Читать книгу "Завтра будет лучше"

Глава 30

Марджи давно хотела зайти на свою бывшую работу, чтобы повидаться с девушками, как обещала. Но по разным причинам визит все время откладывался. Однажды она получила письмо в конверте с шапкой «Томсона-Джонсона». Над названием фирмы стояло имя Уэйна Прентисса. Внутри Марджи обнаружила номер фирменной газеты. Одна из статей называлась: «Что стало с __________» (на месте имени стоял прочерк). В шуточно переиначенном тексте песни «Что стало с Сэлли»[42]42
  «Знать бы, что стало с Сэлли» (I Wonder What’s Become of Sally, 1924) – песня Милтона Эйджера (музыка) и Джека Йеллена (текст).


[Закрыть] имя тоже было пропущено. Нескладные строки посвящались бывшим сотрудницам:

 
Была у нас Джини,
Была у нас Рини.
Без них в нашей фирме все загрустили,
Хоть говорят, они деток родили.
А что стало с _________, скажите вы мне?
 

На месте всех прочерков мистер Прентисс вписал «Марджи». Марджи восприняла это как персональное приглашение. Ей было приятно, что о ней помнят, и на следующий день она решила наконец-то отправиться в контору.

Для того чтобы показаться старым друзьям, было самое время. Никогда еще она не чувствовала себя и не выглядела лучше, чем теперь. Для нее наступила пора спокойного ожидания. Природа заговорщицки помогала ей. Приступы тошноты давно прекратились, теперь Марджи все время ощущала аппетит. Самая простая пища казалась необыкновенно вкусной. Сон стал глубоким, сновидения исчезли. Светлая кожа засияла, волосы приобрели более насыщенный оттенок и заблестели. Не стало впадинок под скулами, на левой щеке при улыбке теперь появлялась ямочка. А еще Марджи очень гордилась тем, как налились ее груди (до сих пор они были маленькими, как у подростка).

Контора выглядела чуть меньше и чуть обшарпаннее, чем Марджи запомнила. Первым делом она зашла поздороваться с мистером Прентиссом. Он выглядел более усталым, чем запомнился ей. Очков на нем не было. Когда Марджи вошла, он встал и взял ее руки в свои.

От его прикосновения по ней пробежала дрожь от ладоней и до самых плеч. Прикосновения Фрэнки такого ощущения не вызывали.

– Марджи! Наконец-то вы вспомнили дорогу к нам!

– Да.

– Как вас встретила ваша новая жизнь?

– Замечательно.

– Все хорошо?

– Кажется, да.

– Как ваш муж?

– С ним все в порядке.

– А с вами?

– Со мной тоже.

Разговор получился не слишком содержательным. Входя в кабинет мистера Прентисса, Марджи чувствовала себя спокойно и уверенно, но сейчас к ней вернулся прежний комплекс неполноценности.

«Зачем, – подумала она, – я все время о нем думаю? Зачем вру себе, будто хочу повидать девчонок, если на самом деле иду сюда, чтобы увидеть его? Мне уже не к лицу так влюбляться, ведь я не школьница, а замужняя женщина… Тем более что он на меня и не посмотрит. Он намного выше меня: образованный человек, юрист. Занимает начальственную должность, живет в собственном доме. Правда, его мать… Раньше я восхищалась тем, что у него на любой повод припасено какое-нибудь крылатое выражение. А теперь это раздражает меня. Почему? Я что? Резко поумнела за несколько месяцев замужней жизни? Наверное, говорить избитыми фразами, но все-таки говорить, лучше, чем все время молчать, как Фрэнки. Нет, вы только меня послушайте! Все с Фрэнки нормально. Мы с ним по крайней мере ровня друг другу».

А мистер Прентисс подумал: «Она еще так молода и так мало знает, но окунулась в жизнь с головой и ухватилась за нее обеими руками. Не то что я, трус. Я принимал на работу многих девушек, и все это были возможности. Но именно эта почему-то осталась в памяти. Почему? Она не красавица, как некоторые. Ни разу не сказала ничего запоминающегося. Почему же она не исчезает из моих мыслей? Наверное, это какая-то химическая реакция. У нее есть смелость, которой мне не хватает, у меня – те возможности, которые кажутся важными ей. Мы дополняем друг друга. Я думаю о ней с тех пор, как она решилась от своего имени ответить тому фермеру. Это чуть не стоило бедняжке ее работенки. Она не подумала, что только идиоту придет в голову заказывать жену в магазине. Движимая своим скудным жизненным опытом и невостребованным даром понимания, она захотела растолковать ему что к чему. А я напустился на нее за это! Конечно, дисциплина необходима, иначе никто не будет работать. Нет, в этой девушке нет ничего особенного, кроме того, что такому жалкому слабаку, как я, она кажется воплощением самой жизни. Мать бы сказала, она не моего класса. Мать! А что это вообще такое – класс? Я был преданным сыном, мама. Ты все свои силы положила на то, чтобы сделать меня таким. Но больше я не могу быть преданным сыном, потому что матери у меня уже нет. Теперь я ничто».

Мистер Прентисс вздохнул.

– Что ж, Марджи, вы, наверное, хотите повидаться с подругами?

– Да.

– В таком случае не буду вас задерживать. – Он посмотрел на часы: – Сейчас четверть двенадцатого. Если к двенадцати вы вернетесь, мы с вами могли бы вместе перекусить.

Он произнес последние слова как бы невзначай, но ее сердце взволнованно подпрыгнуло.

– Это было бы замечательно, – промолвила она церемонно.

Засвидетельствовав почтение мисс Барник, которая почти не изменилась, только выглядела еще более уставшей, Марджи прошлась по залу: все девушки, кроме Рини, Рути и Мэри, были на месте и казались, с одной стороны, прежними, а с другой – какими-то другими. Все сидели в новой одежде, многие сменили прически. Одна девушка немножко пополнела, другая сильно похудела, некоторые из тех, кто постарше, выглядели, как мисс Барник, чуть более усталыми. Марджи удивилась тому, как все эти перемены могли произойти меньше чем за год.

Приятельницы посудачили: вспомнили старые сплетни, поделились с бывшей сослуживицей новыми. Оказалось, в контору приняли девочку, которая как Рини – ну прямо как Рини, модная и все такое. Зовут Рути, только на ту Рути не похожа. Приветствуя Марджи, все девушки говорили почти одно и то же, а она почти одно и то же отвечала.

– Ну как тебе замужняя жизнь?

– Отлично!

– Оно и видно. Ты похорошела.

– Спасибо.

Без пяти двенадцать Марджи зашла в уборную, чтобы освежить помаду. Там было довольно людно: всем хотелось привести себя в порядок перед обеденным перерывом. Марджи и сама не заметила, как оказалась у стенки с кучей сумочек в руках. Пока девушки прихорашивались и болтали, она смотрела поверх их голов в зеркала. «Ну вот, – подумала она, – теперь я одна из старших. Из тех, кто уступает место молодежи».

– А где Мэри? – спросила Марджи.

– Ты разве не знаешь? – хором сказали все.

– Она вышла замуж за копа-новобранца, – объяснила одна.

– И он с ней плохо обращается, – добавила другая.

– Но ей это нравится, – уточнила третья, на что первая сказала:

– Тогда она ненормальная.

– Бывают такие смешные женщины, у которых слабость к этим вещам.

– А у меня слабость к картофельному салату.

– Эх ты!

– Пусть только попробует какой-нибудь мужчина меня ударить! Так пну, что зубы наружу вылетят.

– Скорее они влетят к нему внутрь. Чтобы они вылетели наружу, ты должна сначала засунуть ногу ему в рот.

– У меня седьмой размер обуви!

– Кто-нибудь когда-нибудь засовывал ногу мужчине в рот?

Девушки, взвизгивая, засмеялись.

Он ждал ее у двери своего кабинета, перебросив через руку аккуратно сложенное пальто, хотя был теплый июньский день. Когда они вошли в переполненный лифт, девушки сразу перестали щебетать. Одни притворно закашлялись, другие принялись стирать платками якобы размазавшуюся помаду, третьи трогали нос, прикрывая рот ладонью – Марджи знала, что все это делается для того, чтобы замаскировать улыбки. После обеда девушки будут говорить: «Наш босс водил Марджи обедать!»

Она подстроилась под его шаг. Заметив, как она подпрыгивает, стараясь не сбиться с ритма, он сдержал улыбку. Когда они переходили улицу, он поддержал ее за локоть, и снова по ней пробежал ток, как будто она дотронулась до неисправного электрического тостера. Ей стало жаль, что это был первый и последний перекресток на их пути.

Изучая меню, написанное фиолетовыми чернилами, Марджи испытывала смешанные чувства. Она еще никогда не ела в ресторане ни с кем, кроме Фрэнки, и боялась сделать что-нибудь неправильно. Обед по «предложению дня» стоил пятьдесят центов: ей это показалось дорого. Она подумала, что, может быть, неудобно позволять ему столько за нее платить.

Официантка без предисловий спросила у Марджи, чего она хочет. В какой-то книжке было написано, что, когда обедаешь с джентльменом, нужно сначала назвать выбранные блюда ему, а уж он сделает заказ. Устремив застывший взгляд на мистера Прентисса, Марджи сказала:

– Я буду только кофе.

Прежде чем он успел ответить, официантка произнесла:

– Один кофе. С молоком или без?

– С молоком, мистер Прентисс, – сказала Марджи, желая показать, что знакома с этикетом.

– Ох нет, – запротестовал он. – Тогда мне тоже придется ограничиться кофе, а я голоден. Поешьте чего-нибудь, пожалуйста, Марджи.

– Хорошо. Тогда я возьму то же, что и вы.

Внимательно изучив меню, он выбрал куриные крокеты с горошком и картофельным пюре. Ему самому это не нравилось, но он надеялся, что понравится ей. И не ошибся.

Когда заказ был сделан, Марджи откинулась на спинку стула и огляделась по сторонам. Мистер Прентисс тоже огляделся по сторонам и увидел, что за соседним столиком обедают шесть девушек. Они уставились на него. Он достал из кармана очечник и надел очки. Потом снял и положил обратно.

– Вам обязательно их носить? – спросила Марджи.

– Уже нет. Несколько лет назад у меня был легкий астигматизм, но сейчас все хорошо. Наверное, я ношу их по привычке.

– Я бы на вашем месте не стала, раз нет необходимости. Без них вы выглядите моложе. – Марджи болезненно покраснела от собственной прямоты. – То есть без них вам гораздо лучше.

– Если без очков я выгляжу моложе, тогда я больше никогда их не надену, – сказал мистер Прентисс добродушно. – И спасибо за комплимент.

Когда принесли еду, Марджи вежливо осведомилась:

– Как поживает ваша матушка?

– Она больше не со мной.

– То есть умерла? – переспросила Марджи не потому, что решила поправить мистера Прентисса, а потому что была поражена.

– Три месяца назад.

– Соболезную.

Как Марджи и ожидала, мистер Прентисс сказал:

– Все мы смертны.

– Это правда. И все же мне очень жаль. Даже слов не подберу. – «Хорошо. Теперь он сможет зажить собственной жизнью», – отметила Марджи про себя и под предлогом отряхивания крошек с груди украдкой перекрестилась, мысленно сказав: «Прости меня, Господи, за недобрые мысли об усопшей». – Вам теперь, наверное, одиноко.

– Не больше, чем раньше.

– А ваш дом? Я слышала, у вас большой дом где-то на Бруклин-Хайтс?

– В Бэй-Ридже, – поправил мистер Прентисс.

– Вы от него отказались?

– Нет.

– А не трудно мужчине ухаживать за домом одному?

– Мне – нет. Видите ли, мать научила меня всему, что нужно для ведения хозяйства.

– Это хорошо, – сказала Марджи, запнувшись.

Ей вспомнилось, как с год назад одна из сотрудниц сказала: «Когда-нибудь он станет какой-то девушке хорошей женой».

Официантка опять принесла меню, чтобы Марджи и мистер Прентисс могли выбрать десерты. Не раздумывая, Марджи посмотрела ему в глаза и сказала:

– Черничный пирог.

Поскольку мать мистера Прентисса всегда выбирала долго, он заподозрил что-то неладное:

– Да вы не спешите. Выберите то, чего вам действительно хочется.

Марджи еще раз посмотрела в меню: «Черничный пирог, рисовый пудинг, мороженое».

– Я действительно хочу черничный пирог.

– Тогда нам два, – заказал мистер Прентисс, – à la mode[43]43
  В данном случае речь идет о подаче десерта с шариком мороженого.


[Закрыть].

– С мороженым на десять центов дороже, – сказала официантка.

– Я не возражаю, – ответил он, чувствуя, что момент несколько подпорчен.

На обратном пути, переходя дорогу, мистер Прентисс опять дотронулся до локтя Марджи, и по ней опять пробежала дрожь.

У входа в здание, где располагалась контора, они остановились, чтобы попрощаться.

– Большое спасибо за обед, – сказала она вежливо.

– Это вам спасибо за приятное общество, – ответил он. – Что ж, Марджи…

Сейчас было самое время сказать: «До свидания», но ей не хотелось, чтобы все закончилось. Почувствовав желание чем-то его вознаградить, она произнесла:

– Открою вам маленький секрет. Никто, кроме семьи, еще не знает. – Марджи сделала паузу. – В декабре у меня будет ребенок.

На лице мистера Прентисса мелькнуло разочарование. Потом он улыбнулся, взял ее руку в обе свои и сжал.

– Я рад, Марджи. Очень рад.

Она не слышала этих слов. Ее оглушил электрический разряд от его прикосновения.

– Спасибо.

Он медленно выпустил ее руку.

– Я всегда хотел жениться и иметь много детей.

– Еще не поздно.

– Это вопрос, – сказал он. – Я люблю детей. По-моему, только ради них и стоит вступать в брак. Для меня было бы важно знать, что дети будут.

Марджи почувствовала: этими словами он выражает какое-то сомнение в себе.

– Некоторые люди женятся просто для компании.

– Для компании? – воскликнул мистер Прентисс почти с горечью. – Компании у меня уже было столько, что хватило бы на две жизни.

– Гм, да… – пробормотала Марджи, смущенная его тоном. – Я бы хотела, чтобы у меня родилась девочка.

– Я бы тоже предпочел иметь только дочерей. Сына боюсь воспитать так, что он возненавидит свою мать.

Марджи не спросила почему. Ей было понятно.

Возвращаясь домой на трамвае, она подумала: «Что это на меня нашло? Прихожу в такое возбуждение только оттого, что мужчина пару секунд подержал меня за руку! Этак и до распущенности недалеко. – Ощутив при этой мысли приятный страх, она прямолинейно заявила себе: – Все дело в том, что я недостаточно сплю с мужем».

Глава 31

Марджи гордилась своей округлившейся грудью. Она восхищалась собой. Но этого было недостаточно. Ей хотелось, чтобы Фрэнки тоже смотрел и восхищался.

– Погляди! – сказала она, встав перед ним в одной комбинации.

– На что? – спросил он.

– На мой бюст.

– А что с ним?

– Он стал пышнее.

– Ну и?

– Так красивее. И у меня не будет проблем с кормлением.

– Это хорошо. – Фрэнки отвернулся, как бы показывая, что разговор окончен.

– Потрогай! – скомандовала Марджи.

– Не глупи.

Она взяла руки мужа и приложила к своей груди. В первую секунду он инстинктивно согнул пальцы, но потом выпрямил их и растопырил. Марджи отпустила его и внезапно рассмеялась. Он одновременно испытал облегчение и рассердился.

– Ну! Скажи это! Скажи то, что сейчас подумала!

Это требование озадачило Марджи.

– А что подумала?

– Что если я этого не сделаю, сделает кто-нибудь другой.

– Не было у меня таких мыслей! – возмутилась она. – К тому же я никого и не знаю, кроме тебя. – При этих словах ей вспомнился мистер Прентисс.

Надев купальный халат, Марджи туго подпоясалась. Фрэнки расслабился, зная, что больше от него ничего не потребуется. Но в глубине души он застыдился этого чувства облегчения и попытался загладить вину.

– Я заметил, – сказал он, – что одежда стала сидеть на тебе лучше.

– Да, – согласилась она и с беззастенчивой гордостью добавила: – Теперь я могу надеть самое дешевое платье из магазина, а выглядеть будет так, будто специально по мне сшито.

Тщеславие Марджи касалось не только одежды, оно уходило корнями глубже. Чувствуя, что стала очень женственной и привлекательной, она шагала по улицам с высоко поднятой головой.

Марджи была довольна жизнью: сытая и одетая, имела крышу над головой и выполняла свое женское предназначение. Она чувствовала, что большего хотеть не следует. Конечно, ей хотелось большего, но это были только мечты, а не то, за что она сейчас могла бы бороться. Она хотела любви и дружбы… Впрочем, Фрэнки, как умел, любил ее и, как умел, был ей другом. Может, думалось ей, это все, чего можно ожидать от супружеских отношений. Так или иначе, она, откровенно говоря, ощущала себя не вполне удовлетворенной физически. Кроме того, ей была нужна безопасность, ей был нужен собственный дом (из которого ее не попросят съехать и за который не поднимут арендную плату), ей хотелось уверенности в том, что пища будет всегда и что не придется говорить ребенку: «Ешь и радуйся, а то и этого не будет». Нет, думала Марджи, дети не должны благодарить судьбу ни за хлеб, ни за кров, ни за родительскую заботу: все это принадлежит им по праву.

Свои дни Марджи заполняла работой по дому и шитьем приданого для младенца. С особым удовольствием она стелила постель: теперь это стало для нее приятным ритуалом благодаря радостным мыслям, которые ее посещали. «Года через два, – думала она, – за мной везде будет ходить маленькая девочка. Глядя, как я расправляю простыни, она станет делать ручонками такие же движения, и я ни разу не скажу ей: „Уйди, ты мешаешь“, я скажу: „Вот умница!“»

Марджи хотелось знать, приходило ли когда-нибудь кому-нибудь в голову написать книгу о постели. Она бы написала, если бы была писательницей. В постели люди бывают зачаты, рождаются и умирают. Если у нас беда, мы лежим в постели и плачем, а если радость, то тоже лежим, но при этом улыбаемся в потолок, убрав под голову сцепленные замком руки. Когда приходишь в гости к подружке, доверительный разговор не клеится, пока не сядешь рядом с нею на ее кровать. На кровати девушка раскладывает наряд, в котором собирается идти на свою первую вечеринку, а потом и белое платье. Ночью перед свадьбой она лежит с мечтательной улыбкой, а мама входит к ней, садится рядом, и они разговаривают. («Моя, по крайней мере, попыталась», – отметила Марджи.) Мать сама словно бы опять становится девушкой и секретничает с дочерью, как с подругой.

Марджи хотелось поделиться с кем-нибудь этими своими мыслями, но было не с кем. Фрэнки назвал бы ее глупой, а Фло смутилась бы. Марджи подумала о том, чтобы написать Рини, но на бумагу ее размышления всегда ложились плохо.

«Когда девочка немного подрастет, – решила Марджи, – я смогу говорить с ней о таких вещах, и она поймет. Поймет, потому что она моя, она часть меня. Она должна быть на меня похожей. Будет нечестно, если малышка уродится в Мэлоунов, ведь родителям Фрэнки я не нравлюсь, а он сам не очень-то хочет ребенка».

Марджи всегда думала о своем малыше как о девочке. Она знала, что чаще всего женщины хотят мальчиков, и не удивлялась этому. Девочка – это, как говорится, «неходкий товар». У нее нет таких возможностей, как у мальчика. Ей не стать президентом и не заработать миллион долларов. Что она может сделать, кроме как выйти замуж? Работать, конечно, может, но где? На фабрике? Никогда. В конторе? Пожалуй. Наверное, лучшее для женщины – это быть учительницей.

«Некоторые учительницы, – рассуждала Марджи, – хорошие, а некоторые ужасные: ненавидят учеников, потому что не могут выйти замуж и иметь собственных ребятишек. Правда, бывают такие, которые детей любят – просто так или потому что хотели бы своих, но ни один мужчина… Мне нравилась учительница домоводства, а в учительницу естественных наук я даже была влюблена. Не помню, как ее звали, но помню все, что она говорила. А еще была англичанка мисс Григгинс: у той даже разбору предложения мудрено было научиться, потому что она была злая. Это она пошла к директору и нажаловалась, что Глэд (девочку звали Глэдис, а фамилию Марджи забыла) якобы плохо учится. Училась Глэдис хорошо. Англичанка цеплялась к ней из-за каблуков-шпилек и помады. Четырнадцатилетняя девчонка отваживалась на то, на что учительнице – взрослой женщине, при деньгах и не обязанной ни перед кем отчитываться – не хватало то ли смелости, то ли чувства. Может, моя дочка не захочет быть учительницей, а захочет выступать на сцене. Вот это хорошо бы! Я куплю ей балетные туфельки и, как только она начнет ходить, постараюсь найти деньги на уроки танцев. Вдруг из нее выйдет вторая Мэрилин Миллер?[44]44
  Мэрилин Миллер (Мэри Эллен Рейнолдс, 1898–1936) – танцовщица, певица и актриса, звезда Бродвея. Исполнительница главной роли, в частности, в мюзикле «Солнышко» (Sunny, 1925; Джером Керн, Оскар Хаммерштейн, Отто Харбах) и одноименном фильме (1930; Уильям Сейтер).


[Закрыть]»

«Я влюблен в тебя, Солнышко», – промурлыкала Марджи и продолжала рассуждать: «Да, у меня должна родиться именно девочка! С мальчиком я могу стать похожей на миссис Мэлоун или миссис Прентисс. Теперь я прекрасно понимаю, как это бывает. Фрэнки неласковый. Значит, я буду ждать нежности от сына и невольно воспитаю его так, что он станет считать меня лучшей женщиной на земле. Я начну ревновать его к девочкам, а потом и к жене: стану думать, будто он для нее слишком хорош, а она заманила его в свои сети. Нет, не хочу быть такой. Пусть у меня родится девочка».

Фрэнки обсудил положение со своим лучшим другом и новоиспеченным зятем.

– Вот ведь какое дело, Марти! Все у нас было хорошо, и вдруг на тебе!

– Ловушка природы, – объяснил Марти. – Если бы не такие происшествия, люди бы вымерли.

– Что ж, – вздохнул Фрэнки, – чему быть, того не миновать.

– А вообще так ли это плохо? Спроси меня сейчас, хочу ли я детей, – я конечно, скажу: «Нет, черт подери!» Но, когда они появятся, я к ним, наверное, привыкну. Мое мнение такое: все должно идти своим чередом.

– Верно, – согласился Фрэнки.

Марти продолжал философствовать:

– С другой стороны, для того чтобы населять землю, дураков достаточно. Парни поумнее других, такие как мы, могли бы и соскочить.

– Да уж. Если я не оставлю потомства, вряд ли мир чего-то потеряет.

– Говорят, – произнес Марти утешительным тоном, – что так со многими бывает: сначала парень не хочет ребенка, а когда он рождается, с ума по нему сходит.

– Да, видимо, так и выходит. Сейчас я не рад, – признался Фрэнки. – С другой стороны, у меня такое чувство, что я до смерти полюблю мальца.

– Это непременно, – подтвердил Марти. – Так природа делает из нас слабаков.

Фрэнки старался, как мог. Поскольку появилась необходимость экономить, он стал ограничивать себя в единственной роскоши – сигаретах. Если ему хотелось покурить, выжидал полчаса, а марку сменил на ту, которая стоила на пенни меньше за пачку. Когда с кем-то разговаривал, сдерживал естественное побуждение залезть в карман и спросить: «Вы курите?», – зато, когда угощали его, вместо привычного: «У меня свои», говорил: «А как же? Спасибо!» Так удавалось сэкономить несколько центов в неделю. Кидая монетки в дешевенькую свинью-копилку, на которой Марджи красным лаком для ногтей написала: «Малыш», Фрэнки говорил: «Этак он у нас в Нотр-Дам[45]45
  Частный католический университет в штате Индиана.


[Закрыть] соберется», а Марджи отвечала: «Я буду не я, если не отправлю ее в колледж».

Ну и вообще Фрэнки старался быть с женой любезным. Каждое утро, уходя на работу, говорил: «Смотри не поднимай одна ничего тяжелого, дождись меня». Хоть Марджи и не собиралась поднимать ничего тяжелого, забота мужа ее трогала, и она обещала ему не двигать мебель в его отсутствие.

Вынашивание ребенка, казалось, удовлетворяло все эмоциональные и физические потребности Марджи. От Фрэнки ей, видимо, ничего нужно не было. От этого он испытывал облегчение. Теперь он получал удовольствие от ее ласковых поползновений, так как знал, что за ними ничего не последует. Прогуливаясь, Фрэнки держал Марджи за руку, а ночью обнимал ее. Для него это были идеальные отношения: нежность без половой близости. Он бы хотел, чтобы так продолжалось как можно дольше.

Поскольку врач сказал, что при беременности полезно много ходить, по воскресеньям молодые супруги долго бродили по Хайленд-парку. Этой осенью воскресные прогулки доставляли Марджи небывалое удовольствие: она, как никогда, наслаждалась солнцем, ветром и прохладой, любовалась зеленой травкой и деревьями. Глубоко дыша, чувствовала, что чистый воздух, пахнущий землей, благотворен для неродившегося малыша.

До парка нужно было довольно долго идти узкими городскими улицами мимо газетных киосков и мелочных магазинчиков, возле которых праздно толпились парни. Когда живот Марджи подрос, Фрэнки приобрел привычку быстро обходить с нею скопления людей, беря ее за локоть. В силу своей, может быть излишней, мнительности она быстро заметила, что при их с Фрэнки приближении мужчины замолкают, бросают быстрый острый взгляд на нее, понимающий – на него, а потом как ни в чем не бывало устремляют взгляд на небо и начинают насвистывать популярную песенку. В такие моменты Фрэнки крепче сжимал локоть жены и выпускал только тогда, когда киоск оставался далеко позади.

Всякие бездельники Марджи не беспокоили. Она знала: люди такие, какие есть, и с этим ничего не поделаешь. Несколько лет назад Фрэнки точно так же околачивался с приятелями возле магазинчика после воскресной мессы. Может, сам он и не отпускал гадких замечаний вслед проходящим мимо беременным женщинам, но его приятели это точно делали, а он слушал. Вот почему сейчас ему было стыдно. Он прекрасно представлял себе, что говорят и что думают эти парни.

Марджи хотелось бы, чтобы ее муж принадлежал к тем людям, которых ничьи слова не беспокоят. Но он беспокоился, и в этом было все дело. Ее удовольствие от прогулок не стоило того смущения, которое, как она знала, его мучило. Поэтому на девятом месяце она сказала ему, что ей уже тяжеловато ходить.

Марджи не могла не почувствовать укола обиды, когда увидела, какое облегчение Фрэнки испытал, хоть для виду и призвал ее непременно продолжать полезные прогулки.