Читать книгу "Графиня Оболенская. Мосты в будущее"

Я посмотрела на тумбочку рядом с кроватью больного, увидела на ней фотографию человека без усов, и тут же взяла её в руки.

Незнакомец безразлично смотрел в объектив, белый рубец пересекал край левого уха. Дважды он вошёл на мои предприятия через ворота, при караульных. Кто-то рассказал ему о собаках на заводе и расположении постов. Оба дозволения, по которым он прошёл, были настоящими, с подписями моих служащих. Кто-то снял слепок с ключа Костовича, и вручил его ему. И я должна выяснить, кто та крыса, что ему помогла.

Глава 11

Костович привёз чистовик испарителя тем же днём, сразу после обеда, и я отправилась в банк, не откладывая.

Чертёж запечатали при банковском служащем. Пакет приняли на хранение, расписку вместе с ключиком я убрала во внутренний карман. Надежда Павловна всё это время ожидала меня на диванчике у стены и поднялась, едва служащий вручил мне бумаги.

После банка поехали на завод. Выбитые окна временно забили досками, двор подмели, возле ямы выставили ограждение. Рабочие, столпившиеся у проходной, замолчали, когда мой экипаж остановился у ворот. Всех уже опросила полиция и отбыла восвояси. Народ ждал, чтобы пустили к станкам, и хотел знать, заплатят ли за пропущенные часы.

– Заплатят, но для начала вы должны ответить на вопросы господина Еникеева. Можете пройти в столовую и там дождаться своей очереди, – объявила я, войдя во двор.

Люди загудели, кто недовольно, кто обрадованно, что деньги они всё же получат. Костович, шагавший следом за мной, открыл было рот, но я успела первой:

– Мастерская опечатана, и пока к мотору вы подойти не сможете. Вам бы поспать, поезжайте домой или прилягте на диван в конторе, Огнеслав Степанович.

– Вы тоже полночи не спали, Александра Николаевна, но всё равно работаете, – насупившись, пробурчал он.

Савватеев, устроившийся возле сторожки с перевязанной головой, одобрительно кашлянул. Костович повернулся к нему:

– А ты чего расселся?

– Фельдшер пригрозил, что привяжет меня к лавке, если вздумаю ходить.

– Двоих бы вас связать, – проворчал изобретатель и ушёл в контору.

Для опроса нам освободили комнату заведующего складом. У стены стояли счёты, на подоконнике рядом с жестяной кружкой лежал надкусанный огурец. Надежда Павловна скромно села на табурет в углу, а Макар пододвинул ко мне стул и разложил на столе книги допуска, две фотографии человека с рубцом, список работников и карандаши.

Список принёс старший конторщик Гаврила Матвеевич Зорин. Невысокий мужчина лет пятидесяти служил на заводе ещё при прежнем хозяине. Костович хвалил его за точные счета, Степанида Кузьминична не находила в его книгах ни одного пропавшего рубля. Зорин помнил даты поставок без записей, знал семьи рабочих и никогда не повышал голоса. Он нравился всем.

– Люди разделены по мастерским, – объяснял он, помогая Макару раскладывать документы. – Сначала механическая, после литейная, склад и двор. Ночную смену я отметил крестом.

– Все работники знают, что собак ночью выпускают, не так ли? – уточнил Макар.

– Все заводские. Ефим Прохорович из этого тайны никогда не делал. Наоборот, предупреждал, чтобы после запирания ворот никто через забор не лазил.

– А про верхнее окно механической?

Зорин поправил манжету, на секунду задумавшись.

– Тоже многие. Летом его оставляют приоткрытым каждый вечер.

– Кто имеет доступ к дозволениям?

– Чистые бланки хранятся у меня, и заводские, и фабричные. Степанида Кузьминична с Аграфеной Тихоновной по вторникам подписывают бумаги здесь, так удобней. Я заполняю бланки по их поручению и приношу на подпись.

– Где именно хранятся? – Макар поднял голову.

– В нижнем ящике моего стола.

– Под замком?

– Днём нет. Ящик запираю на ночь, – помедлив, отозвался Зорин.

– Понятно… Вы заполняли дозволения на этого человека? – Еникеев подвинул фотографии через стол.

Зорин взял верхнюю, приблизил к глазам, затем посмотрел вторую. Лицо его осталось спокойным.

– Не припомню. Через меня проходят десятки бумаг, – он пожал плечами, возвращая карточки.

Мы отпустили его. Гаврила Матвеевич поклонился и вышел. В коридоре он распорядился звать первого человека из механической.

За два часа мы узнали, что собаки внушают рабочим большое уважение, Савватеев ругается без повторов, Костович способен искать очки, держа их в руке, а братья Ложкины по средам приносят караулу домашний квас. О чертеже номер семнадцать никто не слышал. Кто-то примечал висящий на шее у изобретателя какой-то ключ. И да, Огнеслав Степанович любит в обед поспать на диване в конторе.

Дозволения приносили посыльный из бюро, конторский мальчишка, сам Зорин или мастер, ожидавший посетителя. Это всё ни на шаг не приблизило нас к человеку, подготовившему кражу.

Макар ставил в списке короткие пометки. Я пила чай и старалась не зевать. Следующим вошёл Кондрат Рябов, слесарь из механической. Он снял картуз и остался у двери. На лбу темнела полоса машинного масла, хотя завод сегодня не работал.

– Подойдите, Кондрат Петрович, – предложила я. – Мы спрашиваем всех об одном и том же. Когда вы узнали, что собак выпускают ночью?

Рябов приблизился, но садиться не стал. Картуз он держал перед собой обеими руками и то расправлял, то снова сминал его край.

– Да почитай сразу, как сюда пришёл, – ответил Кондрат и пожал плечами. – Ефим Прохорович сам предупредил, чтобы после запирания ворот никто через забор не лазил.

– Кто обычно закрывал верхнее окно механической мастерской? – уточнил Еникеев, пристально рассматривая мужика.

– Кто последним уходил, тот и закрывал, – Рябов перестал теребить картуз. – Чаще я или Мишка Краснов.

– О семнадцатом чертеже вы слышали? – спросил Макар.

Кондрат ответил не сразу. Пальцы судорожно стиснули сукно.

– Огнеслав Степанович сам про него рассказал, – произнёс он после короткой заминки и отвёл взгляд.

– Когда? – я подался вперёд. – Не стоит от нас что-то скрывать, если ничего плохого вы не сделали, то и наказания не будет, наоборот, за помощь я вас награжу.

Мужчина мигом воспрял и, наморщив лоб, глотая слова, зачастил:

– Недели три назад, после удачного испытания. Мы тогда втроём в трактир ходили: я, Огнеслав Степанович и Митька.

– Какой Митька? – я напряглась, почувствовав, что сейчас услышу что-то важное.

– Подсобный из механической, – пояснил Кондрат. – Беляев. Он к тому времени с неделю у нас работал.

Макар нашёл нужную фамилию и поставил напротив точку.

– Дмитрий Иванович Беляев, двадцати двух лет, – прочёл он. – Принят в конце июня. Сегодня должен быть в дневной смене.

– Я что-то не видел его сегодня, – отозвался Рябов, неуверенно оглянувшись на дверь.

– И среди опрошенных его нет, – заметила я, проверив фамилии.

Макар поднялся и распахнул дверь.

– Фёдор, разыщи Беляева. Сначала проверь столовую и мастерские, после отправь человека по этому адресу, – распорядился он, передав охраннику листок.

– Сделаю, Макар Фомич, – кивнул Фёдор и торопливо направился к лестнице.

Еникеев вернулся к столу, но садиться не стал.

– Кто предложил пойти в трактир? – спросил он, сложив руки на груди.

– Митька, – ответил Кондрат. – Испытание удачно прошло, мотор больше часа под нагрузкой выдержал. Огнеслав Степанович довольный был, вот Беляев и пристал: такое дело обмыть надобно.

– Костович сразу согласился? – уточнила я, взяв карандаш.

– Сначала отмахивался, – сообщил Рябов с невольной улыбкой. – Сказал, что шпильку заменить нужно и не время по трактирам ходить. Митька не отстал, расхваливал «Якорь» и тамошнюю селёдку.

– Кто платил? – Макар внимательно следил за лицом и руками рабочего.

– Первую бутылку Митька поставил, – Кондрат пристыженно потёр шею. – После Огнеслав Степанович ещё заказал, а я за закуску добавил.

– Однако ж, – хмыкнул Еникеев, – целую бутылку купил. При этом неделю как на работу устроился.

– Может, у него заначка была? – предположил Рябов, потупившись. – Я не спрашивал.

– О моторе кто заговорил? – спросила я.

– Дык Огнеслав Степанович только о нём и говорил, – развёл руками Кондрат. – Рисовал пальцем по столу каналы испарителя, объяснял, сколько машина сил даст. Я половины не понял, уж больно мудрёно оно.

– А Беляев понял? – Макар подошёл к Рябову и замер рядом с ним буквально нос к носу.

– Вопросы задавал толковые, – признал мужик и сделал полшага назад. – Спросил, можно ли готовый мотор разобрать, снять размеры и такой же построить.

– Что ему ответил Костович?

– Засмеялся и сказал, что снаружи можно хоть каждую заклёпку перемерить, а без испарителя всё равно получится железный сундук.

– Тогда он и назвал семнадцатый лист?

– Тогда. – Рябов кивнул. – Сказал, что все размеры там, до последней линии.

А я мысленно восхитилась Костовичем: хоть он и был пьян, но назвал номер неверного чертежа. Спьяну перепутал или по старой привычке уводил любопытных в сторону – не знаю, спрошу у него самого, хотя вряд ли он помнит детали того вечера.

– Беляев спрашивал, где хранится чертёж?

– Вроде нет, не спрашивал. Только заметил, что за такую бумагу любой иностранный завод большие деньги даст.

– Как отреагировал Костович? – Макар наконец вернулся за стол, и Рябов с облегчением выдохнул.

– Вспылил. Митька сразу извинился и тему сменил. Посидели ещё немного и начали собираться. Огнеслав Степанович на ногах еле держался, Митька набивался проводить его до дома.

– И? – поторопил Еникеев.

– Я хоть тоже много выпил, а отпускать старика с юнцом отчего-то не захотел. Сам отвёз его на завод, он там на диване в конторе и заночевал.

– Что Беляев делал на заводе? – уточнила я, вернувшись к записям.

– Подметал, детали носил, помогал станки чистить, – перечислил Рябов, загибая пальцы. – Его к разной работе приставляли. То в механической, то на складе, то во дворе, то в конторе полы мыл, а порой и в столовой картошку чистил.

Я подняла голову.

– В конторе тоже мыл?

– И в конторе. Каждый день после обеда, пока Гаврила Матвеевич в банк ходит.

Макар коротко глянул на меня и сделал пометку.

– Говоришь, сегодня утром ты его не видел?

– Нет. Но после взрыва такая суматоха поднялась, я за всеми не следил.

– К началу смены он обычно не опаздывал?

– Ни разу, – Кондрат растерянно почесал затылок. – Всегда раньше гудка приходил, возле ворот ждал.

– С кем из рабочих Беляев был ближе всего?

– Со всеми понемногу. Мог с литейщиками пообедать, после к столярам пристать. Обо всех расспрашивал, но и про себя рассказывал охотно. Мы думали, общительный паренёк.

– Что рассказывал? – Макар вновь взял карандаш.

– Будто из Тверской губернии, отец умер, мать в деревне осталась. В Петербурге прежде на лесопилке работал, после на складе.

– На какой лесопилке? – уточнила я.

– Не говорил, – признался Рябов и развёл руками. – А я и не спрашивал.

– Особые приметы у него были? – Еникеев приготовился записывать.

– Мизинец на правой руке плохо сгибался. Говорил, на лесопилке повредил. Ещё табаком не курил, а нюхал его из жестяной коробочки.

– Хорошо подумайте, – потребовал Макар, сделав две пометки. – Шрамы, хромота, сломанный нос, а может, непривычный говор?

– Ничего такого, – Рябов досадливо поморщился. – Молодой, безусый. Ростом с меня, только худее. Волосы русые, нос прямой.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь открыл Фёдор.

– На заводе Беляева нет, – сообщил охранник. – В столовой его не видели, в мастерских тоже. У ворот, говорят, сегодня не появлялся.

– По месту жительства послали? – Макар поднялся со стула.

– Семён поехал.

– Проверьте, не получал ли Беляев расчёт и не отпрашивался ли у мастера, – распорядилась я, ощущая нарастающее беспокойство.

– Уже проверили, Александра Николаевна. Расчёта не брал, не отпрашивался.

Рябова отпустили, оставшихся рабочих опросили за полтора часа. Несколько человек подтвердили, что Беляев интересовался всей жизнью завода, но вопросы задавал безобидные.

Семён вернулся после пяти. По его лицу я поняла, что хороших новостей не будет.

– Беляев снимал угол у вдовы на Шлиссельбургском тракте, – доложил он. – Платил всегда вперёд. Вчера вечером пришёл позже обычного, собрал вещи и ушёл. Хозяйке сказал, мать заболела и надо срочно ехать домой.

– Вчера вечером, – повторила я. – До взрыва.

– Выходит, так.

Макар послал за Зориным.

– Паспорт Беляева у вас? – спросила я Гаврилу Матвеевича.

– Копия сведений есть, подлинник вернули после записи, – ответил Гаврила Матвеевич. – Паспорт выдан в Тверской губернии. Принят двадцать шестого июня.

– Проверь через полицию, настоящий ли он, – распорядилась я, посмотрев на Макара.

– Сделаю, -поклонился Еникеев.

Дмитрий Беляев поступил на завод по всем правилам. Около месяца исправно приходил на работу, выполнял поручения и втирался в доверие к людям. Вечером накануне нападения он забрал вещи и исчез.

Слишком своевременно, чтобы считать это случайностью.

Домой мы с Надеждой Павловной вернулись к ужину. Компаньонка пару раз обеспокоенно взглянула на меня, но ни о чём не спросила. Я вяло поела и сразу отправилась спать.

***

Проснулась я по обыкновению рано, но с тяжёлой головой и ломотой во всём теле.

Умывшись, присоединилась к дяде Михаилу за завтраком. Ела, с трудом запихивая в себя сладкую кашу.

Насытившись, рассказала ему о вчерашнем допросе. Дядя выслушал, задал несколько уточняющих вопросов и пришёл к тем же выводам, что и я.

– Уверен, Беляев мыл полы в конторе, когда Зорин в банк ходил. Костович в обед спит там же на диване. Ключ при нём. Слепок снять – дело нехитрое, была бы коробочка с воском.

– И бланки в незапертом ящике, – я отодвинула тарелку. – Выходит, Беляев всё и сделал.

Дядя кивнул, намазывая масло на хлеб. Я потянулась было за булочкой, и вдруг меня озарило. Замерев с протянутой к выпечке рукой, я перебрала в голове вчерашний день: список Зорина, пометки Макара, книгу с датами.

Двадцать шестое июня.

– Что с тобой, Сашенька? – встревожился дядя Михаил.

– Нет, дядя, даты не сходятся, – отмерла я. – Беляев поступил на завод в конце июня. А человек с рубцом первый раз прошёл на фабрику в мае. Приказчиком от поставщика пружин.

От моих слов дядя опешил:

– Тогда кто ему выписал майское дозволение?

– Не Беляев. Его тогда здесь не было. Крыса, вероятно, всё ещё спокойно разгуливает по территории завода.

Я резко встала, ножки стула противно вжикнули по лакированному полу.

Выходило, что меченый работал с весны. Тихо, аккуратно: поддельный бланк, пробный проход на фабрику, где охраны меньше, затем проник на завод, осмотрел мастерскую. Кто-то в конторе дал ему бумагу ещё до появления Беляева.

– Если предположить, что это французы, то им шум ни к чему, – произнесла я вслух, развивая мысль. – Они бы украли тихо, так, что никто бы и не заметил. Взрыв на заводе, на окраине столицы – это лишняя шумиха, совершенно ненужная посольству.

– Согласен, – кивнул дядя, потерев подбородок.

– Как знать, может, Беляев и меченый в одной упряжке, а, может статься, у обоих совершенно разные хозяева. И чертёж Беляеву нужен не меньше, чем пожар на моём заводе.

– Сашенька, откуда у тебя столько врагов? – всё сильнее хмурился Оболенский.

– Вестимо откуда, – криво улыбнулась я. – Конкурентов и среди своих наберётся с десяток.

Тут доложили, что ко мне приехали Степанида Кузьминична и Аграфена Тихоновна.

Мы устроились в малой гостиной. Еникеев разложил на столе два подозрительных дозволения, рядом фотографии одного и того же мужчины, но в разных образах.

Я взяла майское дозволение. Внизу, над подписью Степаниды, стояла приписка: «по поручению Александры Николаевны».

– Вот этого я не поручала, – я протянула ей лист.

Степанида Кузьминична надела очки и придвинула к себе бланк.

– Вроде как моя рука, – нахмурилась она. – А этого я никогда не видела. – Она ткнула пальцем в карточку. – Вот только я подписываю десятки дозволений и не каждого посетителя вижу. Раз написано, что по твоему поручению, я и не переспросила.

– Подпись ваша? – уточнил Макар, не сводя с неё взгляда.

– Моя, – после недолгого колебания согласилась она.

Аграфена Тихоновна свой бланк рассматривала чуточку дольше.

– Вроде как я подписала, – наконец произнесла она и постучала ногтем по нижней части. – Только механика Бурова не припомню. И приписку эту тоже.

– Распишитесь здесь, пожалуйста. Несколько раз, – Еникеев выдал им по чистому листу.

Степанида первой взяла перо и поставила четыре подписи одну под другой. Вышли они разными: один росчерк длиннее, другой выше, в третьем слиплись две буквы. Аграфена Тихоновна повторила следом. Её подписи тоже различались, хотя наклон у всех был один и тот же.

Макар поочерёдно сравнил их с дозволениями.

– Вроде похоже, – пробормотал он. – И всё-таки что-то не так.

Подпись на бланке выглядела уверенной. Ни дрожащих линий, ни исправлений. Я уже решила, что подозрение так подозрением и останется, когда дядя Михаил, тихо сидевший в сторонке, предложил:

– А зачем гадать? Передайте бумаги сведущим людям. Пусть сравнят чернила, нажим и сами подписи.

Я с благодарностью улыбнулась ему. Голова раскалывалась, и сама я не сообразила, хотя мысль лежала на поверхности. Тут же вспомнилось имя эксперта, к которому когда-то обращался Илья Петрович.

– Фёдор Осипович Бабичев, – произнесла я. – Он исследовал мой почерк и составлял заключение.

– Попрошу Илью Петровича связаться с ним, – решил Макар, складывая документы. – Пусть сравнит подписи с подлинными образцами. И ещё одно, Александра Николаевна.

– Слушаю.

– Я вот что подумал… Первое дозволение Беляев оформить не мог. Значит, либо у Меченого был другой помощник на заводе, либо они вообще действовали независимо.

– Я пришла к тому же выводу, – кивнула я.

– Но разводить их по разным хозяевам пока рано, – продолжил рассуждать Макар. – Беляева могли прислать позже, когда простой разведки оказалось недостаточно.

– Могли. Узнаем правду, когда поймаем их всех. Но первым делом надо отыскать крысу, пока она не сбежала, – ответила я, поглядев в окно на голубое небо с лениво плывущими по нему перистыми облаками.

Глава 12

Артём поднялся со стула, едва мы свернули в коридор третьего этажа. Теперь у него был сменщик, и молодой человек выглядел куда бодрее.

– Всё тихо. Никто не приходил, – отчитался он перед Еникеевым.

Надежда Павловна оглядела скамью у окна и, сев на неё, вынула из сумочки вышивание.

– Я здесь подожду, Александра Николаевна, – предупредила она и расправила платочек на коленях.

Сестра пустила нас не сразу. Сначала заглянула к больному сама, затем вернулась и, придерживая дверь, строго предупредила:

– Четверть часа, не дольше. У него со вчерашнего вечера жар не сбивается.

– Постараемся не утомить, – пообещала я и первой вошла в палату.

Руднев лежал высоко на подушках. Седая щетина отросла, ворот рубахи промок, на скулах горели два красных пятна. На тумбочке стояли пустой стакан и пузырёк с лекарством.

– Доброго дня, Степан Герасимович, – поздоровалась я, поставив рядом со стаканом корзинку от Моти.

– Доброго, – Руднев приподнял голову и тотчас опустил её обратно, болезненно сморщившись. – Еникеев, докладывай. По вашим лицам вижу, что не с одними пирогами пришли.

Макар придвинул для меня стул к кровати и, пока я устраивалась, приступил к докладу:

– Беляев исчез вечером накануне взрыва, расчёта не взял. Хозяйке сказал, будто мать в Тверской губернии при смерти. В комнате, в которой жил, ничего не нашли. Сведения о нём сейчас проверяют через полицию, ответ придёт не раньше чем через неделю.

– Если паспорт настоящий, – заметил Руднев и прикрыл глаза.

– Если настоящий, – согласился Макар. – На заводе Беляев проработал около месяца, принят двадцать шестого июня. В день взрыва на работу не явился.

– А тот, кого взяли собаки? – спросил Руднев.

– Держат в участке, молчит. Пётр Ильич добивается, чтобы нас допустили к сведениям с допросов. Как будет что-то, сразу вам доложу.

Руднев шевельнул пальцами, предлагая продолжать.

– Чистые бланки дозволений Зорин держал в нижнем ящике стола, – хмуро сообщил Макар. – Днём ящик не запирался. Спорные дозволения отправили Бабичеву вместе с подлинными подписями Степаниды Кузьминичны и Аграфены Тихоновны. Обе признали, что почерк похож на их, отличий не заметили.

– Беляев вполне мог вынести бланки и снять слепок с ключа, – Руднев открыл глаза и посмотрел на Макара. – Но первого дозволения он изготовить не мог. В мае его у вас и в помине не было.

– Не мог, – подтвердила я. – Значит, кто-то помогал Меченому ещё до появления Беляева. В мае он прошёл на мебельную фабрику, а в июле уже на завод.

Руднев помолчал, затем повернул голову ко мне:

– Александра Николаевна, получается, вы присутствовали на опросах рабочих, верно?

– Да, – удивилась я вопросу.

– Но зачем оно вам? – приподнял брови он. – У вас ведь и без того хлопот хватает. Или Еникееву не доверяете?

– Доверяю во всём, – спокойно ответила я, выдержав пристальный взгляд Руднева. – В том числе доверила и свою жизнь… Но это мои люди, и я в ответе за каждого. Остаться дома и ждать, когда мне принесут результаты расследования, я не имею права.

Руднев удивлённо моргнул. Его пальцы сжались на одеяле и разжались, словно слова приходилось подбирать на ощупь.

– Не стоит вам всем этим заниматься, – выговорил он наконец, устало вздохнув.

– Почему? – я внимательно следила за его лицом.

– Потому что хозяину при опросе работников находиться вредно для дела, – пояснил Руднев и на мгновение прикрыл глаза. – Кто-то при вас побоится сказать лишнее, другой, если рыльце в пушку, станет следить, на какие слова вы реагируете сильнее всего, ответы на какие вопросы вас заботят особенно… А усердный болван может приврать, чтобы вам понравиться или угодить.

Я посмотрела на Макара. Тот отошёл к окну и принялся изучать двор, однако по напряжённой спине было понятно, что он не пропустил ни слова.

– Мне важно было самой услышать, что произошло, – возразила я и сцепила руки в замок. – И я старалась не сильно вмешиваться в работу Макара.

– Вы сидели рядом, и этого довольно, – Руднев перевёл дыхание и поморщился. – Ваше дело – не каждую лужу грязи мерить собственной юбкой. Для того вы нас и наняли. Впрочем, после договорим.

Он облизнул пересохшие губы и покосился на пустой стакан. Я налила воды из графина, поддержала больного под плечи и поднесла стакан к его губам. Руднев сделал несколько глотков, отстранился и снова лёг.

– Вернёмся к нашим делам, – глухо заговорил он, отдышавшись, после чего осторожно прижал ладонь к перевязанному боку. – Скажу одну вещь, но это всего лишь моё предположение… После взрыва тому, кто выдал бланки, оставаться на заводе опасно. Если он знал о готовящемся нападении, мог заранее отойти в сторону. Ищите его среди рассчитанных и уволившихся.

– Я думала, он до сих пор у меня служит, – призналась я, нахмурившись.

– Почему нет? Вполне может служить, – кивнул Руднев и посмотрел на меня из-под тяжёлых полуопущенных век. – Только не обязательно там, где вы ищете. Скажите, Александра Николаевна, с завода на вашу мебельную фабрику перевестись легко?

– В целом просто, – признала я. – Мастер подаёт записку Зорину, тот переводит человека в другую книгу. И объяснить переход нетрудно: на фабрике чище, она в городе, а не за заставой. У хорошего столяра и жалованье выше заводского.

– А прошлое такого работника проверяют заново? – уточнил собеседник.

– Нет, – отозвалась я, досадливо поджав губы. – Считается, что проверки при найме на завод достаточно.

– Удобно устроено, – Руднев криво усмехнулся, но усмешка тут же превратилась в гримасу боли.

– Проверю все переводы с завода на фабрику, – пообещал Макар, отвернувшись от окна.

– И увольнения не забудь, – добавил Степан Герасимович, ткнув указательным пальцем в потолок. – Подними списки тех, кто работал у вас ещё в мае, и выясни, куда они потом делись.

– В мае Меченый был на фабрике, а на завод пришёл двенадцатого июля, – уточнил Макар. – Обе записи в книгах посетителей сохранились.

– Вот и проверь, кто ушёл или перевёлся после каждого из этих посещений, – распорядился Руднев. – Кто просился сам, за кого хлопотал мастер, кто поручился, что человек годится для фабрики. Майский помощник мог уволиться ещё до прихода Беляева. Но я всё же думаю, что он просто перешёл в другое ваше предприятие, чтобы сохранить жалованье, и самое главное – возможность следить за вами, Александра Николаевна. Тот, кто охотится за вашими изобретениями, так просто от вас не отступится…

Договорить он не успел, его лицо вдруг скривилось и будто стало ещё бледнее, красные пятна на скулах проступили ярче. Он застонал сквозь зубы, судорожно схватился за бок и подтянул колени.

– Степан Герасимович! – я вскочила со стула и потянулась к нему, но не решилась коснуться.

Руднев меня не услышал. На лбу у него выступил пот, пальцы плотнее прижались к ране.

– Сестра! – крикнулМакар.

Дверь тут же распахнулась. Дежурная сестра вбежала в палату.

– За Николаем Васильевичем! Бегом! – приказала она служителю, замершему на пороге, а сама склонилась над больным.

Макар шагнул к Рудневу и придержал его за плечо, не позволяя повернуться на бок. Сестра коснулась ладонью лба больного, отогнула край одеяла и начала расстёгивать рубаху.

Склифосовский появился через несколько минут, а мне показалось, что прошло полчаса. Он вошёл без сюртука, с закатанными рукавами, на ходу завязывая белый передник. Следом спешила Дуняша с эмалированным тазом, в котором лежали ножницы и марля.

– Александра Николаевна, прошу вас удалиться, – распорядился Николай Васильевич, полностью откинув одеяло, и даже не поднял на нас глаз. – Евдокия, снимайте повязку. Осторожнее, не тяните.

Мы быстро вышли вон, плотно прикрыв за собой дверь. Коридор продолжал жить своей жизнью. Мимо прошёл служитель с ведром, у противоположной стены ждала приёма женщина в чёрном платке, прижимая к коленям узелок. Надежда Павловна, увидев моё лицо, отложила пяльцы и подвинулась, освобождая мне место.

– Присядьте, Александра Николаевна, – тихо позвала она. – Вы что-то побелели.

– Я в порядке, – солгала я, опускаясь рядом с ней.

– Конечно, – компаньонка не стала спорить.

Макар остался стоять напротив нас, привалившись спиной к стене. Артём поднялся со своего места и вопросительно посмотрел на него.

– Сиди, – негромко велел Еникеев, качнув головой. – Степану Герасимовичу поплохело.

Ждали мы долго. Из-за двери доносились приглушённые голоса, что-то несколько раз звякнуло, затем послышался короткий, полный боли вскрик, за которым последовала жуткая тишина. Я сидела, сцепив пальцы, напрягая слух, чтобы уловить хоть что-то по ту сторону двери. Надежда Павловна перекрестилась и, взяв мою ладонь в свою, легонько сжала. Я мысленно винила себя, зачем беспокоила больного человека? Сами бы справились…

Тут послышались шаги, и в коридор вышел Николай Васильевич. Рукава рубахи были влажными до локтей. Он вытирал руки полотенцем и выглядел недовольным, однако тревоги на его лице я не заметила.

– Как он? – быстро встала я.

– Нагноение брюшной стенки по ходу раневого канала, – сообщил доктор, прикрывая за собой дверь. – Гной скопился под сросшимися краями и выхода не имел. Отсюда жар, озноб и усилившаяся боль.

– Он выживет?

– Должен. Я снял часть швов, развёл края, выпустил гной, обмыл раствором борной кислоты и рыхло заложил йодоформную марлю, – объяснил Склифосовский и перебросил полотенце через плечо. – Теперь рана останется открытой и будет заживать вторичным натяжением.

– А воспаление? – я не сводила с него глаз.

– Брюшина спокойна, признаков разлитого воспаления нет, – ответил Николай Васильевич. – Это главное. Но обещать, что через два дня он поправится, я не стану.

Он помолчал и перевёл строгий взгляд с меня на Макара.

– Будем следить за Степаном Герасимовичем. Никаких посетителей, его нельзя тревожить. Несколько дней к нему никого не допустят. Вас, Александра Николаевна, в первую очередь.

Я понимающе кивнула и снова посмотрела на дверь палаты, чувствуя острую вину. И чтобы отвлечься, подумала, что в моём мире Рудневу давно бы назначили курс антибиотиков.

Например, пенициллин.

Когда занималась лечебницей, Морозовой, ради любопытства поискала в здешних медицинских журналах, что уже известно учёным о плесени. Так и наткнулась на работы Манассеина и Полотебнова, а заодно прочла о фарфоровых фильтрах. Всё собиралась расспросить Склифосовского, но то экзамен, то мост… Сейчас же откладывать разговор не имело смысла.

– Николай Васильевич, как-то я наткнулась на одно сочинение… – произнесла я, тщательно подбирая слова: – Сочинение фантастическое, но там упоминались имена учёных и их открытия. Наверное, автор хотел показать, что в своих мыслях опирался на некие научные труды. Впрочем, мне всё равно большая часть написанного показалась сказочной, но одна мысль не идёт из головы.

– Что за сочинение? – спросил Склифосовский. – Название помните?

– Ни названия, ни автора, к сожалению. Но имена учёных потом нашла в медицинских журналах и проверила, что они действительно занимались такими опытами.

– Жаль, что запамятовали, я бы хотел прочесть сам. Что ж, излагайте, – разрешил Склифосовский и, подойдя к окну, опёрся плечом о стену.

– Микробы живут не поодиночке, – начала я, стараясь говорить так, будто вспоминаю, – в воде, в земле, в гниющей материи их разом обитает несколько видов, и все делят между собой пищу. Тот, кто способен выделить вещество, подавляющее соседа, получает преимущество. Пастер с Жубером наблюдали, что посторонние бактерии мешают размножаться сибиреязвенной палочке. Значит, одни микробы действительно умеют давить других.

– Дальше, – потребовал профессор, не меняясь в лице, но глядя мимо меня, куда-то вдаль поверх правого плеча.

– Манассеин вырастил зелёную плесень в чистой среде и видел, что бактерии рядом с ней не живут, – продолжила я, внимательно следя за лицом врача. – Полотебнов применял её при язвах и получил уменьшение нагноения.

– Не саму плесень, – уточнил Склифосовский. – Мочил корпию в жидкости из-под неё и прикладывал к язвам.

Я выдержала его взгляд и продолжила:

– Так вот, он ведь прикладывал наугад. Не знал, что именно действует, сколько этого вещества в жидкости и почему одному больному помогает, а другому нет. И вот автор того сочинения поставил вопрос: а если измерить?

– Каким же образом? – в голосе профессора впервые проступило любопытство.

– Вырастить чистую культуру плесени на питательном бульоне, выдержать и пропустить жидкость через фарфоровый фильтр Шамберлана, – объяснила я, напрягая память. – Споры и нити останутся в фильтре, растворённое вещество пройдёт сквозь него. Затем взять две одинаковые культуры стафилококка. В одну прибавить чистый бульон, в другую фильтрат. Если в первой микроб растёт, а во второй перестаёт, дело не в самой плесени, а в том, что она выделяет…