Читать книгу "Завтра будет лучше"

Глава 32

Марджи выбрала доктора Паольски, потому что этого акушера рекомендовал ей ее врач общей практики. За шесть месяцев общения с доктором Паольски она много о нем узнала: кое-что от него самого, кое-что из собственных наблюдений, а большую часть из разговоров с другими пациентками в долгие часы ожидания.

Дед доктора Паольски родился в Польше и работал, почти как невольник, на конюшне в аристократическом поместье. Он влюбился в девушку с кухни, которая целыми днями ощипывала кур для многочисленных домочадцев барона. Молодые работник и работница захотели начать новую жизнь в Америке – стране, где все равны. Они поженились с этой мечтой, для осуществления которой другие слуги поместья, а также челядь и подневольные крестьяне из соседних деревень не пожалели своих скудных сбережений. На собранные деньги удалось купить билет на пароход, и молодожены покинули родину без ведома и благословения своего хозяина.

Прибыв в Америку, они поселились в Бруклине, в Уильямсберге, заняв половину четырехкомнатной квартиры без горячей воды на Маккиббен-стрит. Там и родился их первенец. Он рос смышленым мальчиком, ходил в местную школу. В шестнадцать лет поступил на «потогонную» фабрику. В двадцать два, войдя в долю с четырьмя другими молодыми поляками, арендовал маленькое помещение на Манхэттене, на 28-й улице, под мастерскую по выделке кож и меха. Со временем Стэн Паольски накопил денег на домик в Ист-Нью-Йорке (несмотря на такое название, это еще Бруклин) и привел туда невесту. У них родился сын Джон.

Джон Паольски, акушер, был бруклинец до мозга костей. Учился в Бруклинском колледже, стажировался в бруклинской благотворительной больнице. Женился на дочери одного из отцовских компаньонов по меховому бизнесу и открыл практику, купив на женино приданое половину дома, облицованного желтым кирпичом, на Истерн-Паркуэй.

Врачебный кабинет, родильная комната, палата для пациенток и диетическая кухня, а также жилые комнаты для самого доктора, его жены, двух дочерей и тетки жены – все располагалось под одной крышей. В отличие от большинства докторш миссис Паольски в любое время дня или ночи знала, где находится ее муж.

Маленький холл, служивший приемной, всегда казался более запруженным пациентками, чем был на самом деле: пять или шесть беременных женщин, некоторые на поздних сроках, могут занимать много места. Столовую переделали в консультационный кабинет, совмещенный с канцелярией и смотровой. В кухне, убрав газовую плиту и холодильник, устроили родовую.

В длинной узкой гостиной с двумя высокими окнами стояло почти вплотную друг к другу шесть кроватей. Поскольку тумбочки между ними не помещались, в ногах каждой была приделана полочка для личных вещей пациентки. На всех этих полочках лежало приблизительно одно и то же: журнал или пара журналов с «исповедальными» женскими историями, растение в горшочке (непременно увядающее), срезанные цветы в вазе (непременно слишком тесной), наполовину опустошенная коробка конфет и кучка фантиков с шуточными или сентиментальными поздравительными стишками по случаю рождения ребенка. Из этих бумажек вырастала, как застывший экспрессионистский цветок, зубная щетка с яркой ручкой в стакане из матового стекла. Сумочки с пудреницами, помадами, расческами и небольшим количеством денег хранились под подушкой.

К столовой примыкала небольшая застекленная терраса, где содержались новорожденные. Желающие умиленно поглядеть на маленькие свертки должны были подойти к стеклу снаружи, с гаражной дорожки, отделяющей половину дома, принадлежащую Паольски, от соседских владений.

В углу подвального этажа располагалась кухня, где готовили детское питание (для тех младенцев, которых не кормили грудью) и еду для матерей. В другом углу была прачечная со стиральной машиной, корытами и гладильной доской. И готовкой, и стиркой занималась тетя Тесси, старая дева. Считалось, что это придумано очень удачно. Не имея ни собственного мужа, ни собственного дома, она должна была благодарить судьбу за родственников, которые о ней заботились. Для сна ей отвели койку возле стиральной машины. Однажды ее сестра, приходившаяся миссис Паольски матерью, спросила:

– А хорошо ли, что Тесси спит в подвале?

Докторша с негодованием ответила:

– Никакой это не подвал, это жилая комната в цокольном этаже, совершенно идеальная: зимой здесь тепло от котла отопления, а летом прохладно, оттого что нет окон. Или ты хочешь, чтобы она жила с тобой и с папой?

Мама согласилась: цокольный этаж очень хороший, не сырой, как некоторые.

Маленький картонный шкафчик вмещал в себя весь гардероб тети Тесси, состоявший из того, с чем нехотя расстались родственницы. Поскольку и жильем, и едой, и одеждой ее обеспечивали, а выходить она никуда не выходила, то и деньги ей были ни к чему. Совершенно ни к чему. Тем не менее добрый доктор изредка (на день рождения и на Рождество) подбрасывал ей пять долларов. Сара всегда говорила, что такое большое сердце доведет его до богадельни. Но этих подарков тетя Тесси не тратила, а все ее скудные сбережения по завещанию отходили детям Паольски – вот почему Сара довольно легко мирилась с мужниной щедростью.

Порой тетю Тесси посещала вероломная мысль: ей казалось, что получать ее труд в обмен на еду, кров, старую одежду и десять долларов в год, вносимые ею в фонд приданого девочек, – это довольно удобно для Сары и доктора. Но вслух эта мысль никогда не высказывалась, потому что идти тете Тесси все равно было некуда.

Сами Паольски жили на втором этаже. Под лестницей располагалась уборная, которой пользовались и члены семьи, и медицинские сестры, сюда же сливалось содержимое уток родильниц. (У тети Тесси внизу был собственный туалет.) В каморке наверху устроили кухоньку, в одной из двух комнат – гостиную, в другой – спальню дочерей. Доктор и его жена спали на чердаке с «отделкой» и одним окном. Зимой он не отапливался, но супруги считали, что спать в холоде полезно для здоровья. Летом в нем часто бывало жарко, как в парнике, но доктор объяснял, что потеть очень полезно: так организм освобождается от ненужных веществ.

Иногда доктор решал провести ночь внизу на том основании, что так ему будет спокойнее: у миссис такой-то может начаться кровотечение. В таких случаях он растягивался на черном кожаном диване в кабинете, а миссис Паольски, которая не любила спать одна, потому что боялась мышей, ложилась на оттоманку в гостиной. Конечно, такое бывало нечасто: только если в августе ночь выдавалась особенно душной или в январе – особенно холодной.

В доме, служившем одновременно семейным гнездом и больницей, было предусмотрено все, кроме коридора, который мужья могли бы мерить шагами в паническом предчувствии скорого отцовства. Шагать им приходилось по улице перед окнами. Соседи привыкли к тому, что по тротуару вечно кто-нибудь расхаживает взад-вперед. И им это даже нравилось, потому что квартал был, можно сказать, под круглосуточной охраной, и жители могли не опасаться краж. Иногда прибавления в семействе ожидали сразу двое мужчин, которые либо сводили знакомство и начинали прохаживаться бок о бок, либо пересекались через каждые полминуты в определенной точке. Казалось, они бастуют против несправедливости жизни.

Доктор Паольски оказывал честные услуги беременным женщинам, которые не могли себе позволить лечь в настоящую частную клинику, но были слишком горды, чтобы рожать в благотворительной больнице, и слишком грамотны, чтобы ограничиться вызовом повитухи на дом. Цены были разумные: двадцать пять долларов за сами роды и сопутствующие медицинские услуги (плюс еще пять долларов, если рождался мальчик, которому полагалось сделать обрезание). Три доллара в день за еду, постель, услуги сиделки и уход за новорожденным плюс еще три доллара – обезболивающее, если женщина нуждалась в нем или хотела его получить.

В общем, доктор Паольски оказывал нужные услуги за небольшие деньги, и нельзя было упрекать его в том, что он «срезает углы».

Глава 33

Марджи подсчитала предстоящие расходы. Роды, обезболивание (она была недостаточно храбра, чтобы рожать без анестезии), госпитализация – семьдесят долларов. Такси туда и обратно – еще два. По доллару чаевых для ночной и дневной сиделок. Семьдесят четыре. Округленно семьдесят пять: Марджи хотелось иметь доллар в запасе, на случай если захочется, чтобы ей доставили газету или еще что-нибудь. Да, семидесяти пяти долларов должно было хватить. Но Марджи это казалось очень много. За две недели до родов она провела с Фрэнки совещание по финансам.

– Нам нужно семьдесят пять долларов, – сказала она. – Ну или хотя бы семьдесят четыре. Я экономила на всем, на чем могла, но скопила только пятьдесят шесть.

– Ты ведь говорила, что справишься, – сказал Фрэнки.

– Я сама на это надеялась и очень старалась. Откладывала те два доллара, которые тебе прибавили, старалась ужиматься. Но счета за еду выросли: я теперь все время как будто бы голодная.

– Ладно, Марджи, не переживай. Хватит с тебя боли и страха, связанных с родами. О денежной стороне тебе беспокоиться незачем.

– Беспокоиться о денежной стороне – это для меня совсем не плохо. Так я отвлекаюсь и меньше боюсь.

– Я все улажу. Могу отказаться от курения.

– Но Фрэнки! Ты и так куришь мало, а это твоя единственная радость!

– Ну тогда я брошу не насовсем, а только на две недели, пока ты будешь в больнице. Это нетрудно. Когда мне захочется покурить, я подумаю о том, как ты там лежишь. В сравнении с этим две недели без курения – ерунда.

– Раз меня почти полмесяца не будет дома, мы сэкономим на газе, электричестве и льде для холодильника, – предположила Марджи с надеждой.

– И на продуктах, – добавил Фрэнки. – Я поживу у матери. Завтракать и ужинать буду там. Это хорошая экономия.

Мысль о том, чтобы питаться на материнской кухне, не радовала его: стоит ему там проявить аппетит, он непременно услышит: «Правильно, сынок, кушай побольше! В твоем доме тебе разве кто-нибудь так приготовит?!»

– Надо бы оформить больничную страховку, – сказал Фрэнки. – Я читал рекламные проспекты. «Никогда не знаешь, когда болезнь тебя поразит», – мрачно процитировал он.

– Нет, – твердо возразила Марджи. – Я никогда не болела, ты тоже. Мы не можем позволить себе из года в год просто так платить страховые взносы. Наши жизни застрахованы. Этого достаточно.

– И все же как знать, – упорствовал Фрэнки. – Не зря же говорят, что болезнь наносит удар неожиданно.

– Таким людям, как мы, болеть нельзя. Мы должны держаться. Если мы потеряем здоровье, – Марджи постучала по дереву, он тоже, – мы пропали.

– Может, сейчас все и нормально. Но что будет, когда мы состаримся? – спросил Фрэнки, ощущая на себе всю тяжесть прожитых двадцати двух лет.

– До старости у нас еще целая вечность. К тому времени мы станем на ноги, у нас будет собственный дом, у тебя – собственное дело, наши дети успеют окончить колледж.

– Дети? – простонал Фрэнки. – Господи, Марджи! Мы не можем себе позволить иметь еще детей. Правда, не можем! Если парень завел детей, значит, он отдал заложников судьбе[46]46
  Неточная цитата из «Опытов, или Наставлений нравственных и политических» Фрэнсиса Бэкона (эссе «О браке и безбрачии»).


[Закрыть] – это я где-то прочел, когда учился в школе.

– То есть как – заложников?

– Я имею в виду, что если у человека есть дети, он связан на всю оставшуюся жизнь.

– Но где один, там и двое или трое. Второго ребенка можно родить следом за первым, а третьего – когда старшим будет лет десять-двенадцать. Тогда, после того как они от нас уедут, в доме все равно останется ребенок.

– Нет, Марджи, хватит с нас одного. Я лично за этим прослежу, – сказал Фрэнки ровным голосом. – Больше у нас детей не будет.

– Но какой смысл нормальной женщине жить без детей? – вскричала Марджи. – У меня должны быть дети, Фрэнки!

– Да зачем? Почему? Назови мне хоть одну вескую причину. – Ему вспомнились слова матери: – Кроме того, что так ты меня к себе привяжешь.

В ответ Марджи высказала то, чему сама удивилась:

– У нас должны быть дети, потому что больше между нами ничего нет.

Наступило внезапное напряженное молчание, похожее на ту пульсирующую тишину, которая наступает, если оборвать музыкальную ноту, которую до этого слишком долго тянули. Марджи поднесла руку к губам, как будто хотела забрать свои слова обратно. Она принялась отчаянно придумывать, что бы такое сказать, чтобы перечеркнуть уже сказанное. Но никакой такой волшебной фразы ей на ум не приходило. «Благословите меня, отче, ибо я согрешила», – прошептала Марджи невидимому исповеднику. Ей захотелось встать перед Фрэнки на колени и попросить прощения за причиненную боль. Она даже подалась вперед, но в этот момент ребенок в ней пошевелился и у нее возникла глупая мысль, что это может как-то повредить малышу, если она будет коленопреклоненно просить прощения у его отца.

Внезапное легкое шевеление под ее туго натянутой юбкой притянуло к себе взгляд Фрэнки, и он поморщился от жалости. «Ей придется мучиться, придется подвергнуть себя опасности, – подумалось ему. – Почему же она так борется за это, как за какую-то великую привилегию?» Достав из шкафа пальто и шляпу, он тихо произнес:

– Наконец-то, Марджи, ты высказала то, что у тебя на уме.

С детства знакомая с унылым ритуалом семейной ссоры, Марджи не ответила. Она знала: злые слова, как ступеньки, следуют друг за другом. Фрэнки осторожно надел шляпу и медленно застегнул пальто.

– Куда ты? – спросила Марджи, как ее мать из вечера в вечер спрашивала отца.

– Куда-нибудь, – сказал Фрэнки точно так же, как говорил Хенни.

Вечером они, конечно, помирились. Он спокойно и рассудительно объяснил свою точку зрения, умоляя понять. Она заверила его, что понимает. Она и правда понимала. Но понимание, увы, не всегда подразумевает одобрение, согласие или прощение. Марджи подумала, что тот, кто сказал: «Понять все – значит простить все», не знал, о чем говорит. Она со слезами извинилась за свои слова. Между Фрэнки и ею, как она теперь его уверяла, было все, чего только можно пожелать.

После примирения между ними на час воцарилась близость.

Однако ткань их брака была порвана, и, как усердно они ни штопали ее словами понимания и прощения, остался шов, указывающий место разрыва.

Их болезненная ссора оказалась к тому же еще и безосновательной. Фрэнки не пришлось взять на себя отцовские обязанности.

Младенец (это была девочка) родился мертвым.

Глава 34

Марджи досталось лучшее место в палате – у окна. Ее посетители могли стоять рядом. Люди, приходившие к другим пациенткам, стояли только в изножье, потому что по бокам свободного пространства не было. Как только Фрэнки позвонили и сообщили новость, он взял на работе выходной и приехал. Горе стерло с его лица последние следы мальчишества. Другим пяти женщинам (все они разрешились от бремени благополучно) любопытно было понаблюдать, как несостоявшийся отец переживает свое несчастье. Смущенный их жалостливыми взглядами, Фрэнки наклонился к уху Марджи, чтобы поговорить с ней шепотом, но задел спиной подоконник. Тогда он стал на колени и опустил подбородок на подушку.

– Мне жаль, Марджи. Страшно жаль.

– Я знаю, Фрэнки. Я знаю.

– Передать тебе не могу, как ужасно я себя чувствую.

– Бедный!

– Не держи на меня зла, Марджи.

– С чего бы мне на тебя злиться?

– Я повел себя как мерзавец, когда сказал, что не хочу малыша и все такое. Но ты знаешь.

– Я знаю.

– Я много чего наговорил, но это были только слова. Я бы любил ее без памяти.

– Правда, Фрэнки?

– Ты мне не веришь?

– Конечно, верю.

Она знала, что сейчас он говорит искренне – как, впрочем, и тогда, когда объяснял ей, почему не хочет детей. Он был прав, и она была права. А может, они оба были не правы. Она не знала. Ей не хотелось об этом говорить. Хотелось уснуть, чтобы ненадолго обо всем забыть.

– Поговори со мной, Марджи.

– О чем?

– О чем угодно. Выплесни, что у тебя на душе: как ты себя чувствуешь и все такое.

– Зачем?

– Чего? Но ты же сама всегда любила обо всем поговорить. Болтала даже о том, на что похож воск, который стекает со свечи. А сейчас тебе сказать нечего?

Странно.

– Мне правда нечего сказать, Фрэнки. Целый день я рожала, ты знаешь. Потом я услышала, как доктор сказал: «Тазовое предлежание», а сестра спросила: «Какие щипцы?» Потом мне дали эфир или что-то вроде того. Когда я проснулась, мне сказали, что ребенок родился мертвым. Вот и все.

– Ты заплакала?

– Не помню. В тот момент я опять поворачивала за угол.

– Что? Где? Какие углы?

Она отвернулась.

– Марджи?

Она закрыла глаза.

– Марджи! – крикнул Фрэнки встревоженно.

Она сделала глубокий вдох и содрогнулась. Он поднялся и отряхнул колени механическим движением, привычным тому, кто множество раз преклонял их на церковной скамье, в исповедальне и перед алтарем. Выходя из больницы, Фрэнки сказал медицинской сестре:

– Я бы хотел, чтобы доктор осмотрел мою жену.

– А в чем дело? – спросила сестра машинально-участливо.

– Она говорит немного бессвязно, как будто бредит. Про какие-то там углы…

– Вероятно, от наркоза еще не отошла. Но я скажу доктору, он посмотрит.

* * *

– Что вас беспокоит, миссис Мэлоун? – спросил доктор Паольски.

– Ничего. Только там, где был ребенок, теперь пусто. И эта пустота болит, как живое существо. Она словно бы ест меня изнутри.

– Ах, это просто послеродовые боли. Они скоро пройдут. А пока я скажу сестре, чтобы дала вам кое-что.

Похороны были более чем скромные: ни катафалка, ни цветов, ни многочисленных скорбящих. Фрэнки, его родители и родители Марджи отправились на кладбище в лимузине владельца погребальной конторы. Хенни Шэннон ехал спереди, держа маленький белый гробик у себя на коленях. Фрэнки сидел сзади между матерью и тещей, Мэлоун – на откидном сиденье, к ним лицом. Водитель называл интересные места, которые встречались по пути. Пассажиры покорно поворачивали головы и бормотали дежурные фразы.

Казалось бы, они должны были смотреть друг на друга с теплотой и пониманием, объединенные горем. Но это горе не связывало их, а разделяло: ничего общего, кроме ужаса и ненависти, между ними не было. Ужас они испытывали оттого, что находились в замкнутом пространстве вместе с чем-то мертвым. Мэлоун, несмотря на свои погребальные штудии, боялся так же, как и все. А ненависть? Фло ненавидела Мэлоунов. Впрочем, она всегда их ненавидела – всех, кроме Фрэнки, которому симпатизировала только по той причине, что он приходился ей зятем. Зато его ненавидел Хенни – как источник несчастья Марджи. Мэлоуны ненавидели Шэннонов, чья дочь навлекла на их единственного сына эту беду.

И только Фрэнки ни к кому не испытывал ненависти. Он был слишком занят мыслями о работе и о деньгах. На этой неделе он не получит жалованья за два дня, а ведь у них и без этого едва набиралось денег на доктора и больницу. Да тут еще похороны – сорок долларов! Гробовщик уверял, что цена очень разумная. Может, она и была разумная, но Фрэнки от этого легче не становилось. Он понимал, что придется просить Марджи заложить ее часики и серебро. Рождение и смерть – большие расходные статьи.

Для Марджи наступило первое больничное воскресенье. После полудня узкую комнату наводнили посетители. Фрэнки, его родители и родители Марджи выстроились неровной цепочкой между окном и ее кроватью. Взгляды пяти пар глаз жгли ей лицо как палящее солнце.

Миссис Мэлоун жалела о том, что была с невесткой так нелюбезна. Сейчас она видела в ней не столько похитительницу своего сына, сколько просто страдающую женщину, которая нуждалась в понимании и утешении.

– Что ж поделаешь, Мардж, – сказала свекровь, – такова Божья воля.

– Да, миссис Мэлоун, – послушно ответила Марджи.

Миссис Мэлоун повернула свой мощный корпус, затянутый в корсет, и поглядела через плечо.

– Что-то потеряла? – спросил ее муж.

– Нет, просто не вижу здесь чужую женщину.

– Какую еще чужую женщину?

– Ту, которую Мардж называет миссис Мэлоун.

Поняв шутку, мистер Мэлоун загоготал. Все, кто был в комнате, перестали разговаривать и уставились на него. Фрэнки смутился.

– Для тебя, Мардж, здесь нет никакой миссис Мэлоун. Зови меня мамой.

– Да, мама, – это слово застряло у Марджи в горле, и ей захотелось смыть его другим словом: – Да, мама Мэлоун.

Мистер Мэлоун, сияя, как начищенный гвоздь, разразился песней:

– Мама Макри, в волосах серебринка…[47]47
  «Матушка Макри» (Mother Machree, 1910) – песня Эрнеста Болла на стихи Риды Джонсон Янг и Чонси Олкотта.


[Закрыть]

– Заткнись, – сказала ему жена, и он заткнулся. Она продолжала, обращаясь к невестке: – Так вот. Когда ты все хорошенько обдумаешь, ты поймешь, что такова Божья воля.

Марджи попыталась все хорошенько обдумать. «Если Бог есть, – начав свои рассуждения с богохульного „если“, она невольно дернула рукой в порыве осенить себя крестным знамением, – то я не верю, что Он мог дать женщине такое сильное желание родить ребенка только затем, чтобы сразу же у нее этого ребенка отнять. Нет! Хоть в Его распоряжении целая вечность, у Него наверняка найдутся занятия получше, чем так наказывать матерей, рожающих в муках. Что-то пошло не так, и незачем списывать это на Бога».

– Постарайся поверить, что это к лучшему, – сказала миссис Мэлоун.

«Как это может быть к лучшему? – подумала Марджи. – К чему „лучшему“? Какой смысл мучиться, если в награду тебе не дается живой ребенок? Я получила только одно: узнала, как страшно много я могу выстрадать и при этом не умереть. А зачем это знание такому человеку, как я?»

Миссис Мэлоун захотелось выплатить Марджи своеобразную компенсацию:

– Может, я иногда была к тебе несправедлива… – Нет, это чересчур. Она начала заново: – Может, ты думаешь, что я не всегда была к тебе справедлива. Но дело не в тебе. Я вела бы себя так же с любой девушкой, на которой Фрэнки женился бы. Представь себе, что у тебя родился бы мальчик, и он бы выжил, и ты бы его воспитала, всем бы ради него пожертвовала, и вот, когда ему пришла бы пора стать тебе утешением, он бы встретил какую-то чужую девушку, женился на ней и…

Фло, не в силах больше терпеть, прервала свойственницу:

– А каково, по-вашему, было мне, миссис Мэлоун, когда чужой парень пришел и забрал у нас наше единственное дитя? Однако ж я старалась ничем не обижать Фрэнки!

– С чего бы вам его обижать? – взвилась миссис Мэлоун. – Вам, миссис Шэннон, достался хороший зять, уж вы мне поверьте.

– А вам, ребята, позвольте доложить, досталась чертовски хорошая невестка, – сказал Хенни.

Марджи заметалась. Фрэнки встревожился.

– Вы ее беспокоите! – сказал он.

– Ничего страшного, – ответила она устало, – я все равно не слушаю.

– Кажется, нас занесло, – спохватилась миссис Мэлоун.

Фло попыталась замять конфликт:

– Если вы, миссис Мэлоун, ничего обидного в виду не имели, то и я тоже не имела.

Извинения были приняты. Прекратив спорить, свекровь и теща бодро заговорили о повседневных вещах. Увидев слезу, скатившуюся из-под полуопущенных век Марджи, Фло попыталась ее утешить:

– Не убивайся так, дочка. Какой от этого толк? Что произошло, то произошло, а слезами горю не поможешь. Лучше подумать о живых, – заключила она туманно.

Марджи села на постели:

– Ты хочешь как лучше, мама. Вы все хотите как лучше. Но то, что вы говорите, для меня ничего не значит. – Она постаралась объяснить: – Дело не в том, что мне не хватает моего малыша. Как можно горевать по тому, кого я никогда не видела? Мне не хватает того, как я его ждала, какие планы для него строила. – Марджи заговорила быстро и горячечно. Она не собиралась высказывать все то, что в итоге высказала. Просто, стоило ей начать, большая часть той боли, которая накопилась в ее сердце за короткую жизнь, выплеснулась наружу водопадом торопливых фраз: – Понимаете, я очень хотела этого ребенка. Хотела, чтобы она мне кое-что доказала. Например, что этот мир хороший. Я хотела дать ей все те вещи, которых не было у меня самой, и тогда бы я знала: у человека могут быть не только мечты. Прежде всего я собиралась подарить ей любовь. Сколько я себя помню, никто не обнимал меня и не говорил мне: «Я люблю тебя, Марджи». О, я знаю, что ты любишь меня, мама. И ты, папа, тоже. И ты, Фрэнки, – на свой лад. Но ни один из вас не сказал мне этого открыто. Маму и папу можно извинить: они не привыкли, у их поколения свои обычаи. Но ты…

– Марджи, Марджи, – проговорил Фрэнки.

Она подождала: может быть, сейчас он это произнесет, и тогда все наладится. Он подумал о том, чтобы сказать, что любит ее, но не смог. Не мог, когда они были наедине, а при родителях тем более. Фло и Хенни тоже молчали, но от них Марджи ничего и не ждала.

– У меня всегда было такое, наверное, сентиментальное желание – иметь куклу, – продолжила она. – Но у меня никогда ее не было. Я почти поверила, что во всех магазинах куклы закончились… Своей дочке я бы куклу купила. Да, купила бы! Даже если для этого нам пришлось бы месяц сидеть на хлебе с солью и воде. Голодное время ребенок забудет, но не забудет, как сильно ему хотелось того, чего у него не было. А если бы моя дочка потерялась, а потом нашлась, я бы ее не ударила. Я была бы счастлива, что она снова со мной. Я бы… – Марджи замолчала. Горло словно бы сжалось, а плакать при них при всех она не хотела.

Слушая слова дочери, Фло думала: «Она никогда меня не понимала. Она не помнит, как я ради нее старалась. Помнит только пощечину, которую я дала ей сгоряча, помнит вещи, которых я ей не купила: куклу, новое зимнее пальто… Она не видела, как я люблю ее, потому что я не имела возможности доказать ей это и не обучена красивым словам. А ведь на самом деле и пощечина, и ругань – все было оттого, что я скверно себя чувствовала, потому что не могла дать ей всего того, чего бы следовало. Ох, хотела бы я, чтобы ее ребенок выжил! Тогда и она узнала бы те тяготы, которые выпали на долю мне. Тогда она поняла бы, почему у меня не получалось быть ей лучшей матерью. Она поняла бы, что я не так уж и плоха».

Мистеру Мэлоуну вспомнилось время, когда Фрэнки хотел коньки, а он, отец, не мог их купить. Тогда мальчик сам купил себе один ржавый конек за пять центов у старьевщика. Пэтси отчетливо увидел, как сын подскакивает, отталкиваясь одной ступней, чтобы катиться на другой. Тогда Мэлоун забеспокоился, что парнишка вырастет кособоким, и велел ему надевать конек то на правую ногу, то на левую.

Фрэнки, вспоминала миссис Мэлоун, всегда мечтал поехать летом в мальчишечий лагерь. Но он был в семье не единственный ребенок, и денег вечно не хватало. Может, ей надо было все-таки поднапрячься и наскрести на путевку? Нет, все она делала правильно. Начни она потакать сыну, дочки тоже принялись бы чего-нибудь клянчить. Нельзя же было отнимать у них, чтобы побаловать его. «И все-таки если бы я могла вернуть то время…» – она вздохнула.

Хенни Шэннон тоже задумался: «Кукла для девочки, оловянные солдатики для мальчика. Девочка готовит себя в матери, мальчик – в генералы. Они должны иметь это – вещи, которых хотят все дети. Если у них ничего такого нет, они растут и думают, что в жизни их ждет мало хорошего, что раз есть крыша над головой и какая-нибудь еда, уже этому надо радоваться. Когда они становятся взрослыми, то хватаются за любую самую завалящую работу, лишь бы приносила пару долларов. Оттого что в детстве у них не было куклы, оловянных солдатиков или коньков, им кажется, будто они имеют только одно право: работать, чтобы хватало на еду, и есть, чтобы хватало сил для работы. А людям надо позволять ожидать от жизни побольше этого».

«Я сказал ей, что не хочу детей, – думал Фрэнки. – Этого она мне не забудет. Но если бы ребенок выжил, я бы постарался, чтобы ему жилось лучше, чем нам. Только какой смысл говорить ей об этом теперь? Никому не надо говорить того, чего не можешь доказать».

Как будто прочитав мысли тех, кто стоял с нею рядом, и взявшись все это подытожить, миссис Мэлоун произнесла:

– Марджи, есть вещи, которых ты не поймешь, покуда не вырастишь полный дом ребятишек. Родители не потому детям иногда чего-то не дают, что не хотят, а потому, что не могут. Хороший ребенок это понимает, а плохому это не дает покоя. Я не виню тебя за то, что ты злишься. Ты потеряла малыша: у тебя, конечно, ужасное горе, но ты его переживешь, хочешь – верь, хочешь – не верь. Нам всем сейчас плохо. Твое несчастье – оно ведь и наше тоже. Это была моя первая внучка, и мне не все равно. Меня слезы душат, когда я припоминаю, как позавчера мы свезли ее на кладбище. Человек не человек, если от таких вещей ему не становится тяжко. Но как сказала твоя мать, это уже позади. Правильно она говорит: думать нужно о живых. Сейчас, наверно, ты и сама понимаешь.

Но Марджи устала понимать, устала ставить себя на место других. Она подалась вперед, приподнявшись на локте, и, глядя свекрови прямо в глаза, сказала:

– Мама Мэлоун…

Подобно тому, как мечта за долю секунды порой охватывает годы, миссис Мэлоун, когда она услышала свое имя, осенило видение. Ей представилось, что невестка наконец-то оценила ее по достоинству и стала для нее тем, чем не были родные дочери, – подругой и доверенным лицом. Теперь Марджи говорит Фрэнки: «Иди проведай маму, а я останусь дома. Твоя мама чудесная женщина, ты всем ей обязан. Ты должен проводить с нею больше времени. Навещай ее каждый вечер, а я отойду в сторонку, потому что у меня меньше прав на тебя, чем у нее. Не покупай мне ничего ни на день рождения, ни на Рождество. Лучше потрать эти деньги на подарок маме. Чего бы ты для нее ни сделал, Фрэнки, все будет мало, ведь она у тебя такая замечательная!» Все это пронеслось в сознании миссис Мэлоун прежде, чем невестка успела более настойчиво повторить:

– Мама Мэлоун, я хочу вам кое-что сказать.

– Что, Мардж?

– Мама Мэлоун, я вас ненавижу.

– Чего ты сказала?! – каркнула миссис Мэлоун, медленно заливаясь багровой краской.

– Я сказала, – тихо, не разжимая зубов, произнесла Марджи, – что ненавижу вас.

Перед тем как отвернуться и закрыть глаза, она успела увидеть, как краска сходит с лица свекрови, оставляя после себя неряшливые красные пятна.

«Говорят, – думала Марджи, – будто человек, когда страдает от горя или от боли, становится благороднее. Это неправда. По крайней мере, в моем случае. Когда все шло хорошо, мне легко было убеждать себя в том, что все хотят как лучше, и не обращать внимания на дурные слова и поступки. Но стоит тебе пережить что-то тяжелое, ты понимаешь, что все твои розовые мысли о вещах и о людях – сплошные детские выдумки. Или у тебя просто не остается сил, чтобы представлять себе, будто в мире есть справедливость. Или, может быть, страдание вытравливает из тебя всю глупость, и ты начинаешь видеть правду, а правда в том, что многие люди мелочны и жестоки? Взять, к примеру, мать Фрэнки. Разве родовые муки сделали ее лучше? Нет! Она проходила то, что пришлось пройти мне, но, зная, каково мне придется, не болела за меня. Или я сама: я только раз испытала то, что она испытала четыре раза, но разве я ее жалею? Нет, я ее ненавижу. Боль и горе не сделали меня великодушнее. Я чувствую себя обманутой. Я чувствую ненависть. Ненависть к родителям Фрэнки. Его самого я ненавидеть не должна: он мой муж, мне с ним еще жить. Ненавидеть маму с папой тоже было бы неправильно – все равно что ненавидеть себя, ведь я их плоть и кровь. Надеюсь, эта ненависть ко всем у меня пройдет, и я перестану думать, будто в мире нет ничего хорошего. Я должна это преодолеть, иначе как я могу… как вообще можно жить, ни к кому не испытывая добрых чувств и не надеясь на будущее? Если я так и не сумею поверить, что рано или поздно мне станет лучше, чем теперь, то, пожалуй, можно просто лечь и умереть».