Читать книгу "Другой Путь (адаптирована под iPad)"

Нехорошо было на сердце. Страшно.

На Зубовской повезло с пересадкой – как раз подошел «Б», поэтому до Добрынинской площади, где поворот на Пятницкую, Мирра доехала быстро, намного раньше извозчика. Шла по улице в сторону клобуковского дома, оглядываясь.

Едет!

Отвернулась, когда коляска грохотала мимо. Потом ускорила шаг.

Но Сокольников сошел раньше. Расплатился, нырнул в подворотню бывшего доходного дома. Значит, он не к Антону? А куда?

Боясь отстать, Мирра припустила к арке бегом.

Там после улицы было темно, ничего не видно кроме светлого проема впереди. Но до выхода Мирра не добралась.

Сзади и сбоку ее схватили: одной рукой сжали горло, ладонью другой заткнули рот.

Она лягнула напавшего каблуком по голени. Должно было выйти очень чувствительно, но тот даже не охнул, только крепче стиснул шею, так что потемнело в глазах. Стальной палец с безошибочной точностью ткнул в нижний сегмент челюсти, где находится подбородочный нервный узел. Мирра замычала от невыносимой боли.

– Еще будешь брыкаться? – спросили в ухо.

Она попробовала прокусить ладонь, прижатую к губам. Палец ткнул снова, еще сильнее. Мирра подавилась криком, которому было некуда вырваться.

– Будешь?

– Мммеее. – Она мотнула головой.

Ни сил, ни возможности сопротивляться не было. Сердце разрывалось от ужаса. Мирра вспомнила, как воображала, будто ее насилуют, а она не дается, бьется до последнего. Оказывается, всякой борьбе есть предел.

– Закричишь – воткну, – тихо сказал голос.

Мощные руки рывком развернули Мирру и прижали спиной к стене. Прямо перед глазами посверкивало хищно заостренное лезвие финского ножа. Она посмотрела на тусклый блеск стали, на желобок для стока крови – и с трудом перевела взгляд выше.

Неистовые глаза Сокольникова сверкали таким же мертвым блеском.

– За каждый вопрос, на который не ответишь, буду колоть вот сюда.

Острие коснулось щеки, где подглазничный нерв, еще более чувствительный. Черт его знает, кто он такой, этот Сокольников, но в анатомии он разбирается.

Ладонь со рта он снял, а нож, наоборот, придвинул.

– Говори: как вы меня срисовали?

Она не поняла, моргнула.

– Кто «мы»?

Глаза угрожающе сузились.

– Я видел тебя в клинике. Потом у трамвайной остановки. Потом сразу здесь, на улице. Таких совпадений не бывает. Я слышал, что в ЧК работают бабы. Но что филерами – не знал. Как вы вышли на след? Откуда узнали, что я появлюсь в клинике? Ну!

Так и есть. Офицерюга. Врангелевец. Ах, Антон, Антон…

– Я на двух трамваях приехала. На «пятнадцатом» и на «Б». Поэтому быстрее извозчика. А за вами я поехала, потому что вы искали Антона Клобукова.

– И что?

– Он мне тоже нужен.

Белогвардеец молчал, сверлил лицо своими буравчиками.

– Стоять смирно.

Нож спрятал, стал обшаривать – сноровисто, не пропуская ни сантиметра. Время от времени отдавал короткие приказы.

– Руки в стороны… Ноги широко. Шире!

Всюду залез, скотина. Даже в промежность. Всё, что находил, собирал в левую руку: расческу, платок, документы, ключ, кошелек.

Наконец отпустил. Достал фонарик, стал рассматривать изъятое.

Мирра боялась уже меньше. Во-первых, потому что Сокольников не парализовал ее своим удавьим взглядом, а во-вторых, появился план. Вмазать гаду коленом в пах, отпихнуть и с криком на улицу. Вон она, Пятницкая, в десяти шагах. Там светло, там люди ходят.

– Мирра Носик, – брезгливо сказал страшный человек, глядя в студенческий. – Жидовка. Ладно, документы ваша контора какие хочешь нашлепает. Это что?

В руке у него была фотокарточка рогатого Логинова. Однако, перевернув и прочитав надпись, Сокольников взглянул на Мирру уже по-другому, без прежней угрозы.

– Вы Антону Клобукову кто?

По тону, по обращению на «вы» Мирра поняла: убивать ее прямо сейчас он не будет. И бить беляку коленом по яйцам передумала. Черт его знает, дьявола железного. Может, у него там булыжники, только ногу отобьешь. Вон когда лягнула его каблуком по голени, он даже не охнул, а там, между прочим, надкостница – нормальный человек заорал бы благим матом.

Из всех возможных ответов она выбрала самый короткий:

– Невеста. А вы кто? Что вам от него нужно?

У Сокольникова лицо – впервые за все время – пришло в какое-то движение: он удивился. Но не так, как удивляются нормальные живые люди, а будто попытался вспомнить, каково это – удивляться, да не вспомнил. Качнул головой.

– Хм, невеста… Я и забыл… Чуть не прикончил…

Он не договорил, но Мирра догадалась, про что он забыл. Что у кого-то на свете еще бывают невесты.

– Антон вам про Севастополь рассказывал? – спросил Сокольников возвращая всё отнятое и пряча финку в рукав (там, кажется, был чехол).

– Что он был у Врангеля? Да.

– Про меня рассказывал? Я – капитан Сокольников.

– Нет.

– И правильно. – Капитан посмотрел на часы, что-то прикидывая. – Ладно, нет времени на разговоры.

– Так кто вы?

– У него потом спросите. – Сокольников еще поколебался секунду-другую. Принял какое-то решение. – Извините, сударыня, вам придется пойти со мной. Не могу рисковать.

– Куда пойти, к Антону?

До клобуковского дома отсюда было всего пара минут.

– Нет. Он велел ждать его во дворе номера 51. Я нарочно раньше слез. Чтобы вас взять. Думал, слежка… Идемте. Время дорого.

Взял ее под руку, крепко. Вывел на Пятницкую.

Пятьдесят первый был всего через два дома. Там тоже подворотня. Зашли, остановились.

– Стойте здесь. Молча, – велел контрик, осторожно выглядывая из тени на улицу.

Мирра сказала себе: «Это диверсант. Террорист. Очень возможно – из тех, кто ночью кинул бомбу в общежитие ГПУ. Надо его обезвредить. Но как?»

И тут вдруг услышала донесшуюся откуда-то команду:

– Взвод, запе-вай!

Чистый звонкий голос вывел:

 
Нас не сломит нужда,
Не согнет нас беда,
Рок капризный не властен над нами, –
 

И тут же, во много глоток, подхватили:

 
Никогда, никогда,
Никогда, никогда
Коммунары не будут рабами!!!
 

Мирра тоже выглянула.

В сторону Садового маршировали красноармейцы, человек тридцать. У каждого под мышкой деревянная шайка.

Мыться идут. Там, на Житной, бани.

Пересохло в горле, задрожали колени.

Ну, комсомолка Носик, не трусь! Красноармейцы безоружные, а у беляка наверняка не только нож. Но наших много. Не уйдет, гадина!

– Неплохо строй держат, – удивленно пробормотал Сокольников, не догадываясь о Мирриных намерениях. – И унтер-офицер бравый…

Колонна протопала мимо. Мирра осталась на месте. Не из-за того, что струсила.

Из-за Антона.

Ведь если бы взяли капитана и выяснилось, что у него встреча с аспирантом Клобуковым… Нет, хуже. Если выяснится, что Антон связан с белогвардейским подпольем…

Дальше мысль идти отказывалась, но уже этого хватило, чтобы на Мирру накатил паралич.

Антон – враг? Бред. Не может быть!

Но ведь Сокольников этот – точно враг…

– Идет, – сказал капитан. – Как обещал. Долго ждать не заставил.

По тротуару, все время оглядываясь, быстро шел Антон.

Мирра отшатнулась вглубь подворотни. Ей снова стало очень страшно. Еще страшней, чем когда перед лицом сверкал финский нож.

Что он скажет, когда увидит ее здесь? Вдруг что-нибудь… ужасное?

Она зажмурилась.

– Капитан! Тихон… Андреевич! – послышался голос Антона – с запинкой, как будто он не сразу вспомнил отчество. – Вы от Петра Кирилловича? Но я думал, он давно в Париже или еще где-то там?

– Я тут не один, – оборвал его Сокольников. – С вашей невестой. Так вышло. Долго объяснять.

Мирра обреченно открыла глаза, готовая ко всему. Например, что увидит звериный оскал на изменившемся до неузнаваемости лице. Если Антон скажет: «Никакая это не невеста, а одна прилипчивая жидовочка из университета, прикончите ее» – она не удивится. Получается, что она совсем, совсем его не знает…

Лицо у Антона действительно было не такое, как всегда, а испуганное.

– Мирра? – пробормотал он. – Ты, наверно, бог знает что подумала… Это мой старый знакомый, еще с крымских времен. Я не знаю, как Тихон Андреевич меня отыскал. Мы с двадцатого года не виделись.

– Потом поговорите, – перебил капитан. – А нашел я вас очень просто. У меня товарищ тяжело ранен. Пулей в живот. Необходима срочная помощь. Мы здесь, как вы понимаете, нелегально. В больницу не обратишься. Стал смотреть по адресной книге хирургов. Наткнулся на знакомое имя. Хирургическая клиника какого-то «Первого МГУ», ассистент-наркотизатор A.M.Клобуков. Редкая фамилия, инициалы совпадают… У вас дома что-нибудь есть? Инструменты, лекарства?

– Есть саквояж с самым необходимым. Но только для анестезии. Я ведь не хирург…

– Анестезия – отлично. Он сильно мучается, препаратов никаких. Едемте. И придумайте, где взять хирурга. Такого, чтоб не выдал и не струсил.

– Пулей в живот? – Антон нахмурился. – Погодите… Мне рассказали, что сегодня ночью, во время перестрелки около общежития ГПУ, один из нападавших был ранен. Остались следы крови.

– Да, это были мы, – бесстрастно подтвердил Сокольников. – Не повезло. – Глянул на Мирру. – А что с вашей невестой? Ей можно доверять? Извините, мадемуазель, но я отвечаю за товарища.

– Конечно, – быстро сказал Антон. – Я ручаюсь. Мирра, ты иди. И прости меня, пожалуйста, что… так вышло.

– Да-да, мадемуазель, идите. – Капитан сразу утратил к ней всякий интерес. – Давайте, Антон Маркович, несите ваш саквояж. Я пока найду извозчика.

Стараясь не смотреть Мирре в глаза, как-то боком, Клобуков попятился из подворотни, развернулся. Часто застучали каблуки – побежал.

Сокольников, не попрощавшись, тоже вышел на улицу, прямо на середину мостовой. Посмотрел вправо, влево. Должно быть, увидел вдали извозчика.

– Эй, ванька! Сюда! Куда?!

Кажется, тот не услышал.

Мирра решительно двинулась к капитану. Тот, услышав за спиной шаги, резко развернулся, сунув руку в карман черного пальто.

– Что вам еще?

– У нас извозчиков так не подзывают. Вы себя выдадите. Надо кричать «гражданин извозчик!»… Но дело не в этом. Я хирург… Почти хирург. Учусь на пятом курсе.

– Женщина – хирург? – Страшный человек слегка качнул головой. Мирра уже знала, что так он выражает удивление. – Ладно, не до жиру. В любом случае лучше, чем липший риск… Эй, гражданин извозчик!

Заметил свободную коляску. Сели. Велел немного подождать.

Через минуту-другую показался Антон – шагал торопливой походкой с саквояжем в руке. Заметил Мирру. Остановился. Перешел на бег.

– Ты почему здесь?

И лицо опять ужасно испуганное, как в подворотне.

– Я хирург. Ты забыл?

Он молча смотрел на нее. В глазах читался вопрос: ты будешь помогать им?

Мирра отвернулась. Оставить его наедине с этим вурдалаком? Ни за что на свете.

Капитан сказал извозчику:

– Давай на Калужскую заставу. Там покажу.

– Расскажите про ранение, – очень тихо попросил Антон. – Как можно подробнее. Мирра, придвинься. Слушай.

Она кивнула.

– Пуля навылет. Вошла вот сюда. Выходное – тут. – Сокольников показал на себе. – Что я мог? Ну, заткнул ватой. Кровотечение остановилось. Сознания он не терял. Стонет всё время. Грызет руку.

– Видимо, поперечная ободочная, – сказала Мирра не капитану, а Клобукову. – Возможно, нижняя часть двенадцатиперстной. Судя по тому, что боль держится, задето нервное сплетение. Главное – что почка и позвоночник? Но сквозное – это хорошо. Доставать пулю нечем. Во что он был одет? – Это уже Сокольникову.

– А? – снова удивился тот.

– Куртка, пальто из чего? Внизу что?

– Пальто. Драповое. Внизу френч.

– Драп плохо. Значит, рана грязная. Ворсинки. А у меня ни зонда, ни пинцетов… Вся надежда на анестезию.

Антон покивал, соглашаясь. Попросил:

– Расскажите про раненого. Всё, что знаете. Склад личности, характер. Я должен правильно подобрать инъекцию.

Сокольников засопел. Задача показалась ему сложной. Такой деревянный-железный вряд ли разбирается в людях, подумала Мирра. Потому что он сам – нелюдь.

– А черт его знает… – Впервые в голосе капитана звучала неуверенность. – Я с этим Колычевым в Париже и знаком не был. Навязали против моей воли… Мальчишка совсем, лет двадцать. Из России уехал кадетом. Пороха не нюхал. Смелый. Но у нас все смелые… Что еще? Нервный, дерганый. Ночью из-за него сорвалось – слишком суетился… Больше не знаю что… Он всю дорогу говорил, рассказывал про себя, да я не слушал. Думал о задании.

– Зачем было бросать бомбу в общежитие? – спросил Антон не про медицинское. – Там же просто рядовые бойцы. Неужели Петр Кириллович считает, что таким способом можно чего-то добиться? В этом нет никакого смысла!

– Петра Кирилловича давно нет. Умер в Константинополе. Вскоре после эвакуации…

Антон жалобно охнул. Неизвестный Петр Кириллович, видимо, был для него важным человеком.

– …В больнице для бедных. Совсем один… Я в Галлиполийском лагере торчал, в карантине. Иначе не допустил бы… – Голос Сокольникова был бесстрастен. – Про смысл я не знаю. Не моего ума дело. Это пусть стратеги думают. Но я знаю одно. – Зло кашлянул. – Надо давать сдачи. Капитулировать нельзя. Общежитие для чекистской шушеры – цель правильная. Всё зло от мелких чертей, без них главные бесы ничего не могут. Это не Менжинский с Ягодой, а рядовые чекисты арестовывают, конвоируют, расстреливают. Так пусть уяснят, что мы спросим с каждой сволочи. С каждой. Служишь дьяволу – плати.

Враг, злобный, махровый белогвардеец, думала Мирра. Такие не успокоятся, оружия не сложат. Или мы их, или они нас. По-другому не будет.

Как спасти Антона? Как?

– Повернешь за угол – остановись, – громко велел вознице Сокольников. Шепотом пояснил: – Тут довольно близко. Дальше пешком пойдем. Точное место ему знать незачем. В Совдепии все извозчики стучат. А чекисты сейчас землю роют. Нас ищут…

* * *

Местность была совсем деревенская: кривые деревянные дома, серый от старого, просевшего снега овраг. На железнодорожном мосту гудел, харкал копотью маневровый паровоз.

Шли гуськом по утоптанной тропинке, меж; желтых от собачьей мочи сугробов вдоль какого-то штакетника; свернули в проход меж; дровяных сараев. За пустырем темнел длинный барак, в каких до революции жили фабричные, а теперь – кто угодно.

– Жуткая дыра, – полуобернулся Сокольников, словно извиняясь. – Зато с отдельным входом.

На низеньком крыльце приложил палец к губам:

– Стенки тонкие, чуть не картонные. Пожалуйста, тише. Черт их знает, соседей…

В убогой комнате на железной кровати лежал голый по пояс человек и издавал едва слышные, странные звуки. Его голова была накрыта подушкой, руки зажимали перевязанный бинтами живот.

– Колычев, это я! – тихо позвал капитан.

Подушка сдвинулась. Мирра увидела очень молодое, очень белое, удивительно красивое лицо: огромные черные глаза, ясно прочерченные брови, непрерывно двигающийся сочный рот, из которого почему-то свисала тряпка.

– Что это вы? – спросил Сокольников.

Лицо дернулось в попытке улыбнуться. Тонкие пальцы вытянули изо рта кляп.

– Вот… Грызу, чтоб не заорать… Застрелился бы давно, но, боялся, эти, – кивок на стену, из-за которой доносилось прерывистое хныканье младенца, – милицию вызовут. Устроят засаду. А вы вернетесь и попадете… Потом сообразил, что можно же через подушку. – Он тронул лежащий рядом пистолет. – Лежал, с духом собирался. Еще минута-другая, и стрельнул бы. Мочи нет, как больно… Кого вы привели? Врача?

Юноша, кажется, только теперь заметил, что капитан не один. У человека с тяжелым ранением при лихорадке и сильном болевом синдроме очень сужается обзор.

– Да. Я же обещал. Глупости какие – стреляться. Это свои. Не выдадут.

Волк лесной тебе «свой», подумала Мирра.

– Девушка…

Раненый смотрел на нее. Снова попытался улыбнуться.

– Вы сестра милосердия?

– Я хирург… Руки с живота уберите. На спину откиньтесь и не шевелитесь. А вы, – она коротко глянула на Сокольникова, – достаньте где хотите кипяток. Вязальную спицу или шомпол – что-то длинное, тонкое. Надо прочистить раневой канал. Еще иглу и суровые нитки. Колычев, или как вас, грызите свою тряпку. Сейчас буду осматривать рану.

Парень послушно зажал зубами ткань и хотел откинуться назад, но Антон удержал его за плечи.

– Наоборот, наклонитесь вперед, сколько сможете. А боли не бойтесь, ее больше не будет. Всё самое страшное позади. Сейчас отпустит…

Он быстро раскладывал на табурете свое хозяйство. Заправил шприц.

– В позвоночник? – спросила Мирра.

– Да. Подействует моментально. Потом местную новокаином 0,75 вокруг входного. И еще легкую дозу эфира. Будешь работать спокойно, обещаю. Через десять минут, ладно?

– Ой как хорошо… – не проговорил, а будто пропел раненый после уколов и ингаляции. – Как хорошо… Вы не представляете, доктор, как ужасно превратиться из мыслящей личности в комок истерзанной плоти. – Он смотрел только на Мирру, очевидно, считая ее главной. А может быть (пришло ей в голову) на женщину раненому смотреть было приятней. – Я читал, что Пушкин, умирая от раны в живот, тоже ужасно мучился… И, главное, тоже нельзя было кричать, потому что в соседней комнате маялась жена…

Как он вообще из своего Парижа до Москвы добрался, думала Мирра, дожидаясь, когда вернется Сокольников. С такой манерой разговаривать, с такой внешностью должны были сто раз сдать куда следует. Тоже еще, конспираторы…

Вернулся капитан.

– Вот вязальная спица. Одолжил у соседей. Вот чайник, только с плиты. Будут другие распоряжения?

Вот и для него Мирра стала начальницей. «Возьми пистолет и застрелись, сволочь, вместо этого мальчишки» – такое она отдала бы ему распоряжение.

Антон уже прокаливал спицу на спиртовке. Мирра, продезинфицировав руки, ощупывала на спине выходное отверстие, пыталась как можно точней рассчитать траекторию, а заодно проверяла, как работает анестезия.

– Вы из Парижа? – спросила она.

– Да. Учусь… учился в Эколь Политехник. Хочу… то есть хотел выучиться на конструктора летательных аппаратов.

Тело у него было гладкое и нежное, как у младенца.

– Значит, у вас там всё было хорошо, в Париже? – заговаривала ему зубы Мирра, просовывая мизинец в раневой канал. – Зачем же вас сюда-то понесло?

Колычев ничего не чувствовал. Не зря профессор Логинов платит помощнику по тридцати рублей за операцию.

– Так ведь Родина же… Оттуда казалось, что она изнемогает, страдает. Своих в беде бросать нельзя… – Его лицо было совсем рядом от ее щеки, так что кожу щекотало дыханием. – А попал в Россию – всё оказалось не так. Не так, как я запомнил. Люди другие. Всё другое. Самое ужасное – не чекисты с комиссарами, их действительно уничтожить можно. Но что делать с людьми, с обычными людьми? Эти разговоры, эти лица, эта речь… Не в большевиках дело, вот в чем штука. Они, конечно, злодеи, им и положено быть злодеями. Они на стороне Зла. Но я тут общался с разными людьми, в том числе неглупыми и даже вполне хорошими. Как же легко они находят оправдание Злу! Как охотно к нему приспосабливаются! Знаете, что я вам скажу, доктор… Злу со своими сторонниками повезло гораздо больше, чем Добру со своими. И перебежчиков с нашей стороны на ту больше, чем с той на эту. Впрочем, оно понятно даже и с физической точки зрения. Душе, как и физическому телу, легче дается падение, чем подъем…

– Это вас от эфира развезло, – сказала Мирра, потому что не спорить же с пациентом. – Кончаем философию. Сейчас поговорю с ассистентом и будем работать.

– Хреново, – шепнула она Антону. – Судя по траектории, позвоночник-то…

А раненый всё не умолкал:

– Господи, дорогие мои медики, смотрю я на вас двоих, и просыпается надежда. Не потому что вы меня, может быть, спасете, а потому что не все здесь, значит, оболванены. Я знаю, как вы рискуете. Свободой, жизнью – всем. Спасибо вам. И вам, Тихон Андреевич, что тащили меня на себе, что возитесь со мной…

Его голос растроганно задрожал, а Мирра спросила капитана:

– Он что, сам идти не мог?

– Сначала кое-как шел, потом я дотащил до пролетки. Она в переулке ждала. Сюда уже на руках вносил… – ответил Сокольников – громче, чем следовало. Колычев услышал.

– Это что значит? У меня поврежден спинной мозг? То-то я ничего ниже пояса не чувствовал… Оно теперь навсегда так?

– Почем я знаю? – сердито сказала Мирра. – Все, что я могу в этих условиях, продезинфицировать и зашить дырки.

– Вас нужно переправить в нормальный госпиталь, – добавил Антон. – Операция нужна.

– Нас всех нужно переправить в нормальную жизнь. – Колычев грустно улыбнулся. – Только где ее взять… Послушайте, госпожа доктор. Прежде чем вы… приступите, я хочу помолиться. Укрепить дух и волю. Оставьте меня на две минуты одного. Господа, вас тоже прошу…

Они втроем вышли на крыльцо.

– Насчет спинного мозга он прав? – встревоженно спросил Сокольников. – Не сможет двигаться?

– Может быть, не перебит, а только травмирован, – пожала плечами Мирра. – Тогда через некоторое время функции восстановятся. Но, конечно, не в таких условиях.

– Время, – напомнил Антон, не отрывавший взгляда от часов. – Я дал минимальную анестезию, она продержится недолго.

Из комнаты донесся глухой звук, будто там кто-то кашлянул или что-то выплюнул.

Капитан шипяще выругался, бросился внутрь.

– Что это было? – захлопал глазами Антон.

– Черт его знает…

Сокольников стоял, загораживая кровать. В воздухе пахло порохом.

– Всё. Теперь всё. – Капитан нагнулся. – Застрелился. Через подушку.

Мирра кинулась вперед. Увидела кровь и перья вокруг черной дырки на виске. Увидела широко открытый, смотрящий вверх глаз.

– Мальчик поступил правильно. – Капитан накрыл мертвое лицо подушкой. – Всё, уходите. Я дождусь ночи и похороню его. Мы своих не бросаем. Даже мертвых. Спасибо, Антон Маркович. Больше не увидимся. И вам, мадемуазель, спасибо. Идите, идите…

На улице уже смеркалось – и когда только успело?

– Он будет убивать еще, – сказала Мирра. – Он за этим сюда приехал. Его надо остановить.

Клобуков устало потер глаза.

– Как ты его остановишь?

– Очень просто. Надо пойти и сообщить в органы. Только надо вдвоем. Иначе ты получишься соучастник.

Он удивленно уставился на нее.

– Как это «в органы»? Донести, что ли? Предать человека, который тебе доверился? Брось!

Мирре захотелось схватить его за шиворот и как следует тряхнуть, чтобы вышибить дурь. Сдержавшись, она объяснила:

– Доносили в царскую Охранку. В ГПУ сообщают. А предают только своих. Этот же – враг, лютый. Я не буду покрывать белогвардейца, который убивал и будет убивать моих товарищей!

– Ну, тогда иди без меня. – Он остановился. – А я вернусь и предупрежу Сокольникова. Каждый из нас поступит в соответствии со своими правилами.

«И тебя, дурака, посадят, а потом шлепнут!» – чуть не крикнула Мирра. Сжала ладонями виски, закрыла глаза. Предательница, вот ты кто – подлая предательница.

– Ладно… Никуда я не пойду. Идем отсюда… Что встал? Сказала же…

Взяла его за руку, потянула за собой.

– Как же я рад, что ты поняла! Ни при каких обстоятельствах, ни по каким резонам нельзя предавать того, кто тебе доверился! И неважно, кто это!

Мирра уныло кивнула.

Понять-то она поняла, только совсем другое. Что никакой она не строитель нового мира, а баба. Жалкая, поганая баба, которой всё равно: пускай кровавый палач Сокольников убивает кого хочет, пускай сгинет молодая Советская республика, только бы с ее хахалем ничего плохого не случилось.

Всегда думала про себя, что она человек с принципами, с убеждениями. Нет. Бессовестная, примитивная самка.

Стыдно, как стыдно…

(Из клетчатой тетради)