Читать книгу "Завтра будет лучше"

Глава 26

Было субботнее утро. Фрэнки, как обычно, нервничал, боясь опоздать на работу. Марджи наряжалась для поездки в Нью-Йорк: к одиннадцати часам она обещала явиться в мэрию, чтобы присутствовать в качестве свидетельницы на бракосочетании Рини и Сэла. Как об особом одолжении она просила Фрэнки уйти из конторы на час пораньше (в субботу и так полагалось работать только полдня) и выступить свидетелем, но он наотрез отказался. Дело было не только в том, объяснил он Марджи, что ему не хотелось отпрашиваться у начальства, но и в том, что он не одобрял союз «макаронника» с «такой девушкой». Говоря «такая девушка», он намекал на беременность Рини.

– Конечно, это ужасно, – согласилась Марджи, – ведь она уже на седьмом месяце. И все-таки было бы еще ужаснее, если бы он так и не женился на ней. Поэтому, я думаю, мы должны ее поддержать: постараться сделать так, чтобы все выглядело нормально. Пусть ему не кажется, будто он делает ей одолжение.

– Он действительно делает ей одолжение, – заявил Фрэнки. – Ей повезло. Иначе не скажешь.

– Ему тоже.

– Он тюфяк.

– Мужчина как будто бы никогда ни в чем не виноват. Все бесчестие достается женщине.

– Некоторые женщины слишком распущенны, чтобы чувствовать себя обесчещенными.

– И все-таки Рини – хорошая девушка, – сказала Марджи.

– Ха!

– Разве она виновата, что так сильно его полюбила, а их родители были против того, чтобы они поженились?

– Они запросто могли пожениться, никого не спрашивая.

– У них не хватило духу.

– Зато для кое-чего другого хватило.

– Ну и что? Да, такое бывает. Когда люди сходятся друг с другом, неудивительно…

– Ребенок родится через три месяца после свадьбы! Потом бедняге всю жизнь с этим жить!

– Если все вокруг станут рассуждать, как ты, тогда, конечно, первое время будет тяжело. Пойдут разговоры. Да и то сам малыш ничего не поймет. А через годик Рини и Сэл переедут с ним в Джерси или еще куда-нибудь. Когда ребенку исполнится лет пять, кто вспомнит, через сколько месяцев после свадьбы он родился? Кому будет до этого дело? Об этом будут знать только те люди, которым полагается его любить и оберегать. Только родственники с обеих сторон будут вспоминать эту историю во время ссор.

– А ты, как я погляжу, хорошо изучила этот вопрос. Удивительно, что сама не устроила свою семейную жизнь таким образом.

– Не было возможности.

– Возможности? – взвизгнул Фрэнки.

– Мне никогда не приходилось бороться с искушением, – сказала Марджи, понимая, что играет с огнем, – ведь я никогда не была такой симпатичной и такой живой, как Рини.

– Хорошо, что тебе подвернулся именно я, – сказал Фрэнки почти саркастически.

– Каждый день благодарю за это мою счастливую звезду, – сказала Марджи почти горько.

– Если бы я не знал… что я у тебя первый, я мог бы подумать, что ты такая же, как твоя подружка.

Марджи захотелось сказать: «Не беспокойся, не было рядом со мной ни одного мужчины, из-за которого я могла бы потерять голову», но вместо этого ответила:

– Полагаю, это комплимент?

– Ах, Марджи, перестань, ладно? А то я точно опоздаю на работу.

– Деньги есть?

Вместо ответа позвенев монетками в кармане, Фрэнки направился к двери.

– Ты кое-что забыл.

– Что? – Он оглядел комнату.

– Поцеловать меня.

– Ох, Марджи! – простонал Фрэнки нервозно и чмокнул жену в щеку.

Она задержала его:

– Нам с тобой так повезло, Фрэнки! Мы одной веры, мы молоды, у тебя есть работа, у нас прекрасный дом и столько всего впереди… и… Ну теперь иди, а то и правда опоздаешь, – с этими словами Марджи вытолкала его за дверь.

Фрэнки испытал облегчение оттого, что ему удалось относительно легко отказаться от присутствия на свадьбе и избежать ссоры, которая могла бы быть очень неприятной. Захотев вознаградить Марджи, он сказал:

– Подожди меня сегодня в Нью-Йорке возле мэрии. После работы я подъеду, и мы пообедаем в «Чайлдсе». Идет?

– Идет. Ох, Фрэнки, я так хочу тебя любить!

Накануне Марджи сказала: «Я так люблю тебя!» – но Фрэнки не заметил перемены.

Сальваторе снял шляпу с колодки, заглянул внутрь, снова перевернул и, одобрительно кивнув, сделал вмятинку посередине.

– Нормально, босс? – спросил чистильщик.

Сэл колечком соединил большой и средний пальцы, смуглый парень широко улыбнулся.

– Я старался! По случаю вашей свадьбы!

Сэл уселся в кресло. Старший чистильщик обуви поблагодарил клиента за чаевые и подошел к своему начальнику, чтобы заняться его туфлями. В этот момент с улицы прибежал третий парнишка, держа в вытянутой руке свежевыглаженный костюм на проволочной вешалке.

– Готово, босс, – сказал мальчик, тяжело дыша.

Сэл кивком поблагодарил его, и он повесил костюм за шторку в глубине лавки. Скучающим, но зорким глазом профессионала Сэл проследил за тем, как чистильщик плюхнул порцию едко пахнущего крема на остроносые светло-коричневые броги. Потом поднял глаза и задом наперед прочитал надпись на витрине своей конурки: «Салон первоклассной чистки обуви и шляп». Ниже маленькими буквами было написано: «С. Де Муччьо, собств.»

Это «собств.» означало, что Сэл является владельцем бизнеса. Правда, за вычетом жалованья трем мальчишкам, стоимости материалов и арендной платы его доходы не превышали того, что получает клерк или фабричный рабочий. Преимущество было в том, что он никому не подчинялся, был сам себе хозяином, а это дорогого стоило.

Через туфли ноги ощущали тепло от трения. Сэл посмотрел на склоненную голову мальчика и удовлетворенно отметил про себя, что тот трудится на славу: задники полирует так же тщательно, как носки.

Раньше Сэл сам чистил обувь в парикмахерской при отеле, а еще раньше постигал это ремесло на бруклинских улицах. Он сумел открыть свое дело, потому что был честолюбив и старался полировать ботинки лучше, чем другие мальчишки. Теперь у него появились собственные подмастерья, и он научил их при помощи нескольких приемчиков добиваться того особенного блеска, который ценили его клиенты.

«Американский путь! – думал Сальваторе, рожденный в Америке иммигрантами из Италии. – Делай свое дело чуть лучше других, и добьешься успеха».

– Ну все, босс, – сказал мальчик, расправляя подвернутые брюки хозяина.

Сэл встал и ободряюще улыбнулся встревоженному парнишке. Тому было всего семнадцать, он тоже вырос в иммигрантской семье и тоже мечтал стать успешным американцем, считая, что для этого нужно во всем копировать начальника. Но Сальваторе знал: подражания недостаточно, – и часто говорил ребятам: «Не пытайтесь быть как я. Пытайтесь быть лучше. Тогда выбьетесь в люди».

Сэлу захотелось ласково потрепать мальчика по голове, но он подавил в себе этот импульс, подумав: «Еще решит, что я чертова фея». Вместо этого он в шутку махнул кулаком, как будто ему вздумалось ударить парнишку в челюсть. Тот с улыбкой увернулся, поняв этот жест правильно.

Надевая за шторкой свежевыглаженный костюм, Сэл отметил про себя: «Забавно, как люди разных национальностей тяготеют к разным ремеслам, и до чего по-разному они начинают карьеру. Например, еврейский мальчишка купит что-нибудь по дешевке и выгодно перепродаст: возьмет в пекарне крендельки по центу и сбудет в парке по два. Немчик станет продавать то, что смастерил сам: приготовит лимонад и принесет его на стадион или наделает вертушек из обоев. Греки сначала крутятся на задворках ресторанов, чтобы при случае доставить кофе в какую-нибудь контору. Потом их допускают до мытья посуды, ну а потом и до стряпни. Американские мальчишки продают газеты. Им нравится чувствовать себя в гуще событий, выкрикивать заголовки и ловко протягивать сложенные номера, одновременно беря деньги. Ну а ирландцы?»

Ирландцы ставили Сэла в тупик. Казалось, они никогда не работали. Только вечно ругались друг с другом и с другими мальчишками. Доказывали, что то-то и то-то правда или, наоборот, вранье. «Поэтому из них получаются хорошие политики», – решил Сэл.

Размышления об ирландцах напомнили ему о Рини – ирландке наполовину. Отец ее был сыном иммигрантов из Ирландии, а мать – американской немкой во втором поколении. В характере Рини – беспечном, безрассудном, рисковом – ощущалось больше ирландского, чем немецкого.

До нее Сэл встречался с другими девушками, которые, как и он сам, происходили из итальянских семей. Но влюбился он в Рини – сплошь американку, модную, эффектную. Только вот жениться на ней ему не очень-то хотелось. Она превосходно годилась для танцев и для «обжималок», но для роли жены…

В мечтах подруга жизни представлялась Сэлу красавицей, которая была бы страстной только с ним, а вообще являла бы собой образец чистоты сердца, ума и души. Однако он отдавал себе отчет в том, что это лишь туманный идеал: в действительности таких девушек не бывает. А Рини всем хороша. Кстати, она, может быть, тоже когда-то мечтала об идеальном муже – не о макароннике, который зарабатывает чисткой чужих ботинок.

Сам не зная почему, Сэл тянул с женитьбой. Вероятно, боялся, что этот шаг положит конец его молодости, что начнутся разочаровывающие серые будни. Он бы предпочел, чтобы все оставалось как раньше: влюбленность, свидания, украдкой выкроенные часы страсти, а в остальное время – полная свобода. Откладывая свадьбу, Сэл прикрывался родителями. Конечно, они воспитали его католиком и хотели, чтобы он женился на католичке. И грош цена была бы их религиозности, если бы они смогли через это легко переступить. Но как люди скромные, мать и отец позволили бы уговорить себя. Сэла они уважали и даже побаивались. Он был американец, совершеннолетний, независимый. Он мог жениться на ком пожелает и когда пожелает. Родители бы не стали препятствовать. Как он прекрасно знал, они были до смерти благодарны ему за то, что он от них не съезжает.

Четыре сестры Сальваторе родились еще в Италии. Три жили там до сих пор: они успели выйти замуж и нарожать детей до того, как родители уплыли в Америку (мать тогда была беременна Сэлом). Четвертая сестра вышла за американца итальянского происхождения и уехала с ним в Калифорнию. Сэл остался у стариков один. Как бы он ни поступил, они бы со всем согласились.

Ему нравилось, что родители смотрят на него, американца и бизнесмена, снизу вверх. «Вообще-то, – думал он, – они ни на кого так смотреть не должны. Ведь у них у самих есть какое-никакое собственное дело».

Родители Сэла поставляли владельцам новых домов готовые газоны. За несколько долларов в год Паскуале, отец, «арендовал» траву на пустующих участках Озон-парка. Они с женой выдергивали сорняки, подсеивали новые семена, стригли газон – в общем, ухаживали за ним, чтобы он стал ровным, густым и зеленым. Потом его резали на квадратики два на два фута, два дюйма глубиной. Паскуале выкладывал их встык, как ковер, на голой земле покупателя, поливал, выравнивал, и оп-ля! Получался новый газон – всего по двадцать центов за квадратный фут. В родительском окне тоже была табличка: «Де Муччьо, газоны на заказ».

Сэл предстал перед своими тремя мальчишками в свежевычищенной шляпе, свежевыглаженном костюме с белой гвоздикой в петлице, в сияющих туфлях. Ребята, выстроившись в ряд, воззрились на него с благоговением.

– Ну как я? Гожусь?

– Вы прямо как Валентино, – сказал чистильщик шляп. – Только у того рожа постная, а у вас нет.

Кто-то шумно подергал снаружи дверную ручку. Разгневанный клиент заглянул в лавку через оконце в двери.

– Это еще что за новости? – спросил Сэл. – Запираться среди бела дня? Вы что – объявили забастовку?

– Да, на пять минут, – ответил старший чистильщик обуви. – Чтобы пожелать вам счастливой женитьбы.

Они с чистильщиком шляп с двух сторон подтолкнули младшего мальчика, стоявшего в середине. Тот достал некий предмет, который прятал за спиной, и протянул его Сэлу.

– Вам и вашей невесте. От нас.

Сэл взял подарок – печатное изображение Везувия в рамке. Картинка стоила, наверное, не больше четверти доллара, но за вычурную рамку, крашенную под золото, мальчики отдали, наверное, доллара три. Сэлу пришлось пару раз кашлянуть, прежде чем он смог произнести:

– Ах вы дурачье! Вот, значит, как вы сорите деньгами, которые я вам плачу! На досуге подумаю, не урезать ли вам всем жалованье на двадцать процентов.

Мальчишки с улыбкой переглянулись: они поняли, что босс ужасно растроган их подарком. Сэл открыл дверь, впуская нетерпеливого клиента, а своим работникам сказал на прощанье:

– Ну, как говорят ирландцы, возлюби вас Бог!

Направляясь к зданию мэрии, он подумал: «Мне повезло. Она меня любит. Американская девушка любит меня, простого макаронника. Как она, наверное, испугалась, кода поняла, что у нее будет ребенок! Конечно же, он мой. Ведь я был у нее первый. Но даже если она и напугалась, то мне виду не показала. Она доверяет мне. Она знала, что я поступлю правильно. И я постараюсь все для нее делать так хорошо, как только сумею, чтобы она никогда не пожалела».

Сэл, Рини и Марджи шли по одному из коридоров мэрии. Был день получки, до конца работы оставалось уже недолго. Клерки расхаживали по зданию со своими конвертами, раздавая сослуживцам взятые в долг четвертушки и десятицентовики. Какая-то девушка стояла у конторки нотариуса: заверяла бумагу. Сама она в мэрии не работала, а только пришла подавать заявление о приеме на гражданскую службу. Человек за стойкой, держа наготове штемпель, изучал документ. Его рука как будто бы случайно легла на девушкину руку, вцепившуюся в край конторки. Прикосновение было ему приятно, и поэтому он нарочно читал очень медленно, время от времени отрываясь, чтобы, глядя девушке прямо в лицо, задать какой-нибудь вопрос. Она отвечала робко, опустив глаза. Ей не нравилось, что чужая рука касается ее руки, но она не высвобождалась. Боясь, как бы чиновник к чему-нибудь не придрался.

По коридору торопливо прошагал другой служащий.

– Эй! – окликнул его Сэл. – Пять минут найдется?

– Смотря для чего, – ответил клерк уклончиво.

– Будешь моим свидетелем на росписи?

– Ну…

– Плачу доллар, – сказал Сэл.

– Рад помочь, – согласился клерк.

– По рукам!

– И спасибо вам, – прибавила Рини.

Они пошли по коридору маленькой процессией: впереди жених и невеста, рука об руку, сзади, тоже рука об руку, Марджи и клерк. Трое мужчин, шедших навстречу, заметили живот Рини. Пройдя мимо, они остановились, один что-то прошептал двум другим, те заулыбались. Рини, уязвленная и рассерженная, бросила им через плечо:

– В чем дело? Никогда раньше куклу не видели?

– Перестань, Джек, – сказал свидетель остряку.

Он и двое его товарищей смутились, опустили глаза и зашагали прочь, спрятав руки в карманы.

Гражданская церемония прошла быстро и буднично. После того как все обменялись рукопожатиями, Сэл протянул свидетелю обещанный доллар, но тот сунул ему банкноту обратно:

– Забудь. Все, что мне нужно, – поцелуй невесты.

Рини покорно подставила щеку, клерк слегка дотронулся до нее губами, а потом привлек обоих молодоженов к себе и обнял.

– Послушайте, – сказал он. – Вы всего этого всерьез не воспринимайте. Я сам человек семейный, мы с женой тоже в последний момент расписались. Вы, главное, запомните: это никого не касается. Не берите в голову! Счастливо! – И он ушел.

– Какой милый человек! – сказала Марджи.

– Дать бы ему в рожу! Никто не просил его совать нос в наше дело, – буркнул Сэл, глубоко тронутый сочувствием и пониманием, которое проявил по отношению к ним с Рини их свидетель.

Девушка у стойки наконец-то получила свою печать и теперь вносила плату – двадцать пять центов. «Хорошо бы, чтобы она устроилась, куда хочет», – подумала Марджи, хотя это было не ее дело.

Выйдя из здания, Рини принялась оглядываться.

– Мама не пришла, – прошептала она подруге. – Жаль. Для меня это было бы важно.

– Она скоро смягчится, – тихонько ответила Марджи. – К тому же родителей Сэла тоже нету.

– Они не знают, а моя знает. Встреча с ними мне еще предстоит, – сказала Рини и содрогнулась.

Молодожены попрощались с Марджи на крыльце. Фрэнки уже ждал ее. Он быстро спрятался за колонну, чтобы Сэл и Рини его не увидели.

– Я желаю тебе всего самого доброго, и ты это знаешь, – сказала Марджи, обнимая и целуя Рини.

Та прижалась к ней, прошептав:

– Спасибо, что была такой хорошей подругой.

– Ну хватит уже! – вмешался Сэл. – Не на похоронах.

– Тебе тоже удачи, Сэл. – Марджи протянула ему руку.

– Вообще-то жениху полагается поцелуй от подружки невесты, – возразил он.

Она по-светски чмокнула его в щеку, но его это не удовлетворило.

– Нет, так не годится. Давай как полагается, – сказал он и, схватив ее за обе руки, медленно и с силой поцеловал в губы.

«Ничего себе! – подумала Марджи. – Наверное, это чудесно, когда между мужчиной и женщиной страсть».

Сэл привез невесту в свой дом в Озон-парке. Они вошли в кухню, и он быстро объявил родителям по-итальянски, что женился. Отец и мать молча переглянулись. Американские привычки красавца сына до сих пор ставили их в тупик, но возразить они не решились, хотя предпочли бы получить в качестве невестки темноглазую итальянку, которая знала бы их обычаи.

Мать, сухощавая, горестного вида женщина, кивнув, сказала Сэлу на итальянском, что обед готов, и достала из духовки большой помидорный пирог, на поверхности которого пузырилось горячее оливковое масло. По кухне распространился чудесный запах расплавленного сыра, острого перца, томатов, специй и свежевыпеченного хлеба. Мать переложила пирог на деревянную доску и поставила на стол, тоже деревянный, без скатерти. Старик откупорил бутылку молодого домашнего вина и наполнил четыре бокала.

– Salute![40]40
  За здоровье! (ит.)


[Закрыть] – сказал он.

Выпив, мать пригласила всех сесть, а сама не села: нужно было сначала разрезать пирог. Прежде чем опуститься на стул, который Сэл выдвинул для нее, как в ресторане, Рини посмотрела на свекровь и произнесла:

– Я хочу сказать, что постараюсь не доставить вам проблем. – Она подождала. Все молчали. Тогда она спросила Сэла: – Они меня поняли?

– Да. Они понимают по-английски, только не говорят.

Наконец мать, глядя на сына, выдала шумную итальянскую тираду, а по окончании этой маленькой страстной речи сложила руки и уставилась на Рини.

– О'кей, mamma mia, – ответил Сэл с неожиданной нежностью.

– Что она сказала? – спросила Рини. – Чтобы твоя невеста убиралась к черту?

– Мама говорит, чтобы я тебя разул, потому что твои лодыжки отекают.

Он опустился на колени и стащил с нее лодочки.

Глава 27

Из открытки, сообщающей о рождении малыша, Марджи с радостью узнала, что у Рини мальчик. Слова Фрэнки о позоре, который якобы будет всю жизнь сопровождать ребенка, зачатого вне брака, запали Марджи в душу глубже, чем казалось. «Девочке, – рассуждала она, – кто-нибудь мог бы сказать: „Смотри не вырасти как мамаша“. Мальчику никто такого не скажет, а если и скажет, его это так не заденет, как задело бы девочку».

На оборотной стороне открытки было написано, что новорожденный похож на Сэла, и его тоже окрестят Сальваторе, но звать будут Торри, чтобы не путать с отцом. В постскриптуме Рини приписала: «Родители Сэла без ума от малыша».

Марджи сразу же отправилась покупать шерсть, чтобы связать крючком пинеточки для младенца. Витрина магазина пестрела покрывалами, детскими платьицами, чехлами для кресел и другими образцами вышивального и вязального искусства. При покупке материалов инструкции по рукоделию давались бесплатно. Марджи села на высокий стул, и хозяйка показала ей новый способ вязания крючком.

Магазин представлял собой настоящий женский рай: здесь было все, что только может понадобиться для единственной доступной большинству женщин формы творчества. Общительная хозяйка рассказала Марджи о том, как занялась этим бизнесом.

У нее всегда был талант к рукоделию. Однажды, десять лет назад, она сама придумала четыре новых вязальных стежка и выиграла приз – сто долларов (в качестве доказательства Марджи была предъявлена пожелтевшая фотография, вырезанная из дамского журнала). Арендовав на эти деньги лавочку, женщина накупила товара в кредит и не успела оглянуться, как стала хозяйкой собственного дела.

Эта история показалась Марджи чудесной. От отца она унаследовала веру в Американскую Мечту, правда, в меньшем масштабе: что каждый мальчишка из бедной семьи имеет шанс стать президентом, она не думала, зато надеялась, что любой человек может быть хозяином в своем доме и работать сам на себя. Склонившись над вязанием, она замечталась о собственном магазине – не товаров для рукоделия (этого ей было не потянуть), а чего-нибудь попроще, например конфет. Арендовав лавочку поближе к школе, она продавала бы детям только добротные сладости за один пенни и прочные недорогие игрушки.

Чтобы преподнести новорожденному пинетки, Марджи лично явилась в Озон-парк, за два дня сообщив о своем визите однопенсовой открыткой. Рини провела подругу в комнату, где они жили втроем: она, Сэл и малыш. Вся меблировка спальни состояла из железной кровати с тонким матрасом, стула и комода. Кровать, изначально белая, была перекрашена в ярко-розовый. Рини дополнила обстановку своим небогатым имуществом: на постели лежало сатиновое покрывало лавандового цвета с золотистым кантом, а на комоде стоял пупс в юбочке из перьев – год назад Сэл выиграл эту куклу для Рини на пляже Рокэуэй. На гвоздике висел другой его трофей – инкрустированная слюдой белая трость с пухлой кисточкой, полученная в награду за мастерское сбивание молочных бутылок в парке «Пэлисейдс». За раму позеленевшего зеркала над комодом были заткнуты моментальные снимки Рини и Сэла в отчаянно неформальных позах: криво поставленные ноги, натянутые улыбки. На стене Марджи заметила изображение Везувия, а еще, прямо над кроватью, большую литографию Святейшего Сердца в вычурной золотой рамке. Сердце, очень красное, было перехвачено терновым венцом и пронзено кинжалом, с которого стекали три большие капли крови. Марджи эта картинка не пугала: в детстве она носила такую же, только маленькую, на цепочке во фланелевом чехольчике. А Рини до сих пор было непривычно.

– Когда Сэл в первый раз привел меня сюда, – сказала она гостье, – я хотела, чтобы он перенес меня через порог. Ну, знаешь, как в кино. А он сказал, что я слишком тяжелая… Ну вот вхожу я, значит, и мне сразу бросается в глаза эта картина. Я испугалась крови, и Торри толкнулся внутри меня. Правда, тогда я еще не знала, что там Торри… В общем, я не суеверная и обычно не слушаю всяких глупостей про детей, отмеченных до рождения, и все-таки я решила, что осторожность не повредит. Последние месяцы, пока я его носила, я старалась не глядеть на эту картину, а потом, когда он родился и мне дали его в руки, – ты сейчас упадешь! – не знаю, что на меня нашло, но я заглянула ему под рубашонку, чтобы проверить, нет ли на груди трех красных пятнышек. Это было для меня как подарок, что малыш целенький и здоровенький: ни заячьей губы, ни шестого пальца на ногах – ничего такого.

– Бог с тобой! – сказала Марджи. – Почему бы ему не быть здоровеньким?

– Не знаю, – ответила Рини. – Только я написала матери, чтобы она выслала мне на этот адрес мои вещи, и она выслала. А за неделю до рождения Торри я получила от нее письмо. Она писала, что я буду наказана за то, что, видишь ли, не была хорошей девушкой: не отдавала ей всю получку, гуляла допоздна, заставляла ее беспокоиться, забеременела до свадьбы… И я действительно боялась, как бы из-за всего этого с малышом чего-нибудь не случилось.

– Твоя мама меня удивляет, – сказала Марджи. – Она же вроде была такая понимающая…

– Ну а я не удивляюсь. Если бы у меня самой родилась девочка, а потом она бы выросла и стала так себя вести, как я, это бы, наверное, меня убило. С другой стороны, если бы я знала, что она по кому-то с ума сходит, я бы постаралась посмотреть на все ее глазами и не стала бы запрещать ей выйти замуж, какой бы веры и национальности парень ни был.

– А ребенка твоя мама уже видела?

– Нет, она меня не навещает. Даже в больницу не пришла. О себе, правда, иногда дает знать. Работает по-прежнему в закусочной на колесах, а с квартиры съехала. Живет в комнатушке возле работы.

– Знаешь, что бы я сделала на твоем месте? – сказала Марджи.

– Что?

– В один прекрасный день, когда у нее будет выходной, пришла бы к ней с малышом и сказала бы: «На вот, мама, возьми своего первого внука».

– Она схватит меня за ухо и вышвырнет!

– Не вышвырнет! Она тебе обрадуется! Должна обрадоваться, ведь она стареет, – констатировала Марджи с неосознанной жестокостью, – а кроме тебя у нее никого нет.

– Ты права, – согласилась Рини. – Как-нибудь я принесу ей малыша.

Когда Марджи собралась уходить, подруга попросила ее задержаться еще ненадолго, чтобы познакомиться с отцом Беллини. Рини готовилась принять католицизм и очень хвалила этого патера:

– Он совсем не такой, каким представляешь себе священника. Ведет себя как обычный человек и современно обо всем рассуждает. Он вырос в этом квартале, все здесь его любят. Говорят, он когда-то сох по одной девушке, а она вышла замуж за другого, и тогда он решил стать священником.

Марджи улыбнулась.

– Что тут смешного? – последовал требовательный вопрос.

– Ох, Рини, про всех священников, которые нравятся людям, рассказывают такие истории.

– Про него точно не врут. Сэл знал ту девушку: в детстве он был у нее на побегушках.

– Даже если это правда, что с того?

– Удивительно, что человек, который принял сан, когда-то кого-то любил.

– Ничего удивительного. В священники берут только нормальных людей. Всю любовь, которую они могли бы испытывать к жене и детям, они отдают Церкви и прихожанам.

Когда отец Беллини пришел и его представили Марджи, она невольно отметила про себя, что он действительно особенный. Во-первых, он был лысый, а все священники, которых она знала, лысыми не были. Во-вторых, он был итальянец, а Марджи считала, что все священники ирландцы, на том простом основании, что все священники, которых она знала, были ирландцами.

Отец Беллини принес для своей будущей прихожанки литературу: книжку о жизни Цветочка[41]41
  Иисусов Цветочек – прозвище Терезы из Лизье (1873–1897), католической монахини, причисленной к лику святых.


[Закрыть] и номер популярного журнала. Называя Рини Айрини, он призвал ее беречь себя и не приниматься слишком рьяно за домашние дела, прежде чем она успеет восстановить силы после родов. Сказав, что ребенок очень смышленый для своих трех недель, отец Беллини приколол к распашонке малыша блестящую медальку с голубым бантиком.

Выйдя из квартиры и спустившись по лестнице, Марджи с улицы услышала, как священник спрашивает Рини по катехизису. Голос у него был очень приятный.

– Кто создал мир? – спросил он.

– Мир создал Бог.

– Кто есть Бог?

Возвращаясь домой лонг-айлендским поездом, Марджи была спокойна. Она знала, что у подруги все будет хорошо.