но в итоге его тоже пропустили. Он вышел в буферную зону и встал недалеко от меня.

– Второй в зоне, – сказал оператор связи.

– Вижу.

Две галочки. Осталась одна.

Третий подошёл к контрольной зоне. Я смотрел, как он сбрасывает скорость, как к нему пристыковываются инспекторские капсулы. Всё то же самое, что было со мной. Стандартная процедура.

Первые пятнадцать минут – ничего необычного. Я даже перестал смотреть на экран постоянно, отвлёкся на другие дела, обсудил с оператором связи планы по заходу в ашвенский порт.

Потом Арис привлек внимание.

– Капитан. Третий.

Я посмотрел.

Проверка у третьего шла уже тридцать минут. Это было дольше обычного, но ещё не красный флаг. Бывает, что у инспекторов вопросы к бумагам, или они что-то уточняют по связи с материковой базой. Я подождал ещё.

Сорок минут. Сорок пять.

На пятидесятой минуте у третьего от контрольной платформы отстыковались инспекторские капсулы, но не для того, чтобы освободить корабль. К нему подошла третья капсула, потом четвёртая. На борт поднималась дополнительная группа.

Я выпрямился в кресле.

– Закрытый канал с третьим, – сказал я оператору.

Он нажал кнопки.

– Третий, слышишь?

Тишина.

– Третий, слышишь?

На канале был шум. Ни голоса, ни подтверждения. Только шелест статики.

– Капитан, – сказал оператор. – У меня стоит отметка. Смотрите.

На его консоли светилось сообщение. Это была служебная отметка таможни Эпитафного контура, которая передавалась на все суда в буферной зоне. Стандартное уведомление, когда одно из судов вашего каравана переводят в особый статус.

«Судно номер 3367 ШКС капитан Леван Хок. Статус: зона изоляции. Причина: проводится расширенный досмотр. Всем сопутствующим судам каравана запрещается любой контакт до завершения процедур.»

Я смотрел на эти строки.

Зона изоляции – это значит, что на корабле что-то нашли или подозревают, что нашли. И до окончания процедур связь с ним запрещена. Если я сейчас попробую связаться – это будет нарушением, и за этим пойдут проверки уже у меня.

– Видеть можешь? – спросил я.

Оператор переключил внешние камеры.

Я увидел третий. Он стоял у контрольной платформы, пристыкованный к четырём капсулам. Вокруг него были инспекторские катера – ещё три, дополнительных, с эмблемами усиленного состава. Это был уже не обычный досмотр. Это было полноценное задержание.

Шлюз третьего открылся. Из него начали выводить людей.

Я узнавал их по фигурам. Шесть человек – весь экипаж третьего. Они выходили по одному, с поднятыми руками. Инспекторы заводили их в отдельную капсулу, пристыкованную сбоку.

Я знал этих шестерых. Знал капитана, знал его второго пилота, знал механика с длинными седыми волосами, который работал у хозяина уже лет десять. Знал совсем молодого парня, которого взяли в экипаж месяца три назад, он ещё ни разу не был в настоящем рейсе, это был его первый дальний. Я их знал.

Они уходили в инспекторскую капсулу один за другим. Никто не сопротивлялся. Все понимали, что бесполезно.

А потом из третьего грузового отсека, не из пассажирского выхода, вывели ещё кого-то.

Я наклонился к экрану.

Это был не член экипажа. Фигура была закутана в что-то серое, похожее на плотную ткань, скрывавшую тело и голову целиком. Между двумя инспекторами. Шла сама, но медленно, как будто плохо знала, куда идёт. Одна из инспекторских рук поддерживала её под локоть – не жёстко, а почти бережно. Так ведут того, кто важен.

Фигуру завели в отдельную капсулу. В другую, меньшую, более защищённую.

Оператор связи тихо сказал:

– Капитан.

Я не ответил.

Я сидел в кресле и смотрел, как третий корабль, мой третий корабль, увозят по частям – экипаж в одну сторону, закутанную фигуру в другую. Шлюз корабля закрылся. На нём повесили внешний маркер изоляции – большой красный круг, видимый всем судам в зоне. Такой маркер означает, что корабль арестован, и к нему нельзя приближаться ни под каким предлогом.

Я сидел и не мог двинуться с места. Мои глаза беспорядочно передвигались из стороны в сторону.

Живой груз, который я вёз в этом рейсе, был не у меня.

Он был на третьем.