Читать книгу "Графиня Оболенская. Мосты в будущее"

– Боковые пролёты выйдут по шестьдесят две сажени, средний разводной – двадцать пять саженей и один аршин. Каждое крыло – двенадцать саженей и два аршина от оси вращения до стыка. Не игрушка, конечно, но и не половина Невы, поднятая на дыбы.

Сто тридцать два метра и пятьдесят четыре, перевела я про себя. Створ тот же, а мост уже мой: фарватер шире, арки короче, крылья длиннее, чем решится сделать Кривошеин. Гидравлике Костовича достанется работа потяжелее, зато барки пойдут вольнее.

– Такое подымем, – задумчиво пожевав мундштук, кивнул Огнеслав Степанович. – Крылья длинные, тяжёлые, стало быть, аккумулятор побольше и цилиндров пара на каждое. Только вес мне дайте и время разводки.

Я перевела взгляд с одного лица на другое. Щусев выглядел расстроенным и счастливым одновременно. Разумовский покусывал губу, уже прикидывая, сколько листов придётся перечертить. Фомин смотрел на новый профиль с явным облегчением. Только Тарасов не сводил глаз с меня.

– Это всё моя ошибка, господа, – негромко произнесла я. – Прошу прощения за то, что столько времени гоняла вас за мостом, который невозможно построить в заявленном виде, – и отошла к окну, чтобы взять небольшую передышку. Мечта, конечно, штука живучая, но с арифметикой спорить даже ей трудно.

За стеклом по Тринадцатой линии, поскрипывая, тащился водовоз, орали чайки над Смоленкой, из булочной напротив вышла женщина с корзиной, прикрытой светлой холщовой тряпицей.

– Александра Николаевна, – раздался голос Тарасова. – А теперь извольте выслушать расчётчика.

Я удивлённо к нему повернулась. Глеб Андреевич стоял у стола, сдвинув очки на лоб. Вид у него был непривычный: сердитый и торжественный разом.

– Да что вы свой мост заранее хороните? – нахмурился он. – Проект всяко передовой! У вас всего две опоры в реке. У Николаевского моста их семь, у Литейного ажно пять. И большинство инженеров принесут проекты с пятью, шестью, а то и восемью опорами, и никого это не удивит, потому что так строили всегда. Две ваши опоры, поверьте мне, весьма смелое решение.

Тарасов, поправив очки, указал на мой набросок.

– Судовой ход посередине, и какой широкий! Боковые пролёты по шестьдесят с лишком саженей – таких на Неве ещё не видывали. Для нас всех это дерзость на самой грани безумия, но это безумие ведь вполне реально построить! – он азартно пристукнул ладонью по столу. – Я, собственно, к чему: плакать над этим чертежом будем вовсе не мы, а наши конкуренты от зависти, когда его увидят, – переведя дыхание и лукаво прищурившись, спросил: – Разрешите пересчитать?

Я посмотрела на оживившиеся лица своей команды и почувствовала, как тревога понемногу отступает. На самом деле ничего страшного не произошло, просто придётся внести в проект несколько изменений.

– Разрешаю, Глеб Андреевич.

И работа закипела с удвоенной силой.

Глава 3

Ангара ткнула меня мокрым носом в щёку, и я проснулась.

– Ара, уйди, – пробормотала я, не открывая глаз, и натянула одеяло до самого подбородка.

Щенок шумно вздохнул мне в ухо. Меня качнуло, когда он переступил через меня, потоптался на месте и улёгся рядом, придавив боком.

За шторами было светло. Даже как-то слишком.

Яраспахнула глаза и резко села. Ангара съехала с одеяла и возмущённо гавкнула.

– Который час?!

Собака, разумеется, не ответила.

Часы на камине показывали половину девятого. Я уставилась на циферблат, несколько секунд соображая, что успела проспать. Совещание? Нет, вчера закончили новый эскиз и разошлись почти в полночь. Смету по мосту Лидваль тоже пока не доделал. Завод и Костович? Нет, там у него всё на мази. Стройка Морозовской лечебницы шла по графику, Звонарёв обещал сам проверить перекрытия.

До подачи проекта осталось чуть меньше месяца, и мы вполне успевали всё переделать и оформить все необходимые бумаги для участия.

А ещё на ближайшие три дня команда выгнала меня из расчётной части, поскольку после изменения схемы каждый занимался своим участком и мои советы только отвлекали людей от работы. Глеб Андреевич прямо попросил не стоять над душой и не заглядывать в тетради хотя бы до вторника.

Мне впервые за месяц некуда было бежать.

Я осторожно легла обратно. Ангара немедленно положила голову мне на живот и прикрыла глаза. За окном стучали колёса, в глубине дома хлопнула дверь. Кто-то прошёл по коридору мимо моей комнаты.

Полежав с минуту, я поняла, что спать больше не хочу. В голове сами собой всплыли боковые пролёты. Если Тарасов уменьшит высоту арки, собственный вес снизится, зато усилия в затяжке возрастут. Надо будет проверить соединение нижнего пояса у опор. И гидравлика… Костович просил окончательно решить, за сколько минут мост обязан разводиться. Пять минут? Семь? Для Невы каждая лишняя минута остановленного движения…

Качнув головой, откинула одеяло, и тут дверь в спальню открылась. На пороге появилась Мотя с подносом. Увидев меня сидящей на краю кровати, она подозрительно прищурилась.

– Ты куда это собралась?

– Сначала умоюсь, – невинно ответила я и сунула ноги в туфли.

– А потом?

– Позавтракаю.

– А потом? – не отступала няня, поставив поднос на столик.

– Посмотрю почту.

– Уже посмотрели без тебя. Срочного вроде как ничего нет, – отрезала она и сдёрнула салфетку с чашки. – Пей, пока молоко тёплое.

Я послушно взяла чашку. Мотя осталась стоять напротив, сложив руки на груди. Вид у неё был такой, словно она перехватила опасного преступника при попытке бегства.

– После почты я могла бы ненадолго заехать в бюро, – осторожно продолжила я и отпила молока. – Просто узнать, всё ли у них хорошо.

– Плохо им от тебя, – фыркнула няня. – Вчера Глеб Андреевич сам просил, чтобы я тебя туда не пускала хотя бы пару дней.

– В бюро я могу заняться и другими делами…

– Займёшься, но не в бюро, – неожиданно улыбнулась Мотя и посмотрела на часы. – В десять придёт Пелагея Семёновна.

Чашка остановилась возле моих губ.

– Зачем?

– Платья мерить.

– Какие ещё платья? У меня их полный шкаф.

Няня подошла к гардеробу, распахнула дверцы и достала первое попавшееся платье тёмно-синего цвета и молча протянула мне.

– И что? – не поняла я.

– Надень.

– Сейчас?

– Сейчас, Сашенька.

Спорить не имело смысла. Я допила молоко, скрылась за ширмой и переоделась. Платье легко застегнулось, в талии между тканью и телом свободно проходила ладонь. Лиф топорщился возле груди, рукава морщили, а ворот оказался широковат.

Я посмотрела на себя в зеркало: за последний месяц лицо будто вытянулось, под глазами легли тени, скулы обозначились резче. На правой щеке темнела тонкая чернильная полоска – умудрилась испачкаться ещё вчера и не заметила, кожа на локте была содрана: два дня назад я налетела на угол чертёжного стола, но вспомнила об этом только сейчас, увидев синяк.

– М-да, – протянула я, повернувшись другим боком.

– Вот тебе и «полный шкаф», – сердито поджала губы Мотя и потянула ткань на спине. – Здесь два пальца убрать можно. А юбка висит, будто с чужого плеча сняла.

– Не с плеча, а с талии.

– Не умничай мне тут. Ну и как вам ваш облик, ваше сиятельство?

На «вы» она переходила, когда особенно сердилась.

– Ничего страшного, – я поправила ворот, – за неделю отъемся.

– За какую неделю? Через неделю снова забудешь, где столовая находится. Я вчера прислала тебе пироги. Сколько съела?

– Кусочек.

– Уверена?

– Возможно, даже два, – неуверенно предположила я.

– Ни одного! – припечатала Мотя. – Макар мне обо всём доложил!

– Зато архитекторы поели.

– Мне до них особо дела нет, у них жёны есть, пусть они о них и пекутся. Я же забочусь только о твоём здоровье, голубка моя.

Я сняла платье и вернулась к кровати в сорочке. Ангара тут же ухватилась за подол. Пришлось разжать ей пасть и отобрать ткань.

– Нянюшка, заказывать новый гардероб сейчас бессмысленно. Как только проект моста подадим, я начну нормально есть и всё вернётся на место.

– Пелагея Семёновна сошьёт два платья с запасом в швах. И бельё закажем, – будто не слыша меня, отчеканила Мотя.

– Бельё-то чем провинилось?

– А ты глянь, в чём ходишь, – проворчала няня, рассматривая мою сорочку. – Вон на рукаве чернила, манжета нитками пошла.

– Это рабочая сорочка, – я быстро спрятала руку за спину.

– Даже ночная? – приподняла брови женщина и поджала губы, после чего решительно подошла к туалетному столику и выдвинула ящик, где лежали перчатки. Верхняя пара когда-то была светло-серой, но после поездок на стройку приобрела неопределённый бурый оттенок. На указательном пальце правой перчатки темнело пятно от туши.

– Это что? – Мотя подняла их двумя пальцами.

– Перчатки.

– Это половая тряпка с пуговицами.

– Очень удобная половая тряпка, – не согласилась я и попыталась забрать несчастную пару.

Няня отвела руку.

– Сегодня купим новые.

– У меня есть ещё.

– Три пары. Одни порваны, вторые ты прожгла на заводе, а третьи вот.

– Там всего-то маленькая дырочка, – возмутилась я.

– Через неё палец видно.

– Естественное проветривание поможет в жару, – не выдержала я и рассмеялась.

Мотя уставилась на меня, стараясь сохранить суровое выражение, но губы всё же дрогнули.

– Бесстыжая, – буркнула она и положила испорченные перчатки на край комода. – Одевайся. Пелагея скоро придёт, а тебя ещё покормить надо.

Портниха явилась ровно в десять и привела с собой двух помощниц, нагруженных коробками, рулонами ткани и альбомами. Следующие полтора часа меня ставили на маленькую подставку, крутили во все стороны, прикладывали к лицу отрезы и втыкали булавки в будущий лиф.

Пелагея Семёновна была женщиной решительной. Моё мнение она выслушивала, однако исполнять не торопилась.

– Серое вам нельзя, Александра Николаевна, – объявила она, отложив подальше выбранную мной ткань. – Вы и без него нынче бледны. Возьмём зелёное.

– У меня есть зелёное платье.

– Оно суконное, не годится для тёплого лета. Я предлагаю пошить из шёлка, получится совсем другая вещь.

– И синее из фуляра, – распорядилась Мотя, одобрительно кивая на каждое слово портнихи. – Ещё жёлтое в цветочек можно.

– Нянюшка, мы договорились всего на два платья! – обернулась я к ней, насупившись.

– Где два, там и три, – улыбнулась Пелагея Семёновна и велела помощнице приложить к моей юбке очередной отрез.

К полудню я устала так, будто все эти часы вагоны разгружала. К этому времени мне успели заказать два прогулочных платья, один летний костюм для поездок, шляпку, бельё и четыре пары перчаток. Спас меня дядя Михаил. Он заглянул в малую гостиную, оглядел разложенные ткани и сразу понял моё положение.

– Сашенька, ты мне нужна, – торжественно сообщил он, пряча улыбку в бороде. – Дело не терпит.

– Какое? – я так стремительно шагнула с подставки, что едва не наступила на подол приколотой юбки.

– Поедем лавку смотреть.

– Она ещё не закончила, – мигом подскочила няня.

– Государственные интересы, Матрёна Ильинична, – дядя развёл руками. – Чайная торговля ждать не может.

– Можно подумать, без Сашеньки прилавок не поставят.

– Поставят. Только потом окажется, что не там.

Я бросила на дядю благодарный взгляд. Через четверть часа мы уже ехали к Сенной площади.

Помещение Оболенский снял на углу, на первом этаже доходного дома. Прежний торговец держал здесь бакалейную лавку и оставил после себя тёмные полки, длинный прилавок с потёртой столешницей и запах селёдки, въевшийся, кажется, даже в кирпичные стены.

У двери нас встретил старший приказчик Семён Архипович, корпулентный мужчина с аккуратными рыжими бакенбардами. Он поклонился дяде, затем мне и начал перечислять, что уже успели сделать: стены вымыли щёлоком, пол перестрогали, старые доски на складе заменили. Через два дня обещали привезти жестяные чайницы.

– А запах никак не убрать? – спросила я, осматриваясь.

– Со временем выветрится, ваше сиятельство, – Семён Архипович заметно смутился.

– Что-то я сомневаюсь, – дядя принюхался. – Я уже сколько дней велю искать, откуда тянет, а вы всё никак не найдёте.

Я прошла вдоль стены, заглянула под полки, затем открыла дверь в заднюю комнату. В углу стоял старый ларь, поверх него рабочие сложили доски. Здесь пахло сильнее.

– Это выносили? – спросила я, кивнув на ларь.

– Тяжёлый, – Семён Архипович переступил с ноги на ногу. – Думали после ремонта убрать.

– Вынесите сейчас же, – покачала головой я.

Приказчик позвал двоих рабочих. Ларь сдвинули, и под ним обнаружился узкий люк. Мужчины с трудом подняли крышку, и в нас мощно пахнуло сыростью и прогорклым рыбьим жиром. Дядя, зажав нос, осторожно заглянул вниз и выругался.

– Там бочка, – сообщил рабочий, посветив фонарём. – И ящик какой-то.

– Вот и причина вони, – Михаил повернулся к приказчику. – Вычистить всё до кирпича, побелить известью, люк оставить открытым на несколько дней, потом там ещё раз всё помыть.

Семён Архипович поспешно закивал и записал распоряжение в книжку.

Я вернулась в торговый зал. Свет падал из двух широких окон. Прилавок стоял вдоль дальней стены, отчего покупателю приходилось проходить через всё помещение, а продавец оказывался заперт между бочками и стеллажом.

– Его надо развернуть, – решила я, обойдя прилавок. – Поставьте одним концом к окну, другим сюда. Получится проход к складу, и приказчик сможет видеть весь зал.

– Я так сперва и хотел, – дядя прищурился, – но Семён Архипович говорит, покупатель должен пройти поглубже и разглядеть весь товар.

– В прежней лавке у нас всегда так стояло, – кивнул тот, внимательно нас слушая.

– И что продавали? – поинтересовалась я.

– Крупу, свечи, мыло, сельдь.

– За сельдью человек и в подвал спустится, если приспичит. Чай же выбирают не так. – Я подошла к окну и посмотрела, что увидит прохожий с улицы. – Здесь поставьте низкий стол. На нём три открытые чайницы с лучшими сортами, совки и весы. Не возле самой двери: сквозняк будет гонять пыль. Остальные образцы разместите на полках за приказчиком. Коробки светлые, названия крупные.

– А прилавок? – уточнил Михаил, уже примеряя новое расположение.

– Развернуть. Кассу поставить ближе к выходу, но так, чтобы до неё не дотянулись с улицы. Дорогие сорта держать за спиной у старшего приказчика, дешёвые ближе к складу. И уберите половину этих полок.

Семён Архипович посмотрел на стену с явным сожалением.

– Товару много будет.

– Давайте не захламлять пространство, – я провела пальцем по краю стеллажа. – Лучше чаще пополнять полки со склада, чем набить зал ящиками до потолка.

– А я говорил, воздуха здесь не хватает, – дядя довольно хлопнул приказчика по плечу. – Записывай.

– Пишу-пишу, ваше сиятельство, – вздохнул тот и снова раскрыл книжку.

У двери появился рабочий, державший в руках картонный рисунок будущей вывески. На зелёном фоне золотыми буквами значилось: «Чайная торговля графа М. К. Оболенского».

– Слово «граф» убрать, – попросила я, рассмотрев надпись.

Дядя удивлённо на меня обернулся:

– Это ещё почему?

– Потому что половина покупателей решит: у графа всё втридорога.

– А вторая половина подумает, что дворянин дрянью торговать не станет.

– Дешёвый сорт у тебя тоже будет.

– Дешёвый не значит дрянной, – возмутился Михаил и забрал картон у рабочего. – Тут имя отвечает за качество.

– Тогда напиши просто и ёмко: «Чаи Оболенского».

Дядя отошёл к окну, поднял рисунок и прищурился.

– «Чаи Оболенского», – повторил он, пробуя сочетание на вкус. – Нет, мне не нравится.

Мы спорили минут десять. Семён Архипович молчал и переводил взгляд с меня на Михаила, благоразумно не вмешиваясь. В итоге сошлись на «Чайной торговле М. К. Оболенского». Слово «граф» убрали, фамилию увеличили, а дядя выторговал маленький герб в углу вывески.

Перед отъездом дядя ещё раз прошёлся по залу, распорядился насчёт освещения и назначил открытие через две недели. Уже в экипаже он вынул из внутреннего кармана сложенный лист.

– Чуть не забыл, вот, от Черемныха письмо пришло, – и протянул мне.

Я сразу перестала улыбаться.

– Адрес есть?

– Есть. Аркадий пишет, Коул по-прежнему в Сан-Франциско. Контора на Монтгомери-стрит. Землёй торгует, комиссионные дела ведёт, связан с пароходчиками.

Внизу письма стояли имя и адрес. Всего несколько строчек, но при виде них моё сердце забилось чуточку быстрее.

– Что дальше? – дядя внимательно наблюдал за мной из-под густых бровей.

– Напишем ему письмо.

– Сегодня?

Я задумчиво посмотрела в окно. Наш экипаж как раз огибал телегу, доверху гружённую пустыми ящиками.

– Сегодня, – решила я и сложила лист.

Дома мы заперлись в кабинете. Михаил сел в кресло возле окна, а я устроилась за столом. Первые два варианта я скомкала: из них следовало, что я готова выкупить чуть ли не половину Аляски. Третье письмо вышло лаконичнее. Не растекаясь мыслью по древу, я перечислила лишь необходимое: участки у Ситки, на побережье Кеная и возле бухты Линн, цены, документы на землю, долги по налогам, глубину у берега, лес и ближайшие поселения. Отдельно попросила указать владельцев, готовых продать большие участки целиком, не дожидаясь раздела на мелкие.

Письмо подписал Михаил.

Я заклеила конверт и написала адрес.

– Значит, ты всё же решила в это дело ввязаться? – дядя взвесил письмо на ладони и остро на меня посмотрел.

– Однозначно, – серьёзно кивнула я.

– Ну, тогда с Богом! – он перекрестился и убрал конверт во внутренний карман.

До Сан-Франциско конверт будет добираться несколько недель. Ответ придёт ближе к осени, если Коул вообще захочет связываться с русскими чудаками. Затем начнутся проверки, адвокаты, банки, бумаги и долгие торги. В лучшем случае первые сделки мы заключим через год. До начала клондайкской золотой лихорадки оставалось около трёх лет. Я знала, что случится с теми землями, но не имела ни малейшего представления, что за это время случится со мной.

– Страшно? – негромко спросил дядя, заметив, как я нахмурилась.

– Немного, – призналась я и закрыла чернильницу.

– Денег жалко?

– Вовсе нет. Меня страшит будущее, – честно ответила я.

Он помолчал, затем поднялся, подошёл ко мне и положил ладонь на моё плечо.

– Доживём, – уверенно произнёс Михаил. – А потом ещё будем радоваться твоей прозорливости.

– Обязательно будем, – я накрыла его руку своей.

Затем с визитом ко мне приехала Зина.

Замужняя жизнь была ей к лицу. Щёки порозовели, глаза счастливо сияли, движения стали размереннее. На ней было светлое летнее платье и кокетливая шляпка. Она подошла ко мне и мягко обняла, а затем оглядела меня с головы до ног и нахмурилась.

– Ты похудела.

– Сегодня все решили мне об этом сообщить, – вздохнула я и позвонила, чтобы принесли чай. – Мотя с утра уже вызвала портниху и, как сама понимаешь, знатно меня разорила.

– Правильно сделала, – Зина сняла перчатки и шляпку, села на диван. – У тебя лицо стало острое, а под глазами синева.

– Спасибо, дорогая. После таких слов я почувствовала себя значительно лучше.

Она рассмеялась, но почти сразу отвела взгляд. Пальцы начали теребить край перчатки.

Я заметила это движение и села рядом.

– Что случилось?

– Ничего, – слишком поспешно отозвалась Зина и разгладила перчатку на коленях.

Я молча пристально рассматривала её точёный профиль. Она, чувствуя мой взгляд, опустила глаза. В гостиную вошла Настя с подносом, расставила чашки, вазочку с печеньем и молочник. Мы дождались, пока за ней закроется дверь.

– Саша, ты никому не скажешь? – спросила Зина, наклонившись ко мне.

– Если это не угрожает тебе или другому человеку, не скажу, – пообещала я.

– Василию тоже?

– Тоже.

Подруга глубоко вдохнула и положила обе ладони на живот. Жест получился весьма красноречивым.

– У меня второй месяц нет этих э-эм… Матушке, точнее, обеим матушкам сказать боюсь, заставят меня в кровати лежать, – выговорила она и покраснела до корней волос. – Сначала думала, после свадьбы всё сбилось. Потом по утрам стало мутить. Вчера позвала бабку, она маменьку принимала и тётушку мою. Та посмотрела, пощупала и сказала, что наверняка ребёнок.

– Ты хочешь этого ребёнка? – осторожно уточнила я.

– Очень, – Зина быстро кивнула. – Мы с Васей хотим. Он ещё не знает, я боялась обрадовать раньше времени. А потом эта бабка спросила про мою грудь.

– Про бронхит?

– Я рассказала, что зимой мне ставили чахотку, а потом доктор сказал, что её нет. Она всё равно нахмурилась. Послушала, как я дышу, и велела молиться, потому что женщина со слабой грудью может не вынести родов.

Последние слова она произнесла шёпотом. Я взяла её холодную ладонь в свою и мягко сжала.

– Бабка не врач.

– Она приняла больше сотни детей…

– Возможно, но откуда ей знать, как беременность влияет на лёгкие?

– А если права? – Зина подняла на меня испуганные глаза. – Мне иногда до сих пор трудно дышать, особенно по утрам. И кашель бывает. Реже, чем зимой, но бывает. Саша, если я умру, Вася один останется с ребёнком. Или ребёнок тоже… – она осеклась и прижала пальцы к губам.

– Сначала надо точно выяснить, беременна ли ты, – спокойно заговорила я после короткой паузы. – Я сегодня же напишу Верещагину. Вообще, тебе надо было сразу пойти к нему на приём, чего стесняться? Уверена, он посоветует хорошего акушера.

– Снова будет мужчина? – Зина смутилась ещё сильнее и высвободила руку, чтобы поправить и без того идеально лежащую юбку.

– Если ты не хочешь, найдём женщину-врача, – успокоила я её. – Но беременность должен подтвердить настоящий специалист, с образованием и опытом. Верещагин плохого врача не посоветует.

– А маменька узнает? – встревоженно уточнила она, сцепив пальцы на коленях.

– Только если ты сама ей скажешь, – заверила я и снова накрыла её руку своей. – Ни Верещагин, ни тот, к кому он тебя направит, болтать не станут.

Зина взяла чашку, но лишь согрела о неё пальцы.

– Как думаешь, я не умру? – спросила она едва слышно, не поднимая глаз.

Я медленно выдохнула. Хотелось тотчас пообещать, что всё закончится хорошо, она родит крепкого младенца, а через неделю будет выбирать ленты для чепчика. Только права на такое обещание у меня не было.

– Я думаю, слова бабки ничего не значат, – ответила я, глядя ей в глаза. – Хронический бронхит сам по себе не означает, что женщина не перенесёт беременность. Но делать вид, будто риска вовсе нет, я тоже не стану. Тебе нужен доктор, наблюдение и нормальное питание. Никаких тугих корсетов, душных комнат и поездок в дождь.

– Ты сейчас говоришь совсем как Мотя, – слабо улыбнулась подруга.

– Не вздумай ей рассказать, не то возгордится, – улыбнулась я в ответ.

Зина всё же положила в чай сахару, и ложечка в её дрожащей руке тихо звякнула о край чашки.

– Я хотела осенью заняться домом, – проговорила она и сделала глоток. – Василий нашёл особняк на Петроградской стороне. Небольшой, с садом. Там детская будет возле нашей спальни. Я вчера выбирала обои и вдруг подумала: а если меня в этом доме не будет?

– Будешь. Просто делай всё, что скажет врач. А если врач вдруг нам не понравится, найдём другого. Деньги, связи и возможность выбрать у нас есть. Вот ими и воспользуемся.

– «У нас», – повторила Зина, и её губы задрожали.

Я обняла её. Подруга прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо и несколько минут молчала. Потом отстранилась, промокнула глаза платком и сердито осмотрела влажное пятно на моём платье.

– Я тебя испачкала.

– Переживу.

– Переживёшь точно, – слегка прищурившись, она придирчиво осмотрела мой наряд. – Твоё платье, уж прости, не выдерживает никакой критики, – и тихо рассмеялась.

– И ты туда же, – простонала я, откидываясь на спинку дивана.

– Сашка, слушай, а Пётр Ильич как долго готов тебя ждать? – вдруг спросила Зина, задумчиво покрутив обручальное кольцо.

– Чего ждать? – опешила я.

– Он смотрит на тебя так, будто в комнате больше никого нет. Мужчина влюблён до невозможности, а ты… как ты там говоришь? Морозишься? Ты каждый раз делаешь вид, что рассматриваешь потолок.

– Ты как скажешь… Я не рассматриваю потолок, – вздохнула я.

– Конечно. Иногда ещё глядишь на шторы.

Я бросила в неё диванной подушкой. Зина засмеялась, успев прикрыться руками, и тут же вернула подушку мне.

– Скажи ему прямо, сколько ещё ждать, – посерьёзнев, посоветовала подруга, – так будет проще вам обоим.

Она уехала около шести. Я проводила её до кареты, заставила пообещать не звать всяких непонятных бабок и непременно наведаться к Верещагину, после чего вернулась в дом, думая, что Зина права и с Петром надо непременно серьёзно поговорить.

К ужину прибежал Васька. Мальчонку усадили на кухне.

Он, сидя на краешке стула, ел пирог с капустой и болтал ногой. Перед ним лежал плотный конверт. Увидев меня, Вася торопливо проглотил кусок и вскочил.

– Александра Николаевна, карточки готовы! – сообщил он и вытер пальцы о штаны.

– Салфетка для кого лежит? – нахмурилась Мотя, входя следом за мной.

Васька посмотрел на белую салфетку возле тарелки, затем на собственные штаны.

– Не заметил, – признался он и быстро вытер руки уже как положено.

Я села за стол напротив него. Мотя налила мне суп и поставила тарелку передо мной.

– Сначала поешьте, потом все разговоры, – вздохнула она.

– Так я быстро расскажу, – Васька подвинул ко мне конверт. – Всего двенадцать штук. Остальные Павел Карлович ещё печатает.

Первые снимки оказались обычными. Пожилая пара на набережной, семейство с двумя детьми, офицер рядом с экипажем. На четвёртой карточке виднелись ворота дома на Миллионной и спина мужчины в светлом сюртуке. Пятая вышла смазанной. На шестой я узнала Мореля. Французский инженер стоял возле кареты, разговаривая с неизвестным.

– Этот там часто бывает? – спросила я и положила карточку отдельно.

– Дважды видел, – Васька доел пирог и потянулся за вторым куском. – Позавчера вечером был до обеда. Каждый раз надолго заходил.

Я просмотрела ещё несколько снимков. На предпоследней карточке перед воротами стоял высокий мужчина. Фотограф поймал его вполоборота. Свет падал сбоку, лицо получилось чётким. Я придвинула снимок к лампе.

Полные щёки, короткие бакенбарды, маленькие водянистые глаза. Этого человека я пять часов рассматривала во время экзамена. Виктор Иванович Хомутов.

– Когда снято? – уточнила я, не отрывая взгляда от карточки.

– Вчера без четверти семь, – Васька перестал жевать, заметив выражение моего лица. – Он приехал один в карете без герба. Пробыл с час, вошёл и вышел через другую дверь, со двора.

– Ты хорошо его снял, – похвалила я и снова посмотрела на лицо Хомутова.

– Значит, аппарат мой? – осторожно уточнил Васька, но радоваться пока не решился.

– Скоро будет твоим.

Я положила снимок возле своей тарелки и посмотрела на Мотю.

– Няня, будь добра, кликни Макара и дядю Михаила тоже.

Мотя кивнула и быстро вышла. Я же посмотрела прямо перед собой невидящим взором.

Надо же, как интересно получается…