Читать книгу "Графиня Оболенская. Мосты в будущее"

Глава 5

Пакет из Института инженеров путей сообщения привезли за завтраком. Вообще, все важные новости я практически всегда получала именно утром. Дядя Михаил сидел напротив, листал «Новое время», и время от времени прихлёбывал чай, который давно остыл, но он этого, похоже, не замечал.

Посыльный дожидался меня в передней, поэтому я оставила недоеденную кашу и прошла к нему сама. На плотном конверте красовались институтская печать и моё имя. Я расписалась в книжке и вернулась в столовую.

– Из института? – спросил Михаил, отложив газету и подняв очки на лоб.

– Оттуда, – подтвердила я, усаживаясь на прежнее место.

Дядя вернул очки на нос и замер в ожидании. Я осторожно разрезала конверт ножом.

Совет Института инженеров путей сообщения Императора Александра Первого просил графиню Александру Николаевну Оболенскую прибыть в четверг к часу дня для получения диплома на звание инженера путей сообщения.

Я перечитала приглашение дважды и остановилась на одном слове. Диплома. Не представления министру, не выписки из протокола, не очередной справки, удостоверяющей существование другой справки. Настоящего диплома.

– Ну? – Дядя не выдержал и жадно подался ко мне через стол.

– Готов, – я передала ему приглашение. – В четверг велено явиться и получить.

– Слава богу! – Михаил с облегчением хлопнул ладонью по газете и забрал у меня бумагу, чтобы прочитать самому. – Почти три месяца возили то один листочек, то другой, то кабинет не тот, явитесь снова и перенесите в другой кабинет, распишитесь. Тьфу на них, помотали нам нервы, ироды.

В столовую вошла Мотя с подносом в руках, увидев наши улыбающиеся лица, вопрошающе на меня посмотрела.

– В четверг заберу свой диплом, – ответила я на её невысказанный вопрос.

– Дали?! Неужели?! Ну слава богу! – просияла Мотя и, поспешно поставив поднос на стол, перекрестилась.

– Дали, Матрёна Ильинична, – подтвердил дядя, снимая очки. – За одним столом с настоящим инженером завтракаем.

– Давно уж инженер, Михаил Константинович, но только сейчас и государство соизволило это признать, – няня продолжала улыбаться, но тут же, прочистив горло, добавила: – В голубом фуляровом поедете, Сашенька.

– Я диплом получать еду, а не на смотрины, – возразила я, возвращаясь к каше.

– И что же, у господ профессоров глаз нет? – упёрла кулачки в бока Мотя. – Платье только вчера доставили, вот и обновите по достойному случаю.

– Матрёна Ильинична права, – Михаил невозмутимо намазал масло на ломтик хлеба. – Такой диплом раз в жизни вручают, посему лучше нарядиться.

– Прекрасно, вы уже объединились против меня, – проворчала я, переводя хмурый взгляд с няни на дядю, но не сдержала хитрой улыбки: – Я ведь первый инженер империи женского пола, так?

Собеседники кивнули, с подозрением на меня уставившись.

– Значит, могу задать моду и носить брюки, не так ли? Шокировать общество так по полной!

Мотя так и ахнула, прижав ладонь к груди.

– В брюках?! Срамота-то какая! Чтоб благородная барышня, да в мужицкие портки влезла?! – возмутилась она, широко раскрыв глаза и прижимая ладони к щекам. – Да про твой диплом никто и не вспомнит, вся столица одни штаны обсуждать станет! Ещё в газетах напечатают, карикатуру нарисуют…

Дядя Михаил поспешно опустил голову, однако дрогнувшие уголки губ выдали его.

– Вам смешно, Михаил Константинович?! – няня тут же переключилась на него. – Если у Сашеньки такие мысли в голове бродят, что дальше-то будет, охо-хо… – поджала губы она.

– Я всеми силами стараюсь сохранить серьёзность, Матрёна Ильинична, – заверил Михаил, прикрыв рот салфеткой. – Однако появление первой женщины-инженера следует отметить чем-нибудь запоминающимся. Брюки с этой задачей справятся превосходно.

– Вот ещё! – Мотя махнула рукой. – Один другого стоит! В голубом платье поедешь, Сашенька, в шляпке и перчатках. Никаких брюк, нет в них необходимости, забудь!

– Сдаюсь-сдаюсь! Это была всего лишь шутка, Мотя. – рассмеялась я.

– Ох и доведёшь ты меня своими идеями… – продолжая хмуриться, сердито буркнула няня и решительно взялась за поднос, так и не выложив на стол стоявшие на нём вазочки с вареньем и мёдом.

Михаил тоже рассмеялся, глядя вслед обиженной Матрёне Ильиничне.

– Предлагаю в четверг после института пригласить гостей домой на праздничный обед, – отсмеявшись, повернулся ко мне дядя. – Громовых, Ратманова со Звонарёвым, Машеньку и Зину с Василием. Откроем шампанское.

– Я не против, – кивнула я, потянувшись за румяной булочкой.

В четверг дядя Михаил и Пётр поехали со мной. В приглашении имени Оболенского не упоминалось, однако дядя объявил это канцелярским упущением и заверил, что хотя бы до дверей меня проводить обязан. Пётр же просто приехал к назначенному часу и занял место в экипаже напротив нас.

Голубое платье оказалось удобным, лёгким и, к немалому удовольствию Моти, прекрасно на мне сидело. Всю дорогу я, сколько себя ни одёргивала, всё равно теребила перчатку, едва не оторвав пуговицу.

– Ты волнуешься сильнее, чем перед экзаменом, – заметил Пётр.

– Да, понимаю, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать, отчего-то переживаю, хотя вроде всё должно пройти спокойно, – призналась я.

– Бумаги уже оформлены, Саша, – дядя ободряюще мне улыбнулся. – Иначе тебя не позвали бы.

В институте нас встретил секретарь Совета. Михаила и Петра попросили подождать в директорской приёмной, а меня проводили дальше.

За длинным столом собрались все, кто принимал у меня экзамен. Герсеванов занимал председательское место. Рядом устроился Ратманов; поодаль сидели Белелюбский, Хомутов и другие профессора. Для Станислава Валериановича Кербедза поставили удобное кресло возле окна.

Ни музыки, ни цветов здесь не предполагалось. Несколько человек пришли в ведомственных мундирах, секретарь приготовил бумаги, возле его локтя лежала раскрытая книга. Я остановилась перед столом. Герсеванов поприветствовал меня поклоном и указал секретарю на лежавший сверху лист. Тот поднялся и огласил предписание министра путей сообщения, поступившее на имя директора Института:

– «Вследствие заключения Совета Института, удостоверившего выдержание графиней Александрой Николаевной Оболенской полного испытания по установленной программе, высочайше повелено присвоить ей звание инженера путей сообщения и выдать диплом установленного образца».

В груди у меня сладко сжалось – вот он такой долгожданный, можно сказать, выстраданный момент!

Секретарь перевернул страницу и продолжил:

– «Разрешение сие дано графине Оболенской в виде изъятия из действующих правил и не влечёт изменения порядка приёма и прохождения курса в Институте».

Вот и обязательная оговорка. Одну женщину пропустили, для остальных правила оставили прежними. Открывать женский факультет не станут.

– Александра Николаевна, последнее положение относится исключительно к вашему допущению на испытание, – Герсеванов положил ладонь на большую папку перед собой. – Сам диплом составлен по установленной форме. Вы получаете все права инженера путей сообщения, включая право составления проектов и производства всякого рода строительных работ.

– Благодарю, Михаил Николаевич, – отозвалась я и коротко поклонилась.

Герсеванов раскрыл папку и взял диплом в руки.

– Поздравляю вас, Александра Николаевна.

Я приняла лист, стараясь не помять. В носу предательски защекотало и пришлось сосредоточиться на сургучной печати. Расплакаться перед Хомутовым я себе не позволю.

– Спасибо, – справившись с голосом, произнесла я. – Для меня это очень много значит.

– Полагаю, не только для вас, – Герсеванов кивнул и занял своё место.

Первым ко мне подошёл Ратманов.

– Ну что, коллега, теперь под каждым проектом будете расписываться сами, – Андрей Львович протянул мне руку для пожатия.

– И отвечать тоже будете сами, – к нам шагнул Кербедз, трость звонко стукнула по натёртому полу. – Ошибётесь и понесёте заслуженное наказание.

– Не дадите мне спокойно порадоваться хотя бы пять минут? – шутливо возмутилась я, поворачиваясь к нему.

– Никаких пять минут, Александра Николаевна, – Станислав Валерианович огладил свою седую бородку. – Пора работать. У вас впереди очень много работы. Не подведите.

Секретарь придвинул ко мне раскрытую книгу выдачи дипломов и указал строку. В графе «основание» значилось Высочайшее повеление, рядом стояли номер и сегодняшняя дата. Я обмакнула перо в чернильницу и расписалась. Секретарь посыпал запись песком, стряхнул его в лоток и закрыл книгу.

В приёмной меня ждали дядя Миша и Пётр, в руках которого я заметила небольшой букет. Чайные розы цвета слоновой кости, розовые по краям, перемежались с душистой резедой и ажурной зеленью адиантума. Стебли были перевязаны белой шёлковой лентой. И когда только успел?

Я молча раскрыла перед ними папку.

– Дали со всеми правами? – Михаил быстро надел очки и приблизил лист к лицу.

– Со всеми, – подтвердила я. – Могу составлять проекты, руководить строительством и подписывать чертежи.

Дядя бережно вернул диплом в папку и обнял меня.

– Поздравляю, Сашенька. Я так тобой горжусь! Вот бы этот момент увидели твои родители… – голос Оболенского сел, в глазах блеснула влага, но он быстро взял себя в руки и посторонился, давая дорогу Громову.

Я приняла цветы и Петя взял мою свободную руку, чтобы коснуться губами моих пальцев.

– Поздравляю! – прошептал он, не выпуская моей ладони и глядя мне в глаза, мурашки против воли побежали вдоль позвоночника. Я и без того с трудом держала себя в узде, но чем ближе был этот мужчина, тем сильнее я хотела большего…

К трём часам в нашем доме собрались гости: Громовы, Ратманов со Звонарёвым, Маша и молодая чета Долгоруковых. Кербедз отказался, сославшись на неважное самочувствие.

На стол подали холодную ботвинью, стерлядь и телятину, а в завершение Прасковья вынесла клубничное мороженое. Михаил поднял бокал за инженера Александру Оболенскую, Илья Петрович потребовал выпить ещё и за государя, сумевшего разглядеть умную женщину и дать ей дорогу, Андрей Львович провозгласил, что теперь ждёт от меня мост, достойный нового звания. Пётр сидел рядом и время от времени касался моей руки под столом. Он терпеливо ждал, когда я выберу дату нашего бракосочетания, после чего мы объявим об этом событии всему свету.

Я склонялась к восемнадцатому сентября. К этому времени Успенский пост закончится, мостовой проект будет подан, и у меня останется около трёх недель, чтобы прийти в себя после августовской гонки.

– Восемнадцатое сентября, – шепнула я ему.

Пётр вскинул голову, глаза его засияли.

– Так скоро? – он крепче сжал мои пальцы, будто боялся, что я передумаю.

– Хочешь позже? – я лукаво улыбнулась.

– Нет! – Пётр поспешно качнул головой. – Да я готов хоть завтра.

Но торопилась я не только из-за моста. Если всё произойдёт так, как я помнила, Александр Третий умрёт двадцатого октября. После смерти государя наше венчание пришлось бы отложить из-за траура. Конечно, я могла перенести всё на следующий год, но заставлять Петра ждать так долго было бы нечестно.

Когда Прасковья унесла последние креманки, Пётр вопросительно приподнял брови. Я кивнула. Он поднялся, отодвинул мой стул и подал мне руку. Я встала рядом с ним, и гости один за другим умолкли.

– Михаил Константинович, отец, господа, – Пётр бережно держал мою ладонь в своей. – Александра Николаевна оказала мне честь и согласилась стать моей женой. Мы назначили венчание на восемнадцатое сентября и просим благословения наших родных.

Дядя моргнул удивлённо, затем широко заулыбался и первым поднялся из-за стола. Осенил нас крестным знамением, обнял меня и крепко пожал Петру руку.

– Благослови вас Бог, дети, – произнёс Михаил и повернулся к гостям. – Господа, имею честь объявить о помолвке моей племянницы, графини Александры Николаевны Оболенской, с Петром Ильичом Громовым! Венчание состоится восемнадцатого сентября.

Пётр вынул из внутреннего кармана узкий сафьяновый футляр. Внутри лежало золотое кольцо с бриллиантом. Он надел кольцо на безымянный палец моей правой руки и поцеловал мне пальцы.

Тут уже Илья Петрович приблизился к нам, обнял сына, затем меня и перекрестил нас обоих.

– Берегите друг друга, дети, – его подвёл голос, и он взял паузу, чтобы совладать с эмоциями, никто его не торопил. – Всё остальное наживёте, – растроганно смахнув слезу с морщинистой щеки, договорил он и ещё раз нас обнял.

Затем меня обняла Анна Васильевна и шепнула на ухо:

– Теперь у меня будет дочь. И какая дочь! Господи, как же я счастлива.

– Спасибо… – только и сумела вымолвить я, слова застряли где-то на полпути, и я просто прижалась щекой к её щеке.

Гости поднялись из-за стола и окружили нас. Петру пожимали руку, меня целовали, Прасковья вновь разливала шампанское, теперь уже за жениха и невесту.

Гости разъехались лишь поздним вечером.

Через два дня после помолвки я пригласила Петра в бюро и протянула лист, озаглавленный: «Брачный договор». Ниже были перечислены завод, мастерские, дома, патенты и банковские счета. Пётр прочёл всё до конца, взял карандаш и зачеркнул заголовок. Над ним он написал: «Имущественное соглашение».

– Так будет точнее, – пояснил он, возвращая лист. – По закону брак не создаёт общего владения. Завод, бюро и недвижимость останутся твоими, а по долгам каждый из нас будет отвечать лишь собственным имуществом.

– Значит, соглашение не нужно? – уточнила я, удерживая бумагу перед собой.

– Пусть будет, ты ведь хочешь заранее определить порядок управления, расходы на общий дом и наши обязательства друг перед другом, не так ли? Я не против, – Пётр постучал карандашом возле второго пункта. – Однако составлять документ буду не я.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что я жених и заинтересованная сторона, – улыбнулся он и отложил карандаш. – Выбери другого поверенного, желательно не связанного с семьёй Громовых. Пусть он изучит твои дела и защитит именно твои интересы.

Такого ответа я не ожидала.

– Ты даже не обиделся? – спросила я, внимательно всматриваясь в его мужественное и спокойное лицо.

– На предусмотрительность? – хмыкнул Петя. – Я много лет разбираю последствия устных договорённостей. В собственный дом такую путаницу приносить не планирую.

– Я боялась, ты решишь, что я тебе не доверяю, – призналась я, чувствуя, как заливаюсь краской стыда.

– Даже если до конца не доверяешь – это тоже вполне объяснимо. Тебе нужно время, чтобы всякие сомнения отпали. Я давно уяснил, что, несмотря на твой юный возраст, рассудительности в тебе не по годам много, – Пётр накрыл мою руку своей, нежно провёл большим пальцем по коже, я невольно задрожала от этой невинной ласки. – Содержание соглашения моего решения не изменит. Если возникнут разногласия, мы разрешим их до венчания.

Он действительно не обиделся. Не потребовал ни доли, ни права подписи. Сам предложил независимого поверенного. После этого мне стало ещё совестнее.

Проводив Петра, убрала соглашение в папку и раскрыла ежедневник. Завтра с утра предстояло ехать в мастерскую Костовича: Огнеслав Степанович обещал показать, как устроил привод насоса от мотора. После обеда я хотела хотя бы четверть часа понаблюдать, как Савватеев занимается с Ангарой. Ефим Прохорович работал с ней понемногу, зато почти каждый день, а к занятиям с рукавом собирался перейти ближе к году. Ара уже уверенно выполняла команды «ко мне», «рядом» и «место», не брала лакомство без разрешения и не бросалась на чужих без команды.

Дальше я собиралась заехать во второй петербургский филиал бюро, разобрать отчёты Степаниды и, на закуску, встретиться с Николаем Васильевичем Склифосовским. Для клиники требовалась ещё одна партия столиков, а вдобавок – особый операционный стол, конструкцию которого он непременно хотел обсудить лично со мной. А ещё лечебница Морозовой, но это уже послезавтра…

Вот тебе и «можно чуток расслабиться». Никаких выходных в моём графике снова не предвиделось.

Глава 6

К Клиническому институту на Кирочной я добралась без четверти три. К этому часу успела проверить второй филиал бюро и выслушать отчёт Степаниды, заглянуть на занятия Ангары. Даже пообедала, правда, стоя возле чертёжного стола и одновременно подписывая счета. После встречи со Склифосовским планировала рвануть к Костовичу.

Ничего, вот выйду замуж – и в сутках непременно появится двадцать пятый час. Иначе зачем вообще люди женятся? От этой глупой мысли улыбнулась.

Надежда Павловна поднялась по ступеням следом за мной, обмахиваясь веером. Июльская жара забралась даже в просторный институтский вестибюль, хотя окна держали открытыми с самого утра, чтобы создать хоть какой-то сквознячок.

– Вы надолго, Александра Николаевна? – поинтересовалась компаньонка, присматривая свободный стул.

– Николай Васильевич назначил мне деловую встречу. Полагаю, на полчаса.

– Значит, часа на два, – рассудила Надежда Павловна и устроилась возле окна. – Я захватила вышивание.

Из левого коридора торопливо вышла Дуняша. Белый передник был без единой складки, волосы убраны под косынку.

– Александра Николаевна, профессор вас ждут, – обрадовалась она, увидев меня. – Велели проводить прямо в кабинет.

– Как практика? – я стянула перчатки и отдала их Надежде Павловне.

– Очень нравится! Вчера ассистировала на операции. И ни разу мне дурно не стало, – похвасталась Дуняша, будто отсутствие обморока являлось главным доказательством её профессиональной пригодности. – Пойдёмте, Николай Васильевич нынче сердитый, два раза присылал узнать, приехали ли вы.

В кабинете Склифосовского последний раз я была весной, с тех пор здесь мало что изменилось, лишь герань на подоконнике разрослась и выбросила несколько красных соцветий. Стол Николая Васильевича занимали бумаги и раскрытые книги. В центре красовалась деревянная коробка с хирургическими иглами.

Склифосовский поднялся мне навстречу.

– Инженер Оболенская, – поприветствовал он меня и крепко пожал руку. – Теперь уже официально. Поздравляю, Александра Николаевна.

– Благодарю, Николай Васильевич.

– Не стану спрашивать, намерены ли вы после получения диплома отдыхать. Судя по вашему лицу, такой мысли у вас даже не возникло, – усмехнулся профессор, освобождая для меня кресло от кипы журналов.

– Возникла. Я её обдумала и признала непрактичной.

– Тогда не стану мучиться угрызениями совести из-за того, что пригласил вас к себе, чтобы обсудить новый заказ.

Он извлёк из-под бумаг сложенный лист и передал мне. В верхней части стояло название моей мебельной фабрики, ниже шёл перечень изделий.

– Ещё двенадцать? – приподняла брови я. – Решили обставить ими весь институт?

– Пока только хирургическое отделение. За восемь штук из первой партии у нас началась настоящая война. Один забрала большая операционная, два ушли в перевязочные, остальные врачи растаскивают по палатам. Сёстры прозвали их чудо-столиками и теперь требуют новых.

– Из-за колёс? – хитро прищурилась я, зная, что не только из-за них, ведь мрамор давно сменили на другой материал.

– Из-за всего сразу. Подкатил столик куда требуется, разложил инструменты, закончил работу – вынул стекло, вымыл, протёр карболкой и вернул на место. За четыре месяца ваше полированное стекло не помутнело, никель не пошёл пятнами. Нет ничего, откуда приходилось бы выковыривать засохшую кровь или грязь. Кто хоть раз поработал за вашим столиком после обычного деревянного, тот его уже не отдаёт.

Похвала звучала приятно, но я заставила себя вернуться к заказу. На обороте листа сестра-хозяйка оставила несколько замечаний аккуратным почерком.

– Колёса просят увеличить.

– При переезде через пороги столики подпрыгивают, инструменты гремят, – подтвердил Николай Васильевич, постучав ногтем возле пометки. – И два желательно сделать пониже. Не всем хирургам удобно работать стоя.

– Передам на фабрику. Колёса поставим большего диаметра, с цельными резиновыми ободами. Оси закроем, чтобы туда не попадала грязь. У двух низких столиков укоротим рамы, а столешницы оставим прежнего размера.

– Срок?

– Мастер сверит все размеры и передаст заказ стекольщику. Через три дня получите смету и точный срок.

– Хорошо, – одобрил он и сразу вытащил другую папку. – Однако вызвал я вас не ради столиков. С ними мы могли бы договориться письмами.

На первом листе обнаружился рисунок операционного стола. Художника во враче природа явно не предусмотрела. Человеческая фигура напоминала колбасу с четырьмя палочками, зато размеры были проставлены обстоятельно.

– Мне нужен новый стол, – Николай Васильевич придвинул рисунок ближе ко мне. – Такой, чтобы положение больного можно было менять во время операции. Без танцев с бубнами и кирпичей.

– Кирпичей? – приподняла брови я, решив, что ослышалась.

– Сейчас увидите, – усмехнулся доктор и, захватив папку, пригласил следовать за ним.

Мы пошли по коридору налево, миновали две палаты, лестницу и перевязочную, откуда тянуло карболовой кислотой. За распахнутой дверью мелькнул мой столик со стеклянной столешницей, заставленный блестящими инструментами. Заметив нас, сестра собственнически положила ладонь на край, словно опасалась, что профессор вздумает унести ценное имущество.

В операционной было пусто. Через высокие окна проникало достаточно солнца, и медные краны над умывальниками ярко блестели. Посреди комнаты стоял узкий деревянный стол, покрытый клеёнчатой подушкой. Возле стены громоздились две керосиновые лампы на высоких стойках. Там же я увидела несколько деревянных колодок.

Склифосовский поддел одну носком ботинка.

– Вот наши приспособления. Если во время операции требуется опустить голову больного и приподнять таз, санитары поднимают стол, а кто-нибудь подкладывает эти чурбаки. А убирать их ещё веселее. Одно неверное движение – и пациент окажется на полу.

– Вы используете положение Тренделенбурга? – догадалась я, ещё раз изучив рисунок.

Николай Васильевич замер с приподнятой рукой, которой показывал на «кирпич», и изумлённо уставился на меня.

– Вы и Тренделенбурга читали?

– Когда занималась лечебницей Морозовой, читала всё, что смогла найти об устройстве операционных, – пояснила я. – Нельзя проектировать помещение, не понимая, как в нём работают.

– Как всё-таки приятно иметь дело с людьми умными и начитанными! – рассмеялся профессор. – Иному фабриканту я бы четверть часа объяснял, для чего больного требуется наклонять, а с вами можно сразу приступить к делу.

– Значит, вам нужен стол, который можно наклонить без санитаров и чурбаков, – подвела я итог.

– Да. За границей уже делают специальные столы. Однако у нас такого нет, а таскать этот вместе с больным дальше невозможно.

– Наклонять надо всю верхнюю раму, – я положила свою папку на подоконник и достала карандаш. – Здесь поставим ось, под ней винтовой подъёмник с рукоятью. Помощник вращает её, один край поднимается, другой опускается.

– Во время операции? – профессор приблизился ко мне, чтобы посмотреть на рисунок.

– Именно. Больного трогать не придётся. Но одного винта мало, нужен независимый стопор. Если механизм сорвётся, рама задержится на зубчатой дуге и не упадёт.

Я перечеркнула нарисованную врачом столешницу и разделила её на три части.

– Нижнюю секцию сделаем съёмной. Среднюю можно будет заменить более короткой, если вам потребуется подвести больного ближе к краю. Спинку тоже посадим на шарниры.

– Опору для ног, – потребовал Николай Васильевич, водя пальцем по рисунку. – Съёмную и без ремней, которые невозможно толком промыть.

– Плечевые упоры вам потребуются? Иначе при сильном наклоне человек поползёт вниз.

– Потребуются. Обтянуть резиной, чтобы не давили. И никаких углублений вокруг винтов.

– Все соединения закроем гладкими накладками. Каркас сделаем из углового железа и никелируем.

– А верх? Мрамор?

– Нет, – я отрицательно покачала головой. – Мрамор слишком массивен для подъёмного механизма, а возле шарниров может треснуть. Секции изготовим из листового железа, покроем белой стекловидной эмалью, а винт, шарниры и зубчатую дугу никелируем. Сверху положим съёмные подушки в клеёнчатых чехлах.

Николай Васильевич упёрся ладонями в край старого стола, изображая положение хирурга.

– Его ещё на два вершка сузить. Когда приходится тянуться через больного, спина через час перестаёт разгибаться.

Я внесла исправление и отошла, чтобы оценить конструкцию целиком. Склифосовский снова склонился над рисунком, и тут я впервые внимательно разглядела его лицо. Под глазами проступила синева, белки пересекали красные жилки. Веки тоже покраснели, будто он несколько ночей не смыкал глаз.

– Вы не захворали ли, Николай Васильевич? – я указала карандашом на собственные глаза. – Глаза воспалены и в целом вид у вас нездоровый.

– Пустяки, – отмахнулся он и потёр переносицу. – Вчера ночью поступили двое. Один с ущемлённой грыжей, другого привезли после драки с ножевой раной живота. Закончили к рассвету.

– Оба живы?

– Пока живы, – хмуро уточнил врач. – Об остальном поговорим через несколько дней. А то, что глаза припухли, так это ожидаемо. При ночных операциях освещение никуда не годится. Керосиновые лампы коптят, фитили приходится поправлять, свечи горят неровно. Стоит ассистенту податься вперёд, как он заслоняет половину света плечом или рукой. К утру в глазах режет, будто песку насыпали.

Он вновь склонился над чертежом стола, явно считая вопрос закрытым.

Я же посмотрела на лампы: на каждой имелся жестяной отражатель, но пользы от него было немного. Один источник света всегда создаёт одну глубокую тень. Чем ярче источник, тем сильнее контраст между светом и тенью.

– Электрический свет пробовали? – уточнила я, трогая пальцем край рефлектора.

– Небольшой фонарь с аккумулятором. Для глубокой раны вещь полезная, спору нет, но его должен держать ассистент. Рука у человека устаёт, лампа начинает дрожать, да и аккумулятор разряжается. К тому же стекло нагревается возле самого лица. Повесить электрическую лампу над столом тоже не выход. Я сам закрою её головой.

В памяти возникла белая круглая громадина под потолком операционной. В моём времени на неё никто не обращал внимания. Бестеневая лампа. Её точного устройства я не знала. И никогда не интересовалась, кто её придумал. Но главный принцип мне был понятен. Источников света должно быть несколько, и каждый освещает одно место под своим углом.

– Хм-м, – я вернулась к подоконнику и вынула из папки чистый лист бумаги. Начертила большой круг, разместила по краю шесть точек и провела от каждой линию к середине операционного стола.

– Что это? – доктор навис над моим плечом, позабыв об усталости.

– Электрические лампы. Шесть штук, каждая в собственном рефлекторе. Отражатели сделаем из полированной или посеребрённой меди и наклоним так, чтобы все лучи сходились на операционном поле.

– Шесть ламп создадут шесть теней, – возразил профессор, скептически хмыкнув.

– Но ни одна не получится глубокой. – Я положила ладонь поперёк первой линии. – Допустим, вашу руку освещает одна лампа, и за ней возникает тень. С противоположной стороны сюда попадает второй луч и освещает то же место. Головою вы закроете ещё два направления, остальные сохранят видимость.

Он перехватил у меня карандаш и сам закрыл им несколько линий.

– А если хирург склонится ниже?

– Круг должен быть шире его плеч. Лампы направим внутрь под разными углами. Полностью уничтожить тени я вам не обещаю, законы физики, увы, никому не подчиняются. Но руки и инструменты больше не закроют рану чёрным пятном.

Склифосовский помолчал немного, размышляя.

– Свет будет сосредоточен здесь? – ткнул он в центр нарисованного круга.

– Да. Не нужно освещать всю комнату, словно бальный зал. Нам требуется ярко и равномерно осветить операционное поле с разных сторон. – Я дорисовала две изогнутые опоры. – Кольцо подвесим над столом на подвижной раме. Высоту можно менять при помощи противовеса, а шарниры позволят немного смещать его вправо или влево. До начала операции служитель выставит свет, во время работы трогать конструкцию не понадобится.

– Шесть ламп дадут много жара, – напомнил профессор, уже не споря, а проверяя идею на прочность.

– Поэтому их нельзя помещать близко к больному. Отражатели направят свет вниз, а нагретый воздух должен свободно уходить вверх. Сначала повесим устройство над пустым столом, включим на два часа и измерим температуру. Если станет жарко, увеличим диаметр круга либо уменьшим силу ламп.

– Если одна погаснет, остальные продолжат работать, – прищурился Николай Васильевич, устремив взгляд вдаль.

– Верно. Разделим их на три пары, для каждой сделаем отдельный выключатель. При неисправности одной цепи две другие сохранят свет. Да и керосиновые лампы не спешите выбрасывать, мало ли, будут страховкой, как и переносной электрический фонарь с аккумулятором.

– Значит, электричество сюда всё же придётся подвести, – погладил бороду Николай Васильевич.

– Придётся. А разве поблизости нет линии Общества электрического освещения? – я отложила карандаш и оглядела стены операционной, прикидывая длину будущей проводки.

– Поблизости – понятие растяжимое, особенно для электротехников. Я ещё весной наводил справки. Ближайший кабель проходит в нескольких кварталах отсюда. Общество готово прислать инженера и составить смету. Если мы осветим всё хирургическое отделение, линию и ввод они, возможно, возьмут на себя. Если нет, потребуют от института участия в расходах. И тем не менее распределительную доску, внутреннюю проводку и арматуру нам придётся оплатить самим. Счётчик обещали предоставить внаём.

– Цена вопроса?

– По предварительному подсчёту от полутора до двух тысяч рублей. И это без вашего венца. Ради шести ламп они даже разговаривать не станут, поэтому придётся проводить свет во всё хирургическое отделение: операционную, перевязочную, коридор и палаты. Сам ток обойдётся в несколько раз дороже керосина.

– Чудесно, – пробормотала я, потерев переносицу. – Предложила один светильник, а получила переустройство половины здания.

– Мы ещё не добрались до самого интересного, – криво усмехнулся Склифосовский. – Двадцать седьмого июня институт передали Министерству народного просвещения. Годовую смету к тому времени уже утвердили, и электричества в ней, разумеется, нет.

– Значит, понадобится дополнительное ассигнование, – расстроенно протянула я.

– Сначала я созову попечительный комитет, – Николай Васильевич начал загибать пальцы. – Затем добьюсь подписи герцога Георгия Георгиевича. После этого смету рассмотрит Департамент народного просвещения. Если министерство отпустит деньги, Общество составит исполнительный проект и обратится в городскую управу за дозволением вскрыть мостовую. Лишь тогда рабочие смогут проложить кабель. До электрической лампы для моей операционной, Александра Николаевна, пять инстанций и толстая пачка бумаги.