Читать книгу "Графиня Оболенская. Мосты в будущее"

– Сколько времени займёт этот крестный ход?

Профессор разгладил мой чертёж.

– В обычном порядке – до конца зимы. Но обычный порядок меня не устраивает. На следующей же неделе соберу комитет, к герцогу отправлюсь лично, а в министерстве буду появляться через день, пока им не надоест видеть мою физиономию. К первому сентября разрешение получу.

– Общество запросит не меньше месяца на прокладку кабеля и устройство проводки, – предупредила я, прикинув про себя сроки. – Даже если инженера пришлют немедленно, электричество появится здесь лишь в начале октября.

– Пусть так, во всяком случае это куда лучше, чем ждать следующего года.

Мы помолчали, каждый в этот момент думая об одном и том же.

– Значит так, – первой прервала тишину я, – столики запустим после утверждения сметы. Опытный стол изготовим недели за две. Венец постараемся смастерить за три. Первые испытания проведём от аккумуляторной батареи в моей мастерской.

– Две недели на венец, – потребовал профессор, весело сверкая глазами.

– Три, Николай Васильевич, – я сложила чертёж в свою папку. – Мне нужно не меньше трёх недель на светильник, а вы поспешите с проведением электричества.

– Пусть так, – уступил он. – Но на первом опыте я хочу присутствовать лично!

– Хорошо, – улыбнулась я и мы пожали друг другу руки, скрепляя договор.

Судя по решимости профессора, чиновникам Департамента народного просвещения предстоял весьма беспокойный период.

* * *

Интерлюдия

Петергоф

За несколько часов до того, как Александр Александрович прочёл письмо, запечатанный конверт несколько раз передали из рук в руки. Никто из тех, кто держал его, не знал имени отправителя.

Первым оказался газетчик с Балтийского вокзала, мальчишка лет тринадцати. Он торговал утренними выпусками у входа на платформу, сновал между пассажирами и уже дважды получил подзатыльники от городового за излишнюю назойливость. В толчее возле касс кто-то крепко задел его плечом. Мальчишка выругался, удержал пачку газет и побежал следом за господином, забывшим сдачу. Лишь спустя четверть часа он нащупал в кармане передника серебряную полтину, сложенную вчетверо записку и запечатанный конверт.

«Передай конверт в железнодорожную почту на Балтийском вокзале. Не раскрывай. Полтина твоя».

Почтовые марки уже были наклеены. На лицевой стороне печатными буквами вывели:

«Петергоф. Императорская Главная квартира.

Его Превосходительству

Господину Дежурному при Его Императорском Величестве Генералу,

Генерал-Адъютанту Петру Александровичу Черевину.

Собственноручно».

Пятьдесят копеек за столь пустяковое поручение показались газетчику подозрительно щедрой платой. Однако полтину он попробовал на зуб, убедился, что серебро настоящее, и спрятал за пазуху.

Приёмщик железнодорожной почты знал мальчишку в лицо: тот не раз продавал ему свежие газеты.

– С ближайшей почтой в Петергоф передадите? – газетчик просунул конверт в окошко.

– Передадим, – чиновник проверил марки, поставил на них календарный штемпель и положил конверт к корреспонденции, предназначенной для Нового Петергофа. Вскоре другой служащий уложил письма в почтовую сумку, опечатал её и передал чиновнику, сопровождавшему почту на ближайшем поезде.

В почтово-телеграфной конторе Нового Петергофа сумку принял сортировщик. Прочитав адрес, он отложил конверт к корреспонденции Императорской Главной квартиры. В назначенный час за придворной почтой явился дворцовый посыльный. Он доставил перевязанную пачку к служебному входу, где дежурный офицер охраны распределил письма по канцеляриям. Конверт с фамилией Черевина передали младшему писарю канцелярии дежурного генерала.

Писарь внёс получение в журнал, приложил записку: «Доставлено с утренней почтой. Имя и адрес отправителя не обозначены», – и положил конверт на тёмный лакированный поднос.

Пётр Александрович просмотрел корреспонденцию около десяти, прочёл записку писаря, перевернул конверт, проверяя, не указал ли отправитель своё имя на обороте, и надрезал край бумаги. Внутри лежали четыре листа, исписанные крупным почерком. Прочитав первые строки, Черевин отложил остальные бумаги и приказал позвать дежурного офицера.

– Проследите весь путь в обратном порядке, – распорядился он, указывая на вокзальный штемпель. – Кто принял письмо, кто передал, кто принёс его на Балтийский вокзал. Действуйте без шума.

Офицер козырнул и поспешил исполнить приказание.

К государю Черевин отправился вечером, уже получив предварительный доклад. Александр Александрович собирался убрать бумаги и присоединиться к семье, когда Пётр Александрович вошёл без доклада. Это право имели немногие, и государь сразу понял: случилось нечто важное, требующее его внимания.

– Ещё одно донесение? – Александр откинулся на спинку кресла и насупился.

– Не донесение, Ваше Величество, – Черевин положил перед ним конверт. – Анонимное письмо.

– Подобную дрянь следовало отправить в печь.

– Обычно я так и поступаю, – признал Пётр Александрович, – но здесь названы имена, которые нельзя оставить без внимания.

Император не притронулся к конверту.

– Откуда оно взялось?

– Утром его передал в железнодорожную почту на Балтийском вокзале газетчик. Приёмщик знает мальчишку в лицо. В Новом Петергофе конверт забрал дворцовый посыльный вместе с остальной придворной корреспонденцией и доставил в мою канцелярию.

– Дальше след нашли?

– Пока всё остановилось на газетчике. Мальчишка обнаружил у себя в кармане полтину, записку и конверт. Кто их подбросил, не заметил. Возле касс его толкнули, но там в ту минуту была толчея.

Александр взял конверт и прочёл надпись.

– Выбрали сразу тебя.

– Отправителю известно, что письмо с моей фамилией и пометой «Собственноручно» передадут непосредственно в канцелярию дежурного генерала, – подтвердил Черевин, нахмурив лоб. – И что я имею доступ к Вашему Величеству без доклада, он тоже знает.

– Значит, человек не случайный.

– Либо получил весьма хорошие наставления.

Государь вынул из уже вскрытого конверта несколько исписанных листов. Почерк был разборчивым, но нарочито безликим: крупные буквы, без наклона.

«Ваше Императорское Величество!

Осмеливаюсь обратиться к Вам, поскольку речь идёт не только о здоровье будущих детей Государя Наследника Цесаревича, но и о продолжении царствующего дома.

Принцесса Алиса Гессенская может быть передатчицей наследственной кровоточивости, известной врачам под названием гемофилии. При этой болезни кровь не свёртывается должным образом, и глубокий порез, удаление зуба или внутреннее кровотечение после ушиба способны привести больного к смерти.

Сами женщины нередко остаются здоровыми, однако передают болезнь сыновьям. Именно поэтому отсутствие кровоточивости у принцессы ничего не доказывает».

Александр Александрович оторвался от чтения и поднял удивлённые глаза на Черевина.

– Ты это читал, не так ли?

– Да, Ваше Величество. Потому письмо не отправилось в камин. Содержание послания настораживает.

Государь вновь склонился над листами.

«Проверьте следующие обстоятельства.

Родной брат покойной великой герцогини Алисы, матери принцессы, принц Леопольд, герцог Олбанский, с детства страдал гемофилией и умер после падения.

Брат самой принцессы Алисы, Фридрих Гессенский, также имел кровоточивость и скончался ребёнком от кровоизлияния после падения из окна.

Сестра принцессы, Ирена, родила принца Вальдемара Прусского. Мальчик страдает той же болезнью.

Три случая в одной семье не могут быть простым совпадением. Они показывают, что кровоточивость передаётся по женской линии через внешне здоровых дочерей. Если мать была передатчицей, каждая её дочь получает приблизительно один шанс из двух унаследовать это свойство. У каждого сына такой женщины также будет один шанс из двух родиться больным.

Нынешняя медицина не умеет отличать здоровую женщину от скрытой передатчицы. Можно лишь тщательно исследовать заболевания её кровных родственников и оценить опасность до заключения брака. После рождения больного наследника исправить что-либо уже будет невозможно.

Проверьте названные имена и обстоятельства смертей. После вы всё поймёте сами».

Подписи не было.

Император перечитал последние строки ещё раз, перевернул лист и осмотрел его на свет. Обычная бумага, какую продавали в десятках петербургских лавок. Ни герба, ни водяного знака, способного указать на владельца. Даже чернила выбрали самые распространённые.

Ловко.

Александр Александрович не любил анонимных писем. Человек, не пожелавший назвать себя, заранее признавал, что словам его недостаёт веса. В таких посланиях обычно доносили на соседа. Только этот автор не просил ничего. Напротив, он подошёл к вопросу обстоятельно, назвал имена.

О болезни принца Леопольда Александр знал. При английском дворе она не была тайной. О маленьком Фридрихе Гессенском ему когда-то сообщали: мальчик умер после падения из окна, однако о его кровоточивости Александр не слышал. Про Вальдемара он не слышал вовсе.

Либо автор искусно смешал правду с вымыслом, либо в семействе его будущей невестки имелась тайна, о которой предпочитали не распространяться.

Александр отложил листы и поднялся из-за стола. Несколько шагов до окна неожиданно утомили его. Он опёрся ладонью о подоконник, переждал слабость и только тогда расправил плечи. Противная дрожь накатывала всё чаще. Врачи говорили отдыхать больше, но какой уж тут отдых?

Минни он не признавался, насколько ему тяжело, детей тем более не тревожил, но самого себя обманывать становилось всё труднее. Александр чувствовал, отведённого ему земного времени оставалось всё меньше. Насколько меньше – одному Господу известно.

Ники придётся принять Россию раньше, чем сын ожидает. Он добр, честен, умеет держать слово, но слишком мягок и до сих пор охотнее уступает, нежели повелевает. Александр надеялся, что годы и власть придадут ему необходимую твёрдость. Однако для продолжения династии требовался не только государь. Нужны были сыновья – здоровые, крепкие, способные вырасти и принять престол. В семье и без английской болезни хватало ранних могил. Его старший брат не дожил до двадцати двух. Собственный сын Александр умер младенцем. Георгия чахотка загнала в Абастуман, и никто не мог обещать, что горный воздух спасёт мальчику лёгкие.

А теперь ещё это.

Плохая кровь – выражение грубое, но иного Александр не нашёл. Девица могла быть ни в чём не виновата, могла прожить долгую жизнь, не испытав проблем со здоровьем. А её сын, будущий русский император, рисковал погибнуть от простого пореза или внутреннего кровотечения после ушиба.

Весной Александр уступил Ники. Видел, как сын любит свою гессенскую принцессу, понимал, что новое возражение способно отдалить их окончательно. Сам он помнил, каково это – выбирать между волей родителей и женщиной, без которой не представляешь жизни.

Но государю позволено оставаться отцом лишь до тех пор, пока это не противоречит интересам страны.

Он вернулся к столу и спросил Черевина:

– Что думаешь?

– Может оказаться попыткой расстроить брак наследника.

– Не может, это так и есть. Вопрос лишь в том, солгал автор или нет.

– Тогда следует проверить, Ваше Величество.

– Вот и проверь, только без шума. Ники ни слова, императрице тоже. Если при дворе узнают, через сутки об этом будет судачить вся Европа.

– Кого привлечь?

– Прежде всего Вельяминова. Не показывай ему родословную, пусть изложит, что известно врачам о семейной кровоточивости и действительно ли здоровая женщина способна передать её сыну. Получите заключение и лишь тогда назовёте гессенские имена.

– Слушаюсь, Ваше Величество.

– Отдельно пошлите неофициальные запросы нашим людям в Берлине, Дармштадте и Лондоне. Мне нужны сведения врачей: как болел Леопольд, отчего умер Фридрих, что происходит с мальчиком Ирены. Поднимите всё, вплоть до счетов за лекарства и фамилий докторов.

– Будет исполнено.

– И найди того мальчишку газетчика, – голос императора стал жёстче. – Узнай, кто дал ему деньги, доберись до отправителя.

– Понял, Ваше Величество, – поклонился Черевин.

К полуночи в Берлин, Дармштадт и Лондон ушли три шифрованные телеграммы. Вельяминов получил приглашение прибыть в Петергоф на следующее утро. Двое офицеров охраны вернулись на Балтийский вокзал и ещё раз расспросили газетчика. Мальчишка уверенно помнил полтину, печатные буквы и толчок возле касс, но человека, положившего конверт ему в карман, он не видел.

Глава 7

Едва мы вышли из операционной, из дальнего конца коридора появился Макар. Он шёл так быстро, что едва не столкнулся с санитаром, нёсшим таз с перевязочным материалом. Впервые видела, чтобы Еникеев настолько потерял самообладание. Надежда Павловна уже убрала вышивание и держала наготове мои перчатки.

– Александра Николаевна, Степан Герасимович нашёлся, – выпалил Еникеев, остановившись передо мной. – Он здесь, в институте.

Я взяла у компаньонки перчатки и не сразу попала пальцами куда следует.

– Что значит – здесь?

Руднев должен был явиться ко мне ещё четыре дня назад, в одиннадцать, как сообщил мне Илья Петрович. Незадолго до назначенного часа от него принесли записку. Степан Герасимович просил дать ему несколько дней: последнее частное поручение оказалось сложнее, чем он рассчитывал, а бросать начатое на середине он не привык. Я согласилась. Человек, который не оставляет прежнего нанимателя ради нового, достоин всяческого уважения и дополнительных очков в моих глазах.

– Как ты его нашёл? – Я натянула первую перчатку, но застёгивать не стала.

– Случайно, – признался Макар, понизив голос. – В квартире никто не открыл. Дворник видел, как Степан Герасимович вчера ушёл, а обратно не вернулся. У прежних сослуживцев его тоже не было. Я приехал сюда доложить вам и ждал возле лестницы. Тут одна из сестёр спросила другую, сменила ли та повязку Рудневу.

– Фамилия могла совпасть, – возразила я.

– Я тоже так подумал, – Еникеев провёл ладонью по подбородку. – Расспросил сестру, она заглянула в приёмный журнал. Степан Герасимович Руднев, пятьдесят лет, седой, шрам возле левого виска. Доставлен ночью с ножевой раной живота.

Надежда Павловна в ужасе прижала пальцы к губам. А у меня вдруг пуговица выскользнула из пальцев.

– Ножевая рана живота… – я обернулась к двери операционной, где остался Склифосовский. – Николай Васильевич только что рассказывал о таком больном. Он сам его оперировал.

Мы помолчали. Я наконец застегнула дурацкую пуговицу.

– Я Руднева ещё не видел, – прервал молчание Еникеев. – Сестра без разрешения профессора к нему не пустила.

– Надежда Павловна, подождите здесь. Макар, иди со мной, – распорядилась я и вернулась в операционную. Склифосовский уже склонился над какими-то другими бумагами из своей бездонной папки, но при моём появлении выпрямился.

– Что-то ещё придумали? – поинтересовался он, предвкушающе сверкнув глазами.

– Пока больше ничего, – я подошла к его столу. – Николай Васильевич, вы обмолвились, что ночью делали операцию. Тот человек с ножевой раной – Степан Герасимович Руднев. Он должен был поступить ко мне на службу в ближайшее время.

– Седой, со шрамом у левого виска? – улыбка исчезла с лица профессора.

– Это он, – подтвердил Макар с порога.

– Нож вошёл сбоку и повредил тонкую кишку в двух местах. – Склифосовский поднялся и положил чертёж на стол. – Подобрали его неподалёку, до нас оказалось ближе, чем до Обуховской, а я в ту ночь задержался в клинике. Лезвие, к счастью, не задело крупных сосудов. Повреждения кишки я ушил, брюшную полость промыл. Привезли его достаточно быстро, но крови он потерял много.

– Он выживет? – спросила я. Я не знала этого человека, но то, как переживал Макар, о многом мне сказало.

Николай Васильевич убрал очки в футляр и несколько мгновений не отвечал.

– Если в ближайшие дни не разовьётся воспаление брюшины, надежда есть, – предупредил профессор. – Сейчас он в сознании, но утомлять его нельзя. Покажетесь на две минуты и уйдёте. Никаких расспросов о нападении.

– Хорошо, – отозвалась я, пропуская доктора вперёд.

В палате стояли четыре койки, две были заняты. Возле дальней опустили белые занавески, у кровати Руднева сидела сестра. Одеяло доходило до груди, поверх него лежали крупные руки с разбитыми костяшками. Лицо оказалось широким, волевым, седые волосы прилипли к влажному лбу. Возле левого виска белел старый шрам.

Макар приблизился первым.

– Степан Герасимович, – негромко позвал он и остановился возле кровати.

Веки больного дрогнули. Руднев открыл глаза не сразу, а когда узнал бывшего подчинённого, то едва заметно удивлённо приподнял брови.

– Еникеев… – голос прозвучал слабо, но недовольство в нём угадывалось прекрасно. – Чего тут забыл? – тут он увидел меня, и губы дрогнули в слабой усмешке. – Полагаю, это твоё начальство?

– Александра Николаевна Оболенская, – представил меня Макар, почтительно выпрямившись.

Я подошла ближе. Руднев несколько секунд пристально меня изучал, буквально просветил насквозь. Должна сказать, весьма неприятные ощущения. Даже лёжа после операции, этот человек продолжал работать.

– Рад знакомству, Александра Николаевна. Вы уж не серчайте: встать и встретить вас по всей форме я сейчас не могу, – договорив, устало прикрыл глаза. На лбу выступила мелкая испарина.

– Ничего, как-нибудь переживу, – ответила я в тон и получила от него улыбку куда более тёплую. – Для первого знакомства вы выбрали весьма экстравагантный способ.

– Первый раз… за двадцать четыре года меня вот так ранили, – выдохнул Руднев и перевёл дух.

– Надеюсь, последний, – кивнула я. – Буду ждать вас у себя, чтобы обсудить условия службы.

– Не нанимайте… не расспросив, – прошептал он, не открывая глаз.

– Илья Петрович рассказал о вас достаточно. Мои ребята служили под вашим началом, вон как Макар переживает за вас, а ведь он обычно чрезвычайно скуп на эмоции. Сочту это прекрасной рекомендацией.

Еникеев кашлянул в кулак, а Руднев слабо улыбнулся.

– Коли выживу, приду, Александра Николаевна. Задание прошлого нанимателя выполнено, я полностью свободен.

– Вот и славно. Теперь ваша единственная работа – поправиться. Остальное подождёт, – заверила его я.

– Две минуты истекли, – напомнил Склифосовский, уже державший перед нами раскрытую дверь. – Если хотите сохранить жизнь будущему работнику, не мешайте ему спать.

Мы вышли в коридор. Надежда Павловна перекрестилась, услышав, что раненый жив, и тут же принялась выяснять у сестры, не нужны ли ему чистое бельё и ночная сиделка.

– Что за поручение? – спросила я у Макара, когда мы отошли к окну.

– Я не знаю. Руднев последние полгода работал один. Но если нужно, выясню.

– Выясни, – распорядилась я, надевая вторую перчатку. – Пусть Артём останется у палаты и не подпускает посторонних. А ты договорись с врачами и найди хорошую сиделку. Все расходы на лечение я возьму на себя.

– Степан Герасимович обидится, – возразил Еникеев, поджав губы. – Думаю, у него достаточно средств, чтобы всё оплатить.

– Прекрасно, пусть так, но Артёма приставь.

– Понял! – отозвался Еникеев и поклонился.

В мастерскую товарищества за Невской заставой я прибыла на час позже обещанного. У ворот караульный сверил наши лица с карточками в журнале и лишь после этого отодвинул засов. Макар одобрительно хмыкнул: новый порядок ему нравился.

Из цеха доносился частый металлический стук. Пахло… специфически. Надежда Павловна, заглянув внутрь, без колебаний выбрала маленькую конторку у окна и вынула из сумочки платочек, который вышивала. Мы с Макаром прошли дальше.

Костович ожидал возле испытательного стенда. Сюртук висел на гвозде, рукава рубахи изобретатель закатал выше локтей. На щеке темнела полоса копоти.

– Ещё четверть часа – и послал бы человека проверять, не заказал ли Склифосовский у вас заодно новый госпиталь, – проворчал он, вытирая ладони ветошью.

– Считайте, что вы близки к правде. – Я рассмеялась. – Ну и ещё… Человек, которого я ждала на службу, оказался у него на операционном столе, надо было его навестить, – объяснила я и положила папку на верстак. – Простите за опоздание.

Огнеслав Степанович перестал ворчать и перекрестился.

– Жив?

– Да. Доктор надеется, что выкарабкается.

– Стало быть, будем надеяться вместе, – кивнул Костович и отбросил ветошь. – А работу откладывать не станем. Идите сюда, я ради вас с утра насос не запускаю.

На железной раме стоял новый четырёхцилиндровый двигатель. Две пары чугунных цилиндров крепились по сторонам серебристо-серого картера, к ним подходили медные трубки системы охлаждения. Маховик соединялся широким кожаным ремнём с большим шкивом двухплунжерного насоса. Рядом находился второй шкив, свободный, а над ним – переводная вилка. От насоса труба шла к невысокому аккумулятору, на плунжер которого нагрузили чугунные плиты. Вдоль колонны тянулась рейка указателя, и верхнее положение плунжера отмечала красная черта. Ещё одна труба вела к цилиндру под испытательной площадкой.

– Картер всё-таки отлили из алюминия, – заметила я, проведя пальцем по прохладному металлу.

– Отлили с третьего раза, – отозвался Костович, укоризненно поджав губы. – Потому, ежели ваша Степанида Кузьминична пожелает меня отругать, с вопросом куда делись деньги, скажите ей про эти две первые отливки. Они треснули не из-за моей вредности.

– Уверена, это её утешит, – фыркнула я, широко улыбаясь.

Огнеслав Степанович не сдержался и коротко хохотнул, затем подозвал Тимофея и велел запускать. Механик прогрел испаритель паяльной лампой, открыл кран подачи и налёг на пусковую рукоять. Мотор дважды дёрнулся, выпустил сизое облачко и заработал. В цехе стало невозможно разговаривать, медные трубки задрожали. Костович подождал, пока ход станет устойчивее, и перевёл ремень со свободного шкива на рабочий.

Штанги насоса заходили вперёд и назад. Стрелка манометра быстро поднялась до рабочей отметки и замерла. Насос продолжал нагнетать воду, и плунжер с чугунными плитами медленно пошёл вверх.

– Большой шкив снижает число ходов насоса, – прокричал изобретатель, указывая на ремень. – Мотору нужны обороты, насосу они без надобности. Передвинул вилку сюда – насос работает. Вернул ремень на свободный шкив – мотор работает вхолостую, а насос стоит.

Указатель хода подобрался к красной черте. Костович перевёл вилку, ремень сошёл на свободный шкив, и штанги насоса замерли. Изобретатель перекрыл напорный кран. Двигатель продолжал грохотать, аккумулятор же сохранял давление.

– Теперь глядите! – изобретатель ухватился за длинную рукоять распределителя и приоткрыл клапан.

Цилиндр под площадкой выдвинул шток. Чугунные чушки, уложенные в три ряда, поднялись на пол-аршина. Костович закрыл клапан, и груз остался висеть над полом.

– После остановки насоса поднимал дважды, – похвастался он, любовно похлопав ладонью по аккумулятору. – Сделаем плунжер шире и навесим больше груза, тогда воды под давлением хватит на оба крыла. Ну что, подымет ваши крылья?

– Подымет, – признала я, следя за манометром. Стрелка осталась у рабочей отметки. – Однако основными двигателями насосов будут паровые машины.

Улыбка на лице Костовича увяла.

– Тогда зачем я четыре месяца снимал с младшего мотора каждый лишний пуд и добивался каждой дополнительной лошадиной силы? – он сердито ударил ветошью по верстаку. – Чтобы он стоял возле паровика для красоты?

– Чтобы в нужную минуту спасти мост, – возразила я, придвигая к себе чистый лист. – Послушайте, прежде чем сердиться. Комиссии мы предлагаем две независимые паровые насосные установки. Каждая сможет наполнить аккумулятор без помощи второй. Паровая машина знакома любому инженеру, её починят в каждой железнодорожной мастерской.

– А мой мотор, стало быть, починит один Костович, – обиженно подхватил собеседник и скрестил руки на груди.

– Пока да, – признала я, примирительно улыбнувшись. – Не забывайте и об анонимности конкурса. Стоит подробно нарисовать испаритель, и знающий человек сразу всё поймёт. А без испарителя комиссия не сможет оценить надёжность двигателя.

Огнеслав Степанович коснулся медной коробки, устройство которой охранял, как дракон свою сокровищницу, и недовольно засопел.

– Продолжайте, – разрешил он уже спокойнее.

– Ваш двигатель соединим с третьим, запасным насосом, – я начертила ещё один прямоугольник. – На конкурсном листе обозначим его просто: «нефтяной двигатель», без разреза и устройства испарителя. Если одна паровая машина остановится, останется вторая. Если откажут обе или не успеют поднять пар в котлах, запустят нефтяной мотор.

– На холодном испарителе он не заведётся по щелчку пальцев, – напомнил Костович, подёргав себя за бороду. – Пять минут на прогрев в тёплую погоду, зимой все десять.

– Суда предупреждают о проходе заранее, – напомнила я, проведя линию от насоса к аккумулятору. – К тому же мотор не станет крутить крылья напрямую. Его дело простое – наполнить аккумулятор. Насос может работать десять минут или полчаса, а во время разводки цилиндры получат воду под давлением из уже наполненного аккумулятора.

Изобретатель взял карандаш и пририсовал к моей схеме ещё один трубопровод.

– Тогда запасной насос подключим к той же напорной сети через отдельный обратный клапан. Насосные клапаны есть, однако давление аккумулятора не должно держаться только на них. На всасывающей и напорной линиях каждого насоса поставим по крану. Неисправный отсечём, остальные продолжат работать.

– Именно это мне и нужно, – кивнула я и вписала обратные клапаны в схему. – Запаса в аккумуляторе должно хватать на полное открытие и закрытие обоих крыльев с приличным остатком.

– Хватит, если не пожалеете места в быках, – предупредил Костович и постучал карандашом по схеме. – Ход плунжера сделаем большим, сам плунжер нагрузим несколькими тысячами пудов. Давление почти не изменится ни при верхнем, ни при нижнем его положении.

– Ещё нужен ручной насос, – добавила я, вписывая его внизу листа.

– Этак вы к мосту и водовоза с вёдрами приставьте, – фыркнул Огнеслав Степанович. – Руками оба крыла до конца века качать будут.

– Не для ежедневной разводки, – возразила я и ткнула пальцем рядом с помпой. – Она нужна, чтобы при общей аварии медленно вернуть крыло и посадить его на замок. Пусть люди проклянут нас за рукояти, зато мост не останется раскрытым посреди Невы.

– Десять человек будет в самый раз, – смилостивился мужчина и обозначил ручной насос рядом с резервным. – А здесь поставим предохранительный клапан, чтобы при чрезмерном давлении он сбросил воду в бак.

– И отдельный механический тормоз на каждое крыло. Если лопнет трубопровод, гидравлика его не удержит, – ткнула я в ось крыла.

Костович начертил тормозной барабан и прижимную колодку.

– Тормоз с грузом, – рассудил он, усиливая линию. – Пока машинист держит рычаг, колодка свободна. Стоит машинисту отпустить рычаг или тяге оборваться, груз прижмёт её к барабану. Если машинист ошибётся, крыло остановится, а не рухнет.

– Вот теперь мне нравится, – одобрила я, проверив соединение тормозной тяги.

– Ещё бы! – изобретатель довольно усмехнулся, но сразу напомнил: – О зиме не забыли? Обычная вода в трубе превратит весь ваш прекрасный мост в ледяную статую.

– Машинные камеры будем отапливать, трубы укроем, – перечислила я, загибая пальцы. – Воду смешаем с глицерином, а разные пропорции испытаем в леднике, не дожидаясь зимы.

– Цену глицерина видели? – Костович выразительно потёр большой палец об указательный.

– Степаниду Кузьминичну вместе с Аграфеной Тихоновной удар хватит, или они нас тут всех покусают, – вздохнула я, вспомнив, во сколько уже обошёлся нам алюминиевый картер.

Костович расхохотался и перевёл рукоять распределителя на спуск. Испытательная площадка опустилась, чушки мягко коснулись деревянных брусьев.

– Катер комиссии всё равно покажем, – потребовал он, перекрывая подачу керосина. – Пусть видят, что мотор не только на бумаге существует.

– Покажем, но по работе катера комиссия убедится лишь в пригодности двигателя. – Я придвинула к нам лист со стендом. – Для моста соберём отдельную установку: насос, аккумулятор и цилиндр. Вместо крыла поставим рычаг с противовесом и нагрузим его так, чтобы усилие совпало с расчётным.

– Сколько подъёмов потребуете? – Огнеслав Степанович потянул к себе конторскую книгу.

– Не меньше сотни подряд, – отозвалась я, вписывая число в книгу. – Запишем давление перед каждым ходом, время подъёма и утечки. Для испытания на морозе соберём несколько малых контуров: в каждом отрезок трубы с клапаном и цилиндр с кожаной манжетой. Заполним их смесями разного состава, поднимем рабочее давление и поместим в лёд с солью. После проверим текучесть, герметичность соединений и гибкость манжет.

– Сотню она захотела, – пробурчал он, однако число записал. – Механики вас возненавидят.

– Зато комиссия оценит журнал испытаний, – возразила я и захлопнула книгу.

Пока мотор остывал, Костович вынул из шкафа ещё два листа. На первом я узнала раму будущего трактора, второй изображал разрез небольшого катера.

– Раз уж приехали, судите, – предложил он и прижал углы чертежей болтами. – На тягаче прямой передачи от мотора к колёсам не будет. Заведёшь двигатель, и машина сразу полезет вперёд. В грязи нагрузка ударит разом, и мотор заглохнет, – мужчина указал на узел за маховиком. – Здесь фрикционная муфта. Двигатель запустили отдельно, дали ему набрать ход, муфту прижали, и тягач тронулся. За нею две пары шестерён для движения вперёд и отдельная для заднего хода. С промежуточного вала через дифференциальный механизм вращение передадим двумя цепями на задние колёса. На повороте одно колесо сможет идти быстрее другого.

– Две скорости? – я проследила карандашную линию до большой ведомой шестерни.

– На первой ползёт, зато тянет плуг, – пояснил Костович. – На второй едет без плуга по дороге. Большего первому образцу не требуется.

– Выходит, большая шестерня прибавит вашему мотору лошадиных сил? – я намеренно допустила ошибку, стараясь не рассмеяться.

Костович бросил на меня возмущённый взгляд.

– Вы ведь прекрасно знаете, что нет, Александра Николаевна! Мощности передача не прибавит, часть её мы ещё потеряем в шестернях. Зато снизим скорость вращения колёс и увеличим тяговое усилие на ободе.

– Хорошо-хорошо, – шутливо вскинула руки я, будто сдаваясь. – Просто хотела вас подразнить. Передачу одобряю.

– Вот ведь характер! – он с укоризной покачал головой и передвинул ко мне рисунок катера. – Здесь муфта тоже нужна, чтобы мотор работал при неподвижном винте. Дальше понижающая передача и реверс. Сам двигатель вращается в одну сторону, задний ход получим шестернями. На гребной вал поставим упорный подшипник, иначе винт передаст весь нажим куда не следует.

– Охлаждение забортной водой? – я указала на две трубы вдоль борта.