Читать книгу "Графиня Оболенская. Мосты в будущее"

Айлин Лин
Графиня Оболенская. Мосты в будущее

Глава 1

– Александра Николаевна, это что за такое?.. – округлив глаза, выдохнул Васька. – Это мне?!

Мальчонка замер у моего письменного стола, склонившись над небольшим ящичком, обтянутым чёрной шершавой кожей. Гладкая коробочка с кирпич размером так и манила: прикоснись, со мной можно остановить время. С передней стенки на Васю глядел глубоко утопленный круглый стеклянный глаз, сбоку виднелась кнопка, сверху торчали латунный ключ и короткий шнурок с кисточкой.

Палец мальчишки потянулся к ключу.

– Не трогай.

– Да я только поглядеть хотел, – он немедленно спрятал руки за спину, но вина на остреньком личике быстро сменилась всё тем же жадным любопытством.

– Именно с этого начинается всякая поломка, – фыркнула Мотя, скрестив руки на груди.

Васька, не обратив внимания на её слова, медленно обошёл стол по кругу и в итоге присел на корточки, чтобы рассмотреть диковину с другого ракурса.

– На коробку чайную похожа. Только с глазом.

– Это «Кодак», американский аппарат. Внутри у него лента на сотню снимков, ключ её перематывает, потому и трогать нельзя: провернёшь и испортишь кадры, – пояснила я.

– Снимков? – поднял на меня глаза Васька. – Это как у фотографа на Невском, где под чёрной тряпкой сидят и велят не дышать?

– Почти, только без лишних предметов. Дёрнул шнурок, нажал кнопку и готово. Американцы так и пишут в рекламе: вы жмёте кнопку, остальное за нами. Нужно отщёлкать всю ленту, а после отвезти аппарат в магазин, там плёнку вынут, карточки отпечатают, а в аппарат зарядят свежую ленту.

– И что, не хуже снимает, чем настоящий фотограф?

Я достала из конверта небольшую, круглую карточку. На ней улыбающийся мальчик в матроске застыл возле фонтана, а собака поймала на лету брошенную палку.

Васька осторожно взял карточку и поднёс её к свету.

– Это вот этой коробкой снято?

– Ею.

Он прищурился, разглядывая изображение.

– Собака-то прыгала. А у фотографа всем сидеть велят да не шевелиться.

– «Кодак» ловит мгновение. Собака давно приземлилась и где-то бегает дальше, а миг остался.

Мальчик снова посмотрел на чёрную коробку.

– И треноги не надо?

– Не надо.

– Стало быть, можно человека снять, а он и не приметит?

Вот теперь он добрался до главного, умный ребёнок.

– Можно, если не полезешь к нему с аппаратом под самый нос. Но прежде придётся научиться. Завтра придёт фотограф, которого я наняла. Он покажет тебе, как держать «Кодак», целиться по рискам, взводить затвор и протягивать ленту. А после научит её проявлять и печатать снимки.

– Меня, стало быть, в фотографы определили? – Вася отёр нос рукавом и хитро на меня покосился.

– А ты против? – отзеркалила я.

– Думать надо, – почесал он в затылке.

– Тогда я найду кого-то другого, – пожала плечами я и протянула руку за снимком. Васька сделал стремительный шаг назад и быстро-быстро замотал головой.

– Я же не сказал нет, Александра Николаевна, ну что вы сразу-то? Я хочу попробовать. Всегда хотел, если честно…

– Вот и ладно, – стараясь скрыть улыбку, я вернулась к столу. – Будешь предлагать гуляющим карточки на память. И заработок получишь, и никто не станет гадать, отчего ты изо дня в день крутишься на Миллионной с аппаратом.

Васька кивнул, личико мигом посерьёзнело, бровки сосредоточенно насупились:

– А кого снимать не для памяти?

Какой же он всё-таки сообразительный ребёнок!

– Ты докладывал, что к французу на Миллионную по вечерам приезжают гости, так? Всё больше в каретах без гербов.

– Было дело.

– Полагаю, ты без проблем сможешь рассказать, как они одеты, какого роста и цвета у них бороды. Но по одним твоим словам человека найти сложно. Мне нужны их лица.

– Значица, опять у ворот торчать? – погрустнел малец.

– Нет, нигде ты больше торчать не будешь. Ты будешь работать.

– Кем?

– Учеником фотографа. Я договорилась с владельцем фотографического заведения на Большой Морской.

– А французское посольство как недалеко, – покивал он.

– Как раз. Этот человек покажет тебе, как обращаться с аппаратом, будет проявлять плёнку и печатать карточки. Через него же выправим положенную бумагу на съёмку вне заведения. В ясные дни станешь работать на Гагаринской набережной, возле Летнего сада. Предлагать гуляющим господам и дамам сняться на память. Выдашь квитанцию, через несколько дней они получат карточки в ателье, – продолжила я деловито. – Сенька проследит за воротами. Увидит Вернье с незнакомым человеком и подаст тебе знак. Через всю набережную снимать бесполезно, лица не разберём. Подойдёшь ближе, найдёшь подходящее место. Но к самим воротам не лезть, охрану не дразни и за дипломатами по пятам не бегай. Если тебя заметят, сделай вид, что фотографируешь Гришку, либо быстро уходи.

– Уяснил, чай не впервой, – солидно заметил Васька.

– Хорошо, что мы поняли друг друга, Василий, – серьёзно посмотрела я в его лицо. – Мне особенно нужны те, кто ходят туда часто.

– А что по деньгам? – приподнял брови пацан.

– Вот ты в кого такой хваткий, а? – хмыкнула Мотя.

Я не выдержала и рассмеялась. Успокоившись, покачала головой и ответила:

– За каждый настоящий заказ получишь свою долю. За наблюдение всё остаётся, как прежде. Плёнку и печать оплачиваю я. Справишься со всеми задачами, я подарю тебе этот фотоаппарат, – решила расщедриться я и тут же почувствовала осуждающий взгляд рачительной нянюшки, которая тем не менее не стала высказываться.

Вася снова посмотрел на «Кодак». На этот раз иначе – уже как хозяин на будущую собственность.

Испытывать аппарат вышли во двор. Солнце светило ярко, настолько, что я невольно сощурилась. Из кухни тянуло сдобой: Прасковья с утра что-то затевала, и Васька уже дважды заинтересованно косился на распахнутое окно.

Я встала возле крыльца, Васька отошёл на несколько шагов, поднял «Кодак» и, высунув от усердия кончик языка, долго примерялся.

– Не шевелитесь, Александра Николаевна. И не хмурьтесь, а то на вечную память сердитой останетесь.

Я невольно улыбнулась, и тут затвор негромко щёлкнул. Всё. Миг моей жизни остался навсегда запечатлён на плёнке Кодака номер один…

Павел Карлович Реймерс снимал портреты, городские виды и имел официальное разрешение работать вне ателье. За уроки запросил немало, зато согласился не просто показать мальчишке, куда нажимать, а обучить всему делу, начиная со съёмки и заканчивая печатью карточек.

В назначенный день он появился ровно в десять утра: худой мужчина лет сорока, с коротко подстриженной русой бородой и въевшимися в пальцы буроватыми пятнами. Васька ждал его в моём кабинете, сидя на краешке стула. «Кодак» лежал на столе. Павел Карлович поздоровался со мной и посмотрел на ученика.

– Этот?

– Я не «этот», – немедленно вскинулся мальчик, приподняв подбородок. – Васькой меня зовут.

– Отныне ты Василий, – невозмутимо сообщил фотограф. – Васька может уронить аппарат, разбить стекло и залить проявитель водой. Василий станет слушать, что ему говорят, и делать в точности.

– А ежели Василий тоже зальёт? – мальчишка прищурился, оценивая противника.

– Получит по рукам. Больно.

– Павел Карлович, – предостерегла я.

– В переносном смысле, Александра Николаевна, – всё так же невозмутимо продолжил он и повернулся к мальцу: – вы утверждаете, что уже умеете пользоваться аппаратом?

– Шнурок дёрнуть, кнопку нажать, ключ повернуть. Чего там уметь?

– Замечательно. Тогда покажите.

Васька схватил «Кодак», навёл на окно и потянулся к кнопке. Павел Карлович молча закрыл объектив ладонью.

– Первый испорченный снимок. Свет бьёт вам прямо навстречу. Вместо улицы получите белое пятно, – и забрал аппарат, после чего повёл нас во двор.

День выдался чудесным. Возле каретного сарая конюх чистил сбрую, Прокофий о чём-то спорил с дворником, а Ангара грызла деревянный обрубок, придерживая его толстыми лапами.

– Фотография начинается не с аппарата, – объявил Павел Карлович. – Она начинается со света. Солнце должно находиться у вас за плечом либо сбоку, а снимаемый человек – стоять на открытом месте. В густой тени ваш «Кодак» практически слеп.

– Человек тоже в темноте плохо видит, – заметил Васька.

– Аппарат ещё хуже. Теперь встаньте сюда, – и поставил мальчика спиной к солнцу, поправил его локоть и заставил поднять «Кодак» на уровень груди.

– Держать обеими руками. Ровно. Не задирать вверх и не клонить вниз, да, вот так. Человек не должен подходить ближе трёх аршин, иначе лицо получится нечётким. А теперь взведите затвор.

Васька потянул шнурок.

– Наведите на Александру Николаевну. Кнопку нажимайте пальцем, не толкайте всей рукой. Дёрнете аппарат, и изображение смажется.

– Я вчера уже снимал Александру Николаевну.

– И, полагаю, дёрнул, – приподнял брови Павел Карлович.

– Ничего я не дёргал! – возмутился Вася.

– Вот когда проявим плёнку, тогда и узнаем, – пожал плечами учитель и закрыл объектив, затем велел Ваське повторить все движения без съёмки. Потом ещё раз. И ещё. На шестом повторении мальчишка начал раздражаться.

– Да чего ж одно и то же?

– Чтобы руки запомнили. После каждого снимка поворачиваете ключ на полный оборот указателя, затем снова взводите затвор. Всегда в одном порядке. Иначе либо дважды снимете на одно место, либо пропустите снимок.

– Не пропущу.

– Все так говорят по первости. С виду легко, а после проявления оказывается, что половина ленты загублена.

На десятом повторении Павел Карлович убрал крышку с объектива и кивнул на Ангару.

– Теперь снимите собаку.

Щенок как раз оставил деревяшку и направился к нам, переваливаясь на больших лапах. Васька опустил аппарат ниже.

– Правильно, – впервые похвалил фотограф. – Снимать надобно на высоте середины предмета. Ждите… Сейчас.

Ангара остановилась, заметив кошку, выходящую из-за угла дома. Подняла голову и навострилась всем телом.

Щёлкнул затвор. Васька тотчас повернул ключ, протянул плёнку и снова потянул шнурок.

– Так?

– Уже лучше.

Следующие несколько дней Васька снимал всех, кто попадался под руку. Прасковью у кухонной двери, Макара возле ворот, Мотю с корзиной белья, лошадей, дворовых ребят, Ангару со всех сторон и даже Прокофия, который сперва ругался, а потом потребовал карточку, чтобы послать дочери.

Павел Карлович учил его выбирать место, примечать тени и не суетиться. Заставлял вести счёт снимкам и сразу отмечать в тетради, кого, где и в котором часу он фотографировал. Последнее мне особенно понравилось. Когда плёнка закончилась, мы отправились в заведение Реймерса.

Ателье занимало второй этаж дома на Большой Морской. В передней висели образцы портретов: нарядные дамы возле расписных колонн, офицеры с руками на эфесах, дети на игрушечных лошадках. За стеклянной дверью находился съёмочный павильон с наклонным окном, занавесями и нарисованными задниками. Тёмная комната пряталась в самом конце коридора. Окна в ней не было. Дверь обили войлоком, а снизу к порогу прижимался тяжёлый валик, не пропускающий свет. На длинном столе стояли фарфоровые ванночки, бутыли с притёртыми пробками и кувшины с водой. Под потолком протянули шнур с деревянными зажимами.

Я выкроила время в своём плотном графике не только ради Васьки. Мне и самой было любопытно, как фотография рождается в темноте, среди растворов и запахов химии. Я всё это видела лишь в фильмах или в журналах, сама лично никогда не присутствовала.

Когда дверь закрылась, Павел Карлович зажёг фонарь с красно-оранжевым стеклом. Комната погрузилась в тусклый багровый полумрак.

– Отныне белый свет – ваш главный враг, – заметил он. – Через объектив он создаёт изображение за долю секунды. Здесь за ту же долю секунды способен его уничтожить. Прежде чем открыть аппарат, проверяем дверь и фонарь.

Васька оглянулся. Его лицо в красном свете казалось непривычно взрослым.

– А ежели щёлка есть?

– Вся плёнка пропадёт.

– Вся?!

– Именно. Поэтому сначала ищем щели, потом тянем руки к аппарату. Никогда наоборот.

Павел Карлович вынул ключ, открыл «Кодак» и осторожно извлёк катушку. На ней темнела плотно свёрнутая лента.

– Руками касаемся только краёв, – продолжал он. – Посередине находится светочувствительный слой. Оставите палец и получите его отпечаток вместо лица.

Фотограф отрезал первые несколько участков плёнки и положил их в чистую воду.

– Сначала размачиваем. Затем проявляем. Эта ванночка с чистой водой, следующая с проявителем. Вон та – с гипосульфитом, закрепителем. Не перепутайте их и никогда не переставляйте местами.

Он открыл одну из бутылей. По комнате поплыл резкий химический запах. Васька потянул носом и тут же поморщился.

– Не наклоняйся, чтобы понюхать, не суй пальцы, и не вздумай пробовать на вкус, – резко предупредил Павел Карлович. – В проявителе пирогалловая кислота, она может повредить вам кожу.

– А у вас вон пальцы уже крашеные, – приподнял брови Васька, многозначительно глянув на руки учителя.

– Потому и предупреждаю, – скрыл улыбку в усах фотограф и переложил первый кусок плёнки в проявитель и слегка качнул ванночку, чтобы жидкость омыла её равномерно.

Сначала ничего не происходило, потом на бледной поверхности проступило тёмное пятнышко, за ним – второе. Медленно обозначились ступени крыльца, дверной косяк, складки моего платья.

И моё лицо. Только волосы были светлыми, кожа тёмной, а глаза казались чёрными провалами.

– Александра Николаевна почернела! – шокировано ахнул Вася. – Я всё же испортил снимок, – и досадливо шмыгнул носом.

– Это негатив, как ни удивительно, но ты ничего не испортил, – поспешил его успокоить Павел Карлович. – Светлое на нём выходит тёмным, тёмное светлым. Настоящей карточкой он станет после печати.

Я слегка склонилась над ванночкой. На плёнке застыло то самое мгновение во дворе: я возле крыльца, чуть прищурилась от солнца и улыбаюсь Васиным словам. Странное чувство. Я знала, как работает фотография, видела за свою жизнь тысячи снимков, но сейчас и в самом деле казалось, будто изображение возникло из ничего, буквально из воздуха. Магия, честное слово!

– Хватит, – решил Павел Карлович. – Передержим, и всё уйдёт в черноту, – мужчина переложил негатив в воду, промыл, а затем опустил в закрепитель.

– Проявитель делает невидимое изображение зримым. Закрепитель удаляет то, чего не коснулся свет. После него плёнку уже можно вынести из тёмной комнаты.

– А без него?

– На свету снимок постепенно почернеет и погибнет.

– Значица, мало поймать мгновение, – задумчиво протянул Васька. – Его ещё удержать надобно.

– Верно, – Павел Карлович посмотрел на него с неожиданным одобрением.

Он позволил мальчику проявить следующий снимок самому. Васька взял плёнку за края, медленно погрузил в раствор и принялся осторожно покачивать ванночку. И вот на поверхности проступила Ангара: чёрная спина стала светлой. Собака смотрела на кошку, напряжённая и готовая к прыжку.

– Получилось! – выдохнул Васька.

– Не кричите, – хмыкнул учитель.

– А вы сами-то в первый раз не радовались?

В этот раз Павел Карлович прятать улыбку не стал.

Негативы тщательно промыли и развесили на шнуре. К нижнему краю каждого прикрепили маленький груз, чтобы высыхающая плёнка не свернулась.

Через несколько часов он показал Ваське печать. Уложил высохший негатив на светочувствительную бумагу, прижал стеклом и дал свету пройти сквозь плёнку. Затем бумага отправилась в другую ванночку. Теперь из белизны медленно выступило нормальное изображение. Сначала крыльцо, потом платье, руки и, наконец, моё лицо.

Мы с Василием не дышали.

– Вот и всё. Негатив можно использовать много раз и получить сколько угодно одинаковых карточек, – подвёл итог Павел Карлович.

Мальчик взял мокрый отпечаток за уголок.

– Как живая… Волшебство, однако.

И я была с ним полностью согласна.

Глава 2

К концу июня угловая чертёжная на Тринадцатой линии жила осадным лагерем. Тарасов с Веретенниковым третью неделю воевали с распором и ветром, исписывая лист за листом. Лидваль пропадал на набережных, проверяя старые устои и наблюдая за бурением скважин. Разумовский перечерчивал общие виды, Фомин обмерял будущие въезды, а Щусев менял наружность порталов чаще, чем иная барышня ленты на шляпке.

Я моталась между заводом, бюро, мебельной мастерской и домом, спала по шесть часов и была, признаться, счастлива. Работа шла по всем фронтам. Мы старались успеть и с частными заказами и с документацией для конкурса.

В ту субботу собралась вся команда, чтобы проверить уже сделанное. Не хватало только Лидваля: Фёдор Иванович досматривал последние скважины на охтинской стороне и обещал быть к вечеру.

Листы лежали по всему длинному столу, на подоконнике остывал чей-то чай, за открытыми окнами шумела Тринадцатая линия. Ангара дремала в углу на своей подстилке, положив морду на передние лапы, но время от времени приоткрывала один глаз: вдруг эти странные люди всё-таки займутся чем-нибудь достойным внимания? Например, принесут мясные пироги и непременно поделятся с ней.

Алексей Викторович стоял у большого чертежа с эскизами порталов и ждал, пока Веретенников освободит ему место у доски. От нечего делать он рассматривал разводные крылья в середине пролёта. Сначала издали, потом подошёл ближе, прищурил левый глаз и провёл пальцем от одного шарнира к другому.

– Александра Николаевна, – спросил он вдруг, нахмурив брови, – а зимой щель между крыльями станет больше или меньше?

– Какая щель? – я обернулась к нему, недоумённо вскинув брови. Тарасов как раз подавал мне сводку по ветровым связям, и мыслями я всё ещё была в колонках цифр.

– Вот эта, где концы сходятся, – Щусев ткнул ногтем в середину настила и сосредоточенно поджал губы. – Сталь ведь на морозе садится. Зимой рельсы стучат громче, потому что стыки расходятся. А у нас вся арка стальная. Она же тоже сядет?

– Сядет, – ответил за меня Тарасов и, сдвинув очки на кончик носа, посмотрел на чертёж поверх оправы. – На всю длину наберётся несколько вершков. Для того существуют подвижные опоры и температурные стыки. Шотландцы на Фортском мосту справились, и уж мы как-нибудь не опозоримся.

Алексей Викторович кивнул, но с места не ушёл. На его лице по-прежнему читалось сомнение.

– Рельсовый стык я понимаю, – проговорил он медленно и снова коснулся середины рисунка. – Одна железка скользит вдоль другой. А замки Огнеслава Степановича тоже будут скользить? И вот эти оси, на которых крылья поднимаются? Они ведь к самой арке крепятся?

Костович на мгновение замер, затем вынул мундштук изо рта, поднялся и тоже подошёл к доске.

– Повторите-ка, молодой человек, – попросил он, сощурив светлые глаза.

Щусев отступил на полшага и заметно смутился.

– Я только спросил, Огнеслав Степанович, – торопливо произнёс он, и кончики его ушей заалели. – Если арка движется, то и оси крыльев вместе с нею. А когда одно место скользит, как к нему можно приладить точный замок?

Карандаш в руке Тарасова остановился над бумагой. Глеб Андреевич медленно поднял голову, посмотрел на Щусева, потом на Костовича, и по тому, как сошлись на его переносице густые брови, я поняла: в голове у него уже закрутились те же мысли, что и у нас всех.

– Пяты в устоях мы закрепили, – пробормотал он, скорее себе, чем нам. – Температурный ход отдали шарнирам и стыкам. В мороз дуга немного осядет, в жару поднимется. Настилу назначили температурные зазоры…

Он резко придвинул к себе общий лист, взял линейку и начал искать в расчётах отметки опор разводных крыльев. Веретенников молча подал ему свою тетрадь. Разумовский, почувствовав неладное, снял со стеллажа справочник и тоже подсел к столу.

– Сам механизм может двигаться вместе с мостом, – договорил Тарасов через несколько секунд и побледнел. – Но обе оси, замки и упоры должны сохранять взаимное положение. А у нас середина дуги от температуры, ветра и нагрузки каждый раз меняет форму.

– Вот оно как! – глухо выдохнул Костович и постучал черенком трубки по нарисованному шарниру. В уголках его рта залегли жёсткие складки. – А я который день сижу над клиньями и понять не могу, отчего они у меня не складываются. Уже два листа изорвал, думал, совсем голова отказывает, а, оказывается, я замок ладил к месту, которое пляшет.

– На сколько пляшет? – спросила я, нахмурившись, и крепче сжала карандаш холодеющими пальцами.

И мы начали считать: проверили температурный ход, прогиб от собственного веса, действие ветра, неравномерный нагрев двух рёбер. Цифры были не страшными: никакой щели в пол-аршина, никакого провала, куда могло бы свалиться колесо. Несколько линий здесь, полвершка там. Для огромной арки почти ничего. Но для точного механизма – слишком много.

– Рельсы переживут, – наконец произнёс Тарасов, потирая пальцами переносицу. – Скользящий стык примет продольный ход. Но оси двух крыльев должны оставаться на одной отметке, а замковые клинья обязаны каждый раз попадать в свои гнёзда. Не так, что сегодня попали, завтра почти попали, а через десять лет вовсе мимо. Каждый раз хоть в мороз, хоть в жару и при боковом ветре.

Разумовский насупился и осторожно возразил:

– А если сделать клинья подвижными? С винтовой подачей, чтобы перед запиранием подгонять?

Костович повернулся к нему всем корпусом и посмотрел так, что Савелий Викентьевич невольно втянул голову в плечи.

– Один клин подгонишь, – терпеливо начал изобретатель, но в его прищуренных глазах уже вспыхнуло раздражение. – Второй тоже. А шесть главных балок? А рельсовые замки? А упоры, которые примут на себя гружёный вагон? При каждой разводке слесарей с молотками вызывать станете? Гидравлика крылья поднимет, за неё я ручаюсь. А вот после не обещаю, что концы друг друга найдут.

Он снова ткнул трубкой в шарнир.

– И куда противовес пойдёт, когда крыло поднимется? – продолжил Огнеслав Степанович, недовольно поджав губы. – Ему колодец нужен, камера. Место сухое, тёплое, доступное для осмотра. А у нас под шарниром что? Арка, вода и судовой ход. Я всё пытался устроить машинное помещение на весу. Оно потому и не устраивается, что домов в воздухе не бывает.

– Бывают, – машинально заметил Разумовский, криво улыбнувшись. – На чертеже.

– Вот пусть там и остаются, – огрызнулся Костович, но уголок его рта дрогнул в усмешке.

Молчавший до этого Веретенников тяжело поднялся и подошёл к доске.

– Здесь с ветром западня вышла, – сообщил он, мрачно сведя брови. – Над серединой нужен жёсткий портал и связи между рёбрами. Чем шире оставим чистое отверстие для рангоута, тем слабее свяжем арку в самом высоком месте. Можно навесить ещё железа, можно поднять портал выше. Только вес поползёт вверх.

– Выходит, ради того, чтобы замки не гуляли, мы должны одеть арку в железный корсет, а корсет весит как ещё одна арка, – подытожил Тарасов. – Прекрасное решение, если у города найдётся лишних несколько миллионов.

Я стояла у стола и глядела на свой красивый мост. На единую дугу, легко перешагнувшую синюю полосу Невы. На тонкие тяжи, на прямой настил, на два крыла в середине.

Вот ведь как бывает. Смотришь на рисунок и видишь мост. А потом кто-то задаёт один простой вопрос, и вместо моста перед тобой уже набор линий, которым нет места в этой реальности.

– Есть и второе, – негромко произнёс Фомин от окна.

Я повернула к нему голову. Иван Александрович стоял, заложив руки за спину. Его обычно невозмутимое лицо выглядело виноватым.

– Говорите, – попросила я спокойно, заранее зная, что от его слов легче не станет.

Фомин подошёл к столу, положил передо мной длинный лист продольного профиля и разгладил его ладонью.

– Я сегодня утром закончил последний вариант въездов, – начал он, озабоченно нахмурив лоб. – Трижды пытался укоротить. Если оставить отметку настила такой, как на общем виде, чтобы под закрытым мостом проходил обычный невский ход, а камеры противовесов не оказались в воде и во льду, к этой высоте ещё надо подняться. – И провёл ногтем по длинной наклонной линии. – Для постоянного грузового движения, да ещё зимой, я не решился брать уклон круче одной сороковой. Выходит почти по полверсты с каждого берега. На нашей стороне эстакада уйдёт в кварталы, на охтинской придётся выкупать и сносить дома. Я пробовал одну тридцать пятую и даже одну тридцатую. Короче, конечно. Только лошади на наледи нас за это не поблагодарят, да и трамвай на спуске придётся удерживать тормозами до самого берега.

– И сколько? – спросила я, нахмурившись, глядя на сметную цифру внизу листа.

– Только въезды, без самого моста, – Фомин помедлил и тяжело выдохнул: – Вот столько, – он перевернул лист, и я, увидев число, ошеломлённо села на стоявший рядом стул.

Никто не произнёс ни слова. Ангара в углу подняла голову, обвела нас внимательным взглядом и снова улеглась, накрыв нос хвостом. Людские беды её пока не касались.

Вот теперь всё сошлось в одну картину, и картина была простая. Река слишком широка. Не для самой арки – дуга, может быть, и встала бы, если дать нам время, лучшую сталь и бездонную казну. Река оказалась слишком широка для арки, на середину которой я взгромоздила разводной мост со всем машинным хозяйством, а к настилу велела ежедневно взбираться лошадям и будущим трамваям.

Я хотела всё сразу: чистое русло, единую дугу, разводку, короткие въезды и трамвай. Но, увы, всё сразу сделать так, как я планировала, не получится.

Я перебрала в памяти знакомые мне двукрылые мосты. Везде оси опирались на отдельные жёсткие быки, а механизмы прятались в сухих камерах. Не потому, что подвесить крылья к арке было совершенно невозможно. Просто середина огромной дуги была худшим местом для тяжёлых машин и точных замков.

Я размечталась.

– Варианты. – Я посмотрела на мужчин, выпрямившись на стуле и заставив голос звучать ровно. – Прежде чем хоронить проект, переберём всё. Первый: перенести разводной пролёт к берегу, как на Николаевском. Арка останется целой.

Веретенников мрачно покачал головой:

– Судовой ход прижмётся к набережной. На течении барку в береговой пролёт вписать трудно, а во время ледохода и вовсе опасно. Лоцманы взвоют и будут правы.

– И один въезд придётся ломать ради поворотного или раскрывающегося крыла, – добавил Фомин, прищурившись на профиль. – Сделать можно. Красиво и удобно не выйдет.

– Второй: не разводить вовсе, – продолжила я, поджав губы. – Поднять и настил, и арку со связями так, чтобы рангоут проходил под мостом.

Тарасов откинулся на спинку стула и посмотрел на меня поверх очков с таким выражением, будто я предложила поставить мост на облака.

– Тогда полувёрстные въезды Ивана Александровича вытянутся ещё дальше, эстакады станут выше и дороже, а устои придётся надстраивать, – напомнил он. – И всё равно может найтись мачта, которая окажется выше. Морской город такого ограничения не примет.

– Третий, – произнесла я и потянула к себе чистый лист.

Поперёк синей ленты Невы я провела две дуги поменьше, разместив каждую из них над своим пролётом. Посередине реки поставила два быка, а между ними нарисовала короткий двукрылый разводной пролёт.

Карандаш замер в пальцах. Силуэт получился до неприятного знакомым: Большеохтинский мост. В моём времени он стоял практически на этом же самом месте. Его заложат в 1909 году, а откроют в 1911-м по проекту инженера Григория Кривошеина и военного инженера Владимира Апышкова. Тогда мост будет носить имя Императора Петра Великого: две могучие арочные фермы, башни-маяки на быках, а между ними разводные крылья. Впрочем, при заданных условиях решение напрашивалось само: два боковых пролёта и короткий разводной – в фарватере. Но повторять будущий мост до последней фермы я не собиралась. Общей останется только схема. И пропорции, и устройство арок, и механизм разводки, и трамвайное полотно я разработаю заново.

Присваивать чужую работу не хотелось. И неважно, что самого проекта Кривошеина и Апышкова пока не существовало в природе, в моей истории конкурс объявят только в 1901 году. Здесь же конкурс начался на семь лет раньше. История уже свернула с известного мне пути. Мои ли действия на это повлияли? Я не знаю…

В чертёжной молчали. Щусев смотрел на лист во все глаза. Костович наклонился так низко, что едва не коснулся бумаги кончиком носа.

Я провела прямую линию настила ниже, чем прежде.

– Разводной пролёт встанет на каменных опорах, – продолжила пояснять я, всматриваясь в только что родившуюся схему. – У каждого крыла будет собственная неподвижная ось. Хвосты крыльев с противовесами уйдут в камеры внутри быков, там же разместим цилиндры, насосы и гидравлические аккумуляторы. Значит, полотно можно опустить, а въезды укоротить. Судовой ход останется посередине, и сделаем его шире, чем принято: лоцманы нам ещё спасибо скажут.

– А боковые пролёты? – спросил Разумовский, недоверчиво сощурившись. – Две уменьшенные копии прежней арки?

– Нет, – резко ответил Тарасов и придвинул к себе мой лист. Глаза его засияли азартом. – Если поставить две распорные арки на речные быки, каждая начнёт толкать свою опору к середине. Быки выйдут размером с крепость. Распор надо замкнуть здесь.

Он провёл чёткую линию между пятами первой дуги, по нижнему поясу будущей фермы.

– Затяжкой? – уточнила я.

– Затяжкой, – подтвердил Глеб Андреевич и, смягчившись, посмотрел на меня поверх очков. – Дуга останется, но раздвигать берега уже не будет. Нижний пояс стянет её пяты и примет распор на себя. На опоры передадим главным образом вес.

В итоге от моста Леонардо остались лишь смелость, чистые линии и желание перешагнуть воду большими пролётами. Сам принцип поменялся. Сдаётся мне, именно это и называется компромиссом: когда сохраняешь не всё задуманное и уже бесконечно любимое, а только самое важное.

– Езда понизу, – проговорил Фомин, и виноватое выражение исчезло с его лица. Он взял карандаш и быстро добавил на моём наброске прямой настил по нижнему поясу арок. – Полотно можно опустить до разумной отметки. Смотрите, Александра Николаевна, подходы больше не уйдут далеко в жилые кварталы. Без полувёрстных эстакад и без сноса половины Охты.

– Здесь сделаем полную систему ветровых связей для каждого бокового пролёта, – оживился Веретенников, проведя ладонью над обеими дугами, будто уже видел их в объёме. – А над судовым ходом вообще не будет арки. Подняли крылья и небо открыто до самых звёзд, ни портал, ни раскос мачте не помешает.

Костович оттёр Щусева плечом и постучал трубкой по левому быку. На лице изобретателя проступило неприкрытое довольство.

– Вот! – воскликнул он, широко улыбнувшись. – Вот дом для моих машин! Здесь цилиндры, здесь аккумулятор, сюда насос; противовес вниз, в каменный колодец, трубы в тепле, осмотр с лестницы. Теперь всё сошлось, госпожа инженер!

– Размеры, – напомнил Тарасов, но и у него уголки губ приподнялись в несмелой улыбке. Он взял масштабную линейку и склонился над планом створа. Веретенников называл расстояния, Разумовский записывал. Через несколько минут Глеб Андреевич выпрямился, поправил очки и подвёл первый итог: