Читать книгу "Часть Европы. История Российского государства. От истоков до монгольского нашествия (адаптирована под iPad)"

Как одевались, чем питались

Как одевались князья и бояре, хорошо известно. Сохранились словесные описания, изображения на иконах, фресках и миниатюрах, даже фрагменты тканей из саркофагов. Но какую одежду носила основная масса древнерусского населения, мы знаем весьма приблизительно.

Издавна на Руси – в домашних условиях и в основном для собственного потребления – делали ткани из льна и конопли (этим занимались женщины), а также валяли сукно из шерсти (мужская работа). Со временем в городах появились профессиональные ткачи и портные разнообразной специализации. В новгородских писцовых и лавочных книгах упоминаются льняники, холщевники, суконники, кафтанники, сарафанники, сермяжники, телогрейники, армячники, рубашечники и так далее.

Летом мужское население низших классов носило короткие рубахи и штаны (то и другое из льна); зимой – очевидно, поверх летнего платья – надевали шерстяную одежду: мятелию (род плаща) или коч (нечто пальтообразное).

^{Крестьянин и крестьянка. И.Сакуров}

Простолюдинки тоже ходили в льняных рубахах и шерстяных юбках-поневах, а на севере в сарафанах, платье без рукавов.

Очень хорошо было развито скорняжное ремесло, потому что шкур и меха хватало на всех, даже самых бедных. Кожухи делали из овчины, шубы – из медведя, волка, лисы, белки, куницы. Бобер и соболь считался мехом для богатых.

Шапки были фетровые и войлочные, зимой – из овчины и меха. Из женских головных уборов известны кика (жесткая повязка в форме венца) и парадный кокошник с высоким надлобьем. Женщины, конечно, повязывали голову и просто кусками материи – платками.

Обувь у горожан была по преимуществу кожаной (низкие башмаки назывались «черевами»), крестьяне же плели лапти из лыка.

Вот, собственно, и всё, что можно рассказать об одежде простонародья.

Людей с положением можно было издали узнать по контуру наряда: они носили платье с длинными полами, подчеркивавшими солидность движений, и длинными рукавами, говорившими о том, что их обладателю не приходится зарабатывать на жизнь руками.

На миниатюре из «Изборника» одиннадцатого века изображен великий князь Святослав Ярославич с семьей.

^{Великий князь Святослав Ярославич с семьей. «Изборник» (XI в.)}

Государь в кафтане с красной оторочкой; сверху накинута княжеская мантия-корзно с золотой каймой и рубиновой пряжкой. На голове – княжеская шапка с меховой оторочкой (у сыновей шапки попроще, синего сукна или шелка, с отворотами). Княгиня в красном платье, под которым еще одно с облегающими рукавами, по талии – широкий златотканый пояс, голову прикрывает затейливо повязанная шаль.

Из какой материи сшита одежда, определялось социальным положением и состоятельностью. Дорого стоило крашеное сукно, ввозимое западноевропейскими купцами. Высоко ценился шелк, поступавший из Византии. Оттуда же доставляли тонкую набивную камку, узорчатые ткани, парчу.

Сапоги и башмаки делали из тонкого сафьяна – красного, желтого или зеленого.

^{Князь с сыновьями. Роспись Грановитой палаты}

Свидетельством высокого положения были аксессуары из драгоценных металлов и камней: серебряные, золотые или жемчужные пряжки, аграфы, пояса. Княгини и боярыни украшали венец, кокошник или кику самоцветами, носили височные подвески, серьги, кольца и браслеты. Ожерелья иногда составлялись из образков или чужеземных монет.

В предмонгольскую эпоху русские не только лучше одевались, чем в последующие столетия, но и сытнее питались. Голод, вызванный неурожаем, случался раз в 10–15 лет, но, как уже говорилось, редко достигал катастрофических размеров. Русь еще не превратилась в преимущественно зерновую страну, какой стала впоследствии. Если не уродился хлеб, выручали охота и рыболовство.

Но хлеб уже стал главным компонентом повседневного рациона. На юге его пекли из пшеничной муки, на севере – из кислого ржаного теста (кажется, это единственный продукт древнерусской кухни, сохранившийся до нашего времени).

^{Клад золотых височных колец – изделий киевских мастеров XII–XIII веков}

При незначительном развитии скотоводства мясо на стол к простым людям все же попадало чаще, чем в московские времена. Ели говядину, свинину и баранину, а в скудные времена и конину. Рацион дополняла охотничья добыча: оленина, зайчатина, кабанятина, медвежатина, лесная и болотная птица. Ели голубей и журавлей. И, конечно, разводили кур, уток, гусей.

Из мяса умели делать тушенку и солонину. Рыбу солили и вялили.

Умели делать масло – животное, из молока, и растительное, из конопляного и льняного семени (подсолнечник попадет в Европу только в XVI веке).

Повседневной пищей считалась каша – пшенная или овсяная.

В целом древнерусская кухня, как у всех северных народов, была незамысловатой и не слишком разнообразной. Большинство блюд, которые сегодня считаются национальными, еще не появились. Не было щей и борщей (да, кажется, и вообще супов); не было пирожков и пирогов с начинкой – во всяком случае, они еще не стали привычной, народной пищей. Зато уже существовало сдобное тесто, его пропитывали медом и маком. Были и блины, они же «млины» – от слова «молоть».

^{Пекарня. Житие Сергия Радонежского}

Поскольку сахар на Русь не попадал, сласти готовились на основе фруктового и ягодного сиропа или меда.

Мед являлся одним из самых важных продуктов русского стола, и вовсе не из-за своей сладости. Как и германские народы, древние славяне делали на его основе хмельные напитки, без которых не обходилось ни одно застолье.

Хоть князю Владимиру и приписывают слова о том, что веселие Руси есть питие, проблемы алкоголизма в ту эпоху, кажется, еще не существовало. Крепких напитков не было, потому что не умели гнать спирт. Вино тоже не курили. Оно использовалось в церковных обрядах и могло подаваться на княжеском или боярском пиру, но считалось деликатесом. Вино ввозили из Византии или Европы, в небольших количествах.

Люди попроще употребляли два вида напитков: квасы и меды. Еще упоминается олуй – очевидно, нечто вроде пива.

Квас делали из ржаного хлеба слегка хмельным или безалкогольным. «Питной мед» был крепче, им можно было напиться допьяна.

Технология изготовления меда («медового вина») всё время совершенствовалась. В забродившее сырье с прибавлением воды, ягодного сока и разных других примесей засыпали хмель. Бочку могли на несколько лет зарыть в землю, и тогда напиток получался выдержанным. Рецептов древнерусского меда не сохранилось (самые ранние датируются семнадцатым веком), поэтому неизвестно, сколько в нем было градусов, однако, видимо, не слишком много. Уж во всяком случае меньше, чем в водке, которая на Руси появится только лет триста спустя и породит пьянство – не без участия государства, заинтересованного в доходах от винной торговли.

Вот какой была Русь во времена, когда она целиком принадлежала к европейской цивилизационной зоне: более зажиточной, свободной и образованной, чем в следующую эпоху. Но при этом Древнюю Русь можно назвать «неудавшимся государством» – к тринадцатому столетию в силу внутренних причин оно почти распалось, а при столкновении с серьезной внешней силой рухнуло окончательно.

Вместо заключения. Могла ли Русь остаться Европой?

Альтернативная история – жанр совершенно не научный, но в то же время и не бессмысленный. Этот аналитический метод позволяет развеять некоторые устойчивые заблуждения и правильнее оценить значение исторических событий.

Часто задают вопрос: как сложилась бы судьба российского государства, если бы оно устояло под ударом Чингизидов, как прежде устояло под натиском половцев?

Что было бы, если бы во время нашествия на великокняжеском престоле оказался выдающийся лидер вроде Мономаха, который сумел бы объединить всю страну для отпора?

Или, допустим, столкновения вообще бы не произошло, потому что Орда устремилась бы не на запад, а на юг, и Русь получила бы отсрочку, сумела бы преодолеть разобщенность и собраться с силами.

Каким сегодня было бы наше государство, если бы страна, впоследствии ставшая Россией, не оказалась в середине XIII века частью азиатской империи и сохранила бы свою изначально европейскую природу?

Вопросов здесь, собственно, два.

Первый: возможно ли было подобное развитие событий в принципе?

Второй: сильно ли отличалась бы гипотетическая «европейская» Россия от реальной «евроазиатской»?

На первый вопрос, пожалуй, придется ответить отрицательно.

Само географическое расположение страны, естественный ход ее внутренней эволюции и геополитическая ситуация с неизбежностью обрекали Русь на то, чтобы рано или поздно быть завоеванной той или иной азиатской державой.

К моменту монгольского нашествия центробежные тенденции еще даже не достигли своего апогея. В XIV веке, в низшей точке раздробленности, Русь стала бы еще более легкой добычей – к тому времени страна раскололась на двести пятьдесят маленьких феодальных государств, беспрестанно ссорившихся друг с другом.

Но даже если бы азиатская волна такой мощи ударила по Руси во времена ее единства, держава Рюриковичей вряд ли сохранилась бы. Предыдущий натиск с востока, половецкий, в 1060-е годы едва не сокрушил централизованное киевское государство, а ведь та орда была не столь уж многочисленна и не отличалась организованностью.

Думается, что всякая жестко структурированная военная империя (каковой не являлись ни печенеги, ни половцы), смяла и раздавила бы страну с невысокой плотностью населения, населенную землепашцами.

Войско Чингизидов, конечно, могло повернуть из заволжских степей на юг, в сторону арабских стран или Босфора, но это ведь было не последнее движение Востока на Запад. Будут и турки-османы, и грандиозное нашествие тюркских народов под предводительством Тамерлана. В этот период истории бурлящий азиатский котел то и дело исторгал новые клубы обжигающего пара. Не один так другой непременно захлестнул бы Русь, пограничную область европейской цивилизации. Даже Византийская империя, гораздо более сильная и развитая, в конце концов пала под натиском Востока. Та же участь постигла и все балканские царства. Натиск Азии на Европу продолжался до XVI века и остановился лишь у стен Вены.

Труднее ответить на второй вопрос: до какой степени иначе сложилась бы судьба русского мира, если бы он всё же каким-то чудом умудрился сохранить свою «европейскость».

Это вряд ли повлияло бы на общую последовательность этапов государственного развития. Распад раннефеодальной державы продолжался бы до тех пор, пока укрепление внутренних экономических связей не потребовало бы нового объединения на качественно другом уровне. И произошла бы эта централизация, вероятно, примерно в те же сроки – в пятнадцатом столетии, когда преодолели раздробленность Франция, Англия, Испания, сформировав первые европейские большие нации.

Такой же неизбежностью было бы и превращение России в империю, экспансия которой устремилась бы на восток. Этот вектор был не блажью правителей, а проявлением всеобщего закона, согласно которому всякое крепнущее государство стремится к расширению территорий. У России не было нужды искать новых земель по ту сторону океана. Совсем рядом на тысячи километров простирались богатые и малонаселенные области Урала, Сибири, Дальнего Востока. В эпоху «расширения» Азии промежуточное географическое расположение Руси было фактором негативным; в эпоху «расширения» Европы оно становилось плюсом. Вероятно, гипотетическая «европейская» Русь заняла бы на карте мира примерно такое же пространство, как реальная Россия.

Получается, что общий алгоритм российской истории и даже ее периодизация скорее всего получились бы такими же или почти такими же.

Не изменились бы и принципы государственной идеологии, парадигма которой к тринадцатому веку уже сформировалась по константинопольскому образцу. Едва возникнув, Русь начала соперничать с византийской империей – вплоть до того, что главные архитектурные сооружения Киева (Собор Святой Софии, Золотые Ворота и пр.) получили названия по аналогии с царьградскими.

При всяком удачном развитии русское государство со временем должно было бы неминуемо вступить в борьбу с проливной империей (неважно, греческой или турецкой) за право выхода в Средиземное море – то есть возникла бы та же ситуация, которая определяла курс российской внешней политики Нового Времени.

С такой же неизбежностью возникло бы и соперничество с западными соседями – Польшей и Швецией. С учетом несопоставимости ресурсов, завершилось бы оно, вероятнее всего, точно тем же исходом.

В общем, представляется, что геополитическая биография России и без монгольского завоевания сложилась бы примерно так же.

Все существенные различия относились бы к сфере внутреннего государственного устройства, национальной ментальности и базовых культурно-социальных установок.

Два с половиной века «жизни в Азии» – а именно в этот период сформировалось московское государство – заложили его фундамент, который сохраняется неизменным, как бы ни реконструировалась надстройка: из мононационального великого княжества в многонациональное царство, потом в военную империю, потом в социалистическую диктатуру, потом в капиталистическую республику.

Изначальная Русь, история которой обрывается с нашествием – один из двух родителей российского государства. Вторым была Орда. Данный том посвящен только европейским корням нашей страны, о генетическом наследии Азии подробный разговор впереди.

Коротко и упрощенно главное различие между архетипической европейской цивилизационной моделью и моделью азиатской (точнее, китайской) можно свести к проблеме первичности общественного и личного.

В Европе с античных времен – в силу природных условий, особенностей исторического развития, плотности расселения, специфики хозяйствования и так далее – сложилось стойкое представление о том, что интересы индивидуума являются высшей ценностью; они важнее интересов социума. В восточной Азии людям, чтобы выжить, приходилось объединяться в общины, и первоцелью было выживание коллектива. Ради этого можно и должно было жертвовать интересами, даже жизнью отдельных членов сообщества.

По мере исторического развития два эти первоначальных принципа развились в две разные политические системы. «Европейская» делала (и делает) упор на права и свободы личности; «азиатская» – на приоритет интересов общества и государства.

Равенство, правовое государство с единым для всех законом – идея «европейская». Для «азиатской» модели важнее прочность иерархии, в которой более высокое положение означает и больший набор личных прав. Плюсы первой модели очевидны. Плюсы второй – в высокой прочности при потрясениях.

Главным «азиатским» наследием для России стала сакрализация государственной власти как гаранта стабильности и проистекающее отсюда ограничение личных свобод. Не государство служит своим жителям, а жители государству – вот принцип, по которому во все периоды была устроена российская внутренняя жизнь (включая времена, когда это официально опровергалось).

При формировании русского «евроазиатского» государства всё население рассматривалось как собственность монарха. Даже дворянство, в отличие от европейского, находилось на положении рабов, поскольку поместья не передавались от отца к сыну, а жаловались в кормление, то есть предоставлялись во временное владение по воле государя.

Тот же принцип личной несвободы распространялся на взаимоотношения помещика с земледельцем. В те самые сроки, когда крестьянство Европы постепенно освобождалось от феодальной зависимости, в Московском царстве окончательно установилось крепостничество.

В структурной единице крестьянской жизни, общине, осуществлялся тот же «азиатский» цивилизационный принцип – коллектив мог диктовать свою волю каждой входившей в него семье.

Переменились по сравнению с древнерусскими и внутрисемейные отношения: положение женщины делалось всё более бесправным, отдаляясь от славянско-варяжских традиций.

Из-за двойственной европейско-азиатской конструкции Россию на протяжении ее истории много раз швыряло из одной крайности в другую. Страна то начинала заполошно «европеизироваться», то шарахалась назад в «Азию». Периоды либерализации сменялись «закручиванием гаек», «заморозки» – «оттепелями», реформы – контрреформами.

Однако было бы заблуждением рассматривать «азиатскую» составляющую как трудноизлечимую болезнь или родовую травму России. В исторической перспективе эта наша генетическая особенность не только создавала проблемы, но дарила бонусы.

Во-первых, без «азиатского» компонента Россия не была бы той культурно и духовно многоцветной страной, какой она сегодня является.

Во-вторых, примат «государственности» и «общинное» устройство массового сознания не раз помогали России пережить тягчайшие потрясения, которых не выдержало бы сугубо европейское государство (они и не выдерживали). Так было во времена Смуты и во времена тяжелой Северной войны. Так было и позднее, когда вопреки логике и математике Россия оказалась сильнее двух мощнейших военных империй – сначала наполеоновской, затем гитлеровской. Живучесть, способность к сплоченности в минуту испытаний, огромный ресурс прочности, жертвенность, знаменитое «мы за ценой не постоим» – всё это не европейское, это азиатское.

Александр Блок писал в канун очередной военной катастрофы:

 
Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!
 

Где бы мы были без «своей азиатской рожи», без этой восточной неубиваемости?

Да и были бы?