Читать книгу "Другой Путь (адаптирована под iPad)"

– А если родится ребенок? Ты говорила, у тебя задержка. Проверилась?

– Успеется. Ну, ребенок и ребенок. Это тоже радость. Нас с тобой станет больше. Чего тут плохого?

Он задумался, наморщив лоб. Что-то его мучило. Клобуков был ужасно смешной. Мирра хорошо изучила – видела насквозь безо всякого рентгена.

– Давай, говори. Не пыхти. О чем ты хочешь меня спросить?

– …Помнишь, как я во вторник приехал из Астрахани. Ну, вечером… Ты меня ждала только в пятницу, а у нас операцию отменили, и я приехал раньше, а телеграмма не дошла…

В глаза не смотрит. Это еще что за новости?

– Конечно, помню. Выхожу из ванной, а ты вот он. Накинулся на меня, как на Зимний дворец, и дал такой залп «Авроры»…

Антон покраснел, а Мирра со смехом продолжила:

– А потом я говорю: «Которые тут временные – слазь!» И ты, дурак, обиделся, потому что не ходил со мной в Политехнический слушать новые стихи Маяковского.

Это, правда, было ужасно смешно – как Клобуков тогда надулся. Она с выражением продекламировала: «Которые тут временные, слазь! Кончилось ваше время!»

Он и сейчас набычился.

– По-моему это совершенно не смешно. Скорее вульгарно.

– Да, Клобуков, по части юмора ты у меня инвалид. Но даже это мне в тебе нравится. Давай, не мямли, выкладывай, что тебя терзает.

Антон именно что замямлил. Глядел по-прежнему в пол. И щеки опять покраснели.

– Я вошел, ты не услышала… Зову – не откликаешься… Вода лилась, ты душ принимала… Я тихонько подошел, дверь не заперта… Заглянул, а ты…

Тут он окончательно стушевался, не договорил.

– Что я? – подогнала его Мирра.

– Ты себя… рукой… И лицо было точь-в-точь такое же, как когда мы… И… я не хотел говорить, ты извини, но я все время об этом теперь думаю… Во-первых, стыдно и неприятно, что это меня так возбудило… Противно быть таким животным… Но не только в этом дело… Я вроде как тебе и не нужен. Ты можешь и без меня… В общем…

Он замолчал, сделался совсем красный. Надо было срочно спасать человека, не то сейчас самовозгорится от смущения.

Мирра встала, подошла, взяла Антона за подбородок. Он все равно отводил глаза.

– Э, Клобуков, ну что за бред ты несешь? Нет тут ничего плохого, стыдного, противного. Это как с едой. Ешь, когда голоден. Если мы вместе и я проголодалась, а ты еще нет – не беда, можно подождать. Вдвоем ужинать гораздо лучше. Но если я одна и вдруг голодный спазм… У тебя на консилиуме бывает, и у меня тоже. Особенно если ты уехал в командировку со своим Логиновым и я одна. Бывает, так подкатит – прямо горю вся. Ну и наешься всухомятку, чтоб отпустило. Что тут такого? Зато я тебе никогда не изменю. Я могу ужинать или с тобой, или ни с кем. Понял, идиот?

Он засмеялся.

– И правда идиот. Прости. Иногда я не понимаю, за что ты меня любишь?

– А любят за что-то? – поразилась Мирра. – Вот не знала!

Клобуков тоже удивился.

– Разве нет? Я точно знаю, за что тебя люблю. Во-первых, за то, что с тобой я чувствую себя вдвое, нет вдесятеро более живым. Во-вторых, за то, что ты как вода или огонь – я могу смотреть на тебя часами, никогда не надоедает. В-третьих, при всей своей грубоватости ты самая женственная из женщин. В-четвертых, я знаю, что ты никогда не будешь врать и никогда меня не предашь. В-пятых… – Антон вдруг нахмурился. – А ты меня? Нет, правда, за что? Скажи.

– За то, что ты дурак смешной. Живу, как в цирке с клоуном.

– Нет, серьезно?

– Как же ты мне надоел, Клобуков, с этой твоей привычкой вечно все анализировать, во всем выискивать глубокий смысл! – Мирра закартавила, передразнивая его: – «Почему ты такая грустная?» Да просто грустная и всё, отстань! «Почему ты меня любишь?» Да по всему. По ничему. Ну вот есть ты, есть я, а всё остальное – постольку поскольку. Ясно?

– То есть… – Антон потер висок. – Ты хочешь сказать, что мы с тобой образуем вдвоем некую обособленную сущность? Замкнутую систему?

– Я хочу сказать: иди к черту, зануда. Давай уже жрать. Яичница стынет!

(Из клетчатой тетради)

НЛ

Бывает Любовь счастливая – когда и он и она не обманываются в надежде утолить свой внутренний Голод. Это явление довольно распространенное.

Бывает Любовь вечная – когда эффект взаимоутоления не прекращается до конца жизни. Такое нечасто, но случается.

И бывает Настоящая Любовь – когда партнеры не просто счастливы друг с другом до самой смерти, но и, благодаря своей соединенности, выходят на более высокий личностный уровень, становятся лучше, чем были прежде, по отдельности. Я уже писал, что не согласен с концепцией Владимира Соловьева, который видит смысл Любви в том, чтобы достичь «такого сочетания двух данных ограниченных существ, которое создало бы из них одну абсолютную идеальную личность» и «создать истинного человека, как свободное единство мужского и женского начала, сохраняющих свою формальную обособленность, но преодолевших свою существенную рознь и распадение». Зачем сливать две личности, каждая из которых уникальна, а стало быть бесценна, в одну? Нет, Любовь должна быть катализатором развития каждой из этих личностей – вот в чем я вижу ее истинное назначение. Такая Любовь, увы, – феномен раритетный.

В прежние времена, когда браки заключались главным образом по сговору и их прочность удерживалась не родством душ, а экономической необходимостью либо общественно-религиозными запретами, НЛ могла возникнуть лишь по очень большому везению, напоминающему выигрыш в лотерею. Однако и в наши времена, когда почти все союзы заключаются по сердечной привязанности, абсолютное большинство супружеских пар вынуждены довольствоваться более или менее удачными паллиативами подлинной Любви. Такое положение в казенных документах называется «неполное служебное соответствие». Если современный брак не распадается, а длится всю жизнь, это означает, что партнеры все-таки в какой-то степени насыщают Голод друг друга. Применяя другую, столь же сухую метафору, можно сказать, что у Любви есть хотя бы минимальный «контрольный пакет», вследствие чего она сохраняет управление в акционерном обществе, именуемом семьей.

В художественной литературе можно встретить множество описаний неудачной семейной Любви, поскольку она порождает интересные с сюжетной точки зрения коллизии, но я не знаю произведений, в которых был бы увлекательно описан истинно счастливый брак. Причину такой несправедливости сформулировал Толстой в первой фразе «Анны Карениной» («Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему») – и ошибся. Пары, связанные Настоящей Любовью, совершенно не похожи одна на другую. Каждая движется собственным Путем, летит к своей сияющей звезде, и полет этот захватывающе интересен.

Мне кажется, что теперь, рассмотрев предмет во всей его совокупности, я готов выделить характерные приметы, по которым можно распознать НЛ и отличить ее от других типов Любви. Ничего принципиально нового в этих заключениях не будет, все они так или иначе уже звучали. Просто хочу их суммировать, а в некоторых аспектах разобраться поподробнее.

И намерен я начать с неприятного – с «побочных эффектов» НЛ.

Первая из сложностей, над которой мне пришлось немало поломать голову, выставляет НЛ в довольно невыгодном свете. Я коротко уже касался этой тревожной проблемы.

Настоящая Любовь не нуждается в детях.

Точно к такому же выводу я пришел, когда разрабатывал теорию аристономии: этот Путь самосовершенствования человеку легче дается, если он не обременен семьей. Когда-то мне посчастливилось работать с выдающимся хирургом, величиной мирового значения. Для этого врача не существовало ничего кроме дела, которым он занимался. Однажды, узнав, что я собираюсь жениться, он сказал мне в редком порыве откровенности (прежде мы никогда не говорили о личном): «Коллега, жизнь – это лотерейный билет с правом передачи. Нашел смысл и цель – выиграл. Нет – передаешь билет детям. Быть может, им повезет больше. Но если уж сорвал куш, детей заводить не следует. Выигрыш отнимет у тебя все время, все силы, ребенок останется обделенным, а это нехорошо». Я тогда счел эту теорию сумасбродной. В определенном смысле тот хирург, конечно, и мог считаться маньяком. Но не таковы ли более или менее все гении (согласно моему пониманию – это люди, которым повезло раскрыть свой уникальный дар)?

Аристоном – существо, всецело принадлежащее Большому Миру, и логически понятно, что обязательства Малого Мира замедляют духовную эволюцию такого индивидуума. Однако НЛ ведь целиком находится в сфере Малого Мира, к которому безусловно принадлежит семья. Что же за семья без детей?

Отлично понимаю, что апология Любви, которой ни к чему дети, выглядит страшновато, однако я пишу не для брошюры общества «Знание» (да и вообще не для читателей), поэтому могу позволить себе бесцензурность мысли и полную откровенность. Я не собираюсь судить, хорошо или плохо не нуждаться в потомстве; я хочу понять, почему так получается.

И начну с вопроса, который прозвучит дико: зачем человеку дети? Не человечеству, не Природе, не Богу, а конкретному живому человеку.

Боюсь, что профессор прав: рождение и воспитание потомства – это заменитель смысла жизни для личности, которая в собственном бытии такого смысла не обнаружила и своего истинного назначения не осуществила. Именно так происходит с подавляющим большинством людей: они живут непонятно зачем, а очень часто даже и не пытаются это понять. Заводя ребенка, человек перепоручает разгадать эту загадку следующему поколению, передает некую эстафету. Существование даже самого никчемного индивида обретает значимость, потому что из его семени когда-нибудь в будущем может произрасти плод, который ретроспективно оправдает и объяснит смысл существования всех предков.

Тот, кто исполнил свое предназначение, то есть прошел Путь развития (аристономический или Любовный) до конца, цель жизни исполнил. А всякая достигнутая цель – это окончание движения, энтропическое состояние. Если угодно – смерть.

Нужно ли этого пугаться? Не думаю.

Не такова ли, в сущности, цель всей эволюции человечества? Избежать преждевременной гибели, достичь некоего идеального общества, то есть построить некий земной рай. В раю движения нет, там все конфликты разрешены, там царит энтропия.

Если человечество достигнет гармонии, ему станет незачем развиваться дальше, и оно умрет от старости, пресытится жизнью, отойдет «яко колос ко снопу». И потомства уже не оставит.

Когда личность за период своего биологического существования достигает состояния, которое в дальневосточных философиях называется Просветлением, это индивидуальная модель построения земной гармонии. Классический аристоном живет в одноместном раю; у пары, обретшей НЛ, купе на двоих. Можно, конечно, разместить там и детей, но выйдет тесновато. Я уже писал, что ради детей НЛ может и потесниться, однако это создаст проблемы и для Любви, и для ребенка.

Есть еще один «побочный эффект» НЛ, который свидетельствует не в ее пользу.

Настоящая Любовь, в сущности, асоциальна.

Точно так же, как из типического аристонома обычно выходит неважный семьянин, из людей, живущих Настоящей Любовью, не получаются героические воины, самоотверженные государственные деятели, гениальные ученые или пламенные ударники производства.

НЛ – это мир, в котором хватает места только для двоих. Самозабвенное общественное служение или истинно плодотворная, тем более творческая работа в этой системе координат затруднены, а то и невозможны. (Такое чудо – успешное сосуществование Малого и Большого Миров – было бы осуществимо только в гипотетической ННЛ, Настоящей Настоящей Любви.)

Однако о внешне непривлекательных сторонах НЛ или, если угодно, о стоимости проезда по этому Пути я упомянул не для того, чтобы его развенчать, а по другой причине, которую вскоре объясню. Теперь же хочу остановиться на благе, которое несет с собой Настоящая Любовь.

Как я уже неоднократно говорил, главный ее смысл заключается в том, что она позволяет личности проявить свои лучшие качества, что она возвышает и облагораживает душу. Полагаю, будет уместным еще раз перечислить те последствия НЛ, которые позволяют придти к подобному выводу.

Человек делается альтруистичен, ставя интересы Любимого прежде собственных. В наиболее возвышенных случаях ради спасения или блага партнера он готов пожертвовать самым дорогим – Любовным счастьем. В переписке Абеляра и Элоизы есть очень сильный пассаж, где Элоиза отговаривает Любимого жениться на ней, боясь, что семейные заботы помешают ему отдаваться высокому призванию. «Не лучше ль мне оставаться твоей любовницей, нежели стать твоей супругой?» – говорит Элоиза с мудростью Настоящей Любви, провидя несовместимость Малого и Большого Миров.

При НЛ человек великодушнее и щедрее к партнеру, чем к самому себе. Он может пожалеть что-то для себя, но не для Любимого. Ритуал одарения бывает очень разным по уровню, в зависимости от воспитания, социального положения и обстоятельств, но сути это не меняет. Мне вспоминается одна комичная, но вместе с тем и трогательная история из недавнего прошлого. Во время войны, когда я служил в госпитале на Ленинградском фронте, у меня на глазах разворачивался роман санитара и уборщицы. Это были совсем простые, даже грубые люди, которые не употребляли и, кажется, даже не знали неясных слов и изъяснялись в основном посредством обсценной лексики. Время было очень тяжелое: блокада, у всех голодный психоз на почве недоедания, все ходят бледные, истощенные, еле волокут ноги. Но эти двое выглядели совсем плохо, так что несколько раз падали в обморок при исполнении своих обязанностей. Я заподозрил половое излишество и решил поговорить с мужчиной, предупредить его об опасности физических эксцессов на фоне дистрофии. Оказалось, что ничего подобного: ни у него, ни у нее давно не осталось сил «сластиться» (как он это назвал). Тогда я стал разбираться и вскоре выяснил, что каждый из них не ел свой скудный паек хлеба, а отдавал второму, говоря, что сумел где-то «подхарчиться» и сыт. Второй после долгих уговоров брал пищу, но не ел ее, а откладывал и в следующий раз начинал потчевать первого. Они так и заморили бы друг дружку до смерти своей Настоящей Любовью, если бы я не заставил обоих впредь съедать паек у меня на глазах.

Щедрость Любящего доходит до таких пределов, что жизнь Любимого становится ценнее собственной, а это уже свидетельство полного разрыва с низменным, природным началом, заложенным в человеке. В качестве иллюстрации опять прибегну к своему печальному военному опыту, которого у меня больше, чем хотелось бы.

Однажды, когда я сопровождал эшелон с ранеными, которых эвакуировали в тыл, мы попали под налет вражеской авиации. Бомб на нас самолеты не тратили, но несколько раз пролетели вперед и назад, обстреливая состав из пулеметов. Все раненые, кто мог двигаться, бросились в поле или залегли под вагоны. Должен сказать, что так же поступил и медперсонал, хотя уставом запрещено оставлять раненых в опасности. Я, конечно, остался, потому что был старшим по должности, и стал свидетелем сцены, которую не забуду, пока жив. Одна из медсестер и один раненый танкист, как это нередко у нас случалось, полюбили друг друга. У него было тяжелое ранение обеих ног, покинуть койку он не мог. Осталась и его возлюбленная. Более того, она попыталась лечь сверху, чтобы прикрыть его своим телом. И у меня на глазах развернулось по внешнему виду безобразное, а на самом деле поразительное по красоте действо: они боролись, жестоко и даже исступленно, за право оказаться сверху и превратиться в живой щит. Женщина была здорова и обладала большей физической силой, зато мужчина лучше умел драться. В конце концов он ударил ее кулаком в солнечное сплетение, а когда она обмякла, подмял под себя. Я кричал им: «Немедленно прекратите, идиоты! Пуля, если попадет, прошьет обоих!» Но я ошибся. Попала не пуля, а выбитая ею щепка, длинная и острая. Она пронзила мужчину, убив его, а женщину едва кольнула. В ту пору много писали о подвиге Александра Матросова, закрывшего собою амбразуру, но поступок танкиста кажется мне не менее героическим, хотя золотую звезду «Героя Советского Союза» за такое не дают, а звезды «Герой Любви» на свете не существует. Я, впрочем, думаю, что для НЛ это был не героизм, а совершенно естественная модель поведения.

Ряд удивительных, благотворных перемен, которые производит в человеческой душе НЛ, можно было бы и продолжить, тем более что делать это приятно, но не буду тратить чернила на изложение истин, которые кажутся мне очевидными. Довольно сказать, что практически все лучшие качества, присущие виду Homo sapiens, обнаруживают тенденцию к росту.

С одной существенной оговоркой. Этот сияющий свет не создает ауры и не рассеивает вселенской тьмы. Скорее он похож; на сильно сфокусированный луч, который направлен на одного-единственного человека – того, кого Любишь. Встречный свет устроен точно таким же образом. Двоим людям довольно того, что им светло друг с другом, а мрак окружающего мира их гнетет, только когда вторгается в Любовную идиллию. Для справедливости нужно сказать, что и в объективном, общечеловеческом смысле тот, кто испытывает НЛ, делается лучше – просто потому, что счастливый, состоявшийся, не терзаемый внутренним Голодом человек добрее, терпимее, позитивнее; в нем нет агрессии. Однако НЛ – это, в общем-то, эгоизм на двоих.

И все же я склонен считать, что НЛ при всех своих ограничениях может считаться Путем, альтернативным аристономическому. В конце концов аристонома тоже есть в чем упрекнуть. Он «сияет» не кому-то одному, а многим, и это прекрасно, однако каждому отдельному представителю человечества достается лишь частица света, и свет этот не пропитан таким теплом, которое дает адресная, персональная Любовь. Спросите кого угодно, с кем он предпочтет делить жизнь – с аристономом или с тем, кто умеет по-настоящему Любить, и ответ будет очевиден. НЛ вкладывает в тебя все сто процентов своего капитала, а не делит его на миллион акционеров. Тора утверждает: кто спас одного, тот спас всё человечество. Наверное, то же можно сказать и про Любовь.

Вот я вплотную подошел к тому, ради чего затеял всё это длинное, противоречивое и местами – сам вижу – не слишком убедительное исследование.

Как избавить НЛ от черствости по отношению к миру, а аристономию – от сухости и эмоциональной несогретости? Я бы не хотел, чтобы аристономический путь предназначался исключительно для аскетов, которые ради Служения отказываются от Любви. Такие подвижники, наверное, необходимы, но их не может и не должно быть много.

Как сделать НЛ открытой миру, а аристономию – открытой Любви?

Неужели нельзя жить правильно и в то же время счастливо?

Неужели никак невозможно соединить два эти Пути – аристономию и Настоящую Любовь?

Неужели нельзя полноценно заниматься большим, благородным делом, приносящим пользу человечеству, и в то же время не жертвовать Любовью?

Не получится ли найти формулу жизни, которая соединит достоинства Большого и Малого Миров, не порождая между ними конфликта? Возможен ли Путь, который я называю Настоящей Настоящей Любовью?

В следующей, заключительной главе я попробую это сделать.

(Фотоальбом)

* * *

– Сегодня исторический день, – торжественно объявила Мирра. – Клобуков, ты только что удачно схохмил. Никогда бы не поверила. Чего-чего, а каламбура от тебя никак не ждешь.

Шутка была такая. Мирра быстро решила техническую задачу, набросала на бумаге рисунок шва, и ей стало скучно. Взяла отрывной календарь – роскошный, старорежимного вида, весь в золотых завитушках, с церковными праздниками (Антону один прооперированный нэпман подарил) – и прочла вслух, просто так, от нечего делать:

– «Шестнадцатое мая, третье по пасхе воскресенье, начало недели жен-мироносиц». Что за жены такие?

Клобуков со своей половины стола говорит:

– Это же ты жена-мироносица. Моя жена Мирра Носик.

Она удивленно рассмеялась. Приподнялась, заглянула за барьер. Это Антон перегородил письменный стол пополам грифельной доской в полметра высотой. Говорит, Миррин вид отвлекает его, мешает сосредоточиться. Когда они оба сидели, занимались, она его не видела, а только слышала: сопит, как ежик, и постукивает – мелом по доске что-нибудь запишет и сотрет, привычка у него такая.

Похвала была ему приятна. Мирра мужа комплиментами не баловала.

– Да, неплохо получилось, – скромно признал он. – Ты что томишься? Уже приготовилась? Гляди. Хорошо себя покажешь – будет тебе зеленая улица. Прошляпишь что-нибудь – о продолжении забудь.

Она с досадой:

– Хватит меня стращать, а? Я стараюсь не психовать, а он… Посмотри лучше – как тебе? Который лучше?

Показала рисунки швов. Он посмотрел, одобрил все три варианта, но посоветовал обвести карандаш тушью – получится наглядней и солиднее.

Совет был правильный. У Мирры снова появилось, чем заняться.

В комнате опять стало тихо: с одной стороны стола постукивал мел, с другой поскрипывало стальное перо.

Вообще-то это называется «счастье», подумала Мирра. Они вместе, рядом, и каждый занят своим делом – любимым, важным. Антон составляет план анестезии для сложной трепанации, но это обычная его работа, а вот Мирра готовилась к первой в своей жизни профильной операции. Не самостоятельной, конечно, а в качестве второго хирурга, однако со своим ответственным участком работы. Ни в коем случае нельзя ударить лицом в грязь.

То есть сама-то операция были не ахти какая мудреная – секторальная резекция молочной железы на предмет удаления зрелой фиброаденомы. Но не в резекции дело.

Хирург, профессор Клейменов, увидел на практическом занятии, как Мирра кладет на лайковой коже косметический шов собственного изобретения. Похвалил. Предложил ассистировать – он собирался оперировать какую-то свою знакомую. Сказал, та ужасно волнуется, что грудь будет обезображена.

Мирра пошла знакомиться с пациенткой. Поговорила с ней, выслушала всю жизненную историю – научилась у Клобукова вызывать людей на откровенность, хотя хирургу это вроде и ни к чему.

Больная Щетинкина, 1890 года рождения, имела мужа на восемь лет младше.

– Люблю моего Семочку ужасно, – всхлипывала она, округляя влажные карие глаза. – И он меня любит. Уткнется сюда, – она показала на свой внушительный бюст, – целует, потом голову спрячет между грудями, как котенок… Я от этого прямо как варенье вся делаюсь. Но лет-то мне сколько? А Семочка у меня, как младенчик, ни одной морщинки. Куколка! А у меня, глядите, и так уже висит всё, хотя я нарочно не рожала, шесть абортов сделала, только бы себя сберечь. А доктор мне фотоснимки показал, какая у меня после операции грудь будет – кошмар, ужас! Одна такая, другая сякая, и рубец этот жуткий! Как я Семочке покажусь? Он меня бросит, и правильно сделает… У-у-у-у! – И завыла так горестно, безнадежно, что дуру стало невыносимо жалко.

– Шрам получится аккуратный, насчет этого не беспокойтесь. Келоидного рубца с моим швом не будет, обещаю… Но размер, конечно, получится неодинаковый. Если только…

Тут Мирре пришла в голову дерзкая идея, о реализации которой на своем пятом курсе она еще и не мечтала.

– Смотрите, что можно сделать… – Она стала рисовать на бумаге, вкрадчивым голосом объясняя: – Вот какие груди у вас сейчас. Да, имеется возрастное обвисание, это явление совершенно нормальное и естественное, происходящее вследствие ослабления фиксации и понижения сопротивляемости тканей… После операции профессора Клейменова получится вот так. Линия сбоку – это шрам. Ровненький, но все равно видный.

– Как дыня, от которой кусок отъели, – заплакала Щетинкина. – Если Семочка уйдет, я руки на себя наложу!

Мирра продолжала рисовать.

– А можно сделать вот такие. Поменьше, но упругие, твердые, красивой формы. Хотели бы вы такую грудь?

– Жизнь бы отдала, – свирепо ответила пациентка. – А можно? Профессор сделает?

– Нет, профессор не сделает. А я могу. Но нужно, чтобы он разрешил. Если вы потребуете, и настойчиво – он не сможет отказать.

Затея была рискованная. Заговор за спиной главного оператора – за такое могут в шею выгнать.

– Что это я вас подговорила – молчок. Скажите: хочу косметическую ремодуляцию груди. Мол, слышала, что в Европе сейчас делают. Запомните?

– Косметическая ре-мо-ду-ля-ция, – повторила Щетинкина благоговейно, будто молитву.

– Он станет говорить, что у нас такого нет, а вы стойте на своем. Профессор скажет мне, что операция откладывается, потому что больная блажит – ремодуляцию ей подавай. И тут я рраз ему на стол готовый план.

– А он есть, план этот? – Пациентка жадно смотрела на рисунок. – Даже если нету, я все равно согласная. Вцеплюсь в Архип Петровича – не отстану! Только докторша, родненькая, сделай мне такие!

План не план, но принцип операции Мирре был известен – недавно она с клобуковской помощью прочла и законспектировала тематическую подборку из немецкого хирургического журнала. А к тому моменту, когда ее вызвал профессор Клейменов, чтобы сообщить о внезапно возникшей проблеме, был готов и план. «Надо же, какое совпадение, – бесстыже изобразила она удивление. – А я как раз решила взять косметическую ремодуляцию грудных желез в качестве дипломной разработки. Там всё не так уж сложно. Операция состоит из трех этапов…»

И уверенно, рисуя на бумаге, объяснила:

– Полная незаметность рубца достигается тем, что он переносится в подгрудную складку. Конечно, это далековато от нашей фиброаденомы, вам будет неудобно работать… – Тут она нарочно сделала паузу. Профессор самолюбиво хмыкнул: «Ну, это, положим, пустяки. Дальше что?» – Сосок перемещается на новое место, выше. Там делается удлиненно-овальный разрез. Сосок подтягивают кверху и вшивают. Стягивая дефект, образовавшийся в результате резекции фиброаденомы и заодно убрав еще какое-то количество жировой ткани, придаем груди нужную форму. Обвислость пропадает, обретается упругость. Потом делаем аналогичную процедуру со второй, здоровой железой, чтоб получилось симметрично. Вот и всё. Когда прооперированная женщина стоит или сидит, шрама в подгрудной складке вообще не видно. Когда лежит, с моим косметическим швом будет просто тонкая белая полоска.

– Черт, – вздохнул профессор. – Надо следить за новинками. Рутина заедает, не хватает времени. Скажите, коллега, а взялись бы вы – под моим наблюдением, конечно, – проделать все эти манипуляции? Чувствуется, что вы хорошо проработали теоретическую сторону.

– Ой. – Мирра изобразила испуг, но осторожно, чтобы не пережать. – Только если вы будете во всем, во всем мной руководить. И если что, поможете.

Внутри у нее прямо грянул духовой оркестр. «И в схватке упоительной, лавиною стремительной даешь Варшаву, даешь Берлин!»

А что потом было с Щетинкиной! Так обняла, что чуть не раздавила своим пресловутым бюстом. Вот ведь вроде чепуха – висят сиськи или торчат, а на самом деле нисколько не чепуха, если человек считает, что от этого зависит счастье. На какие только жертвы и испытания не пойдет женщина, чтобы спасти любовь…

– Клобуков! – позвала Мирра. – У меня к тебе вопрос.

За доской сопение. Погружен в работу, не слышит.

Мирра сползла на стуле пониже, достала его щиколотку ногой.

– Эй, Клобуков!

– Ммм?

– А если я попрошу тебя операцию сделать? Твой нос поправить? Согласишься?

– Зачем?

Из-за доски высунулась голова, замигала.

– Чтобы мне было на тебя приятнее смотреть. Сделаю тебе римский. Или греческий. А то кочерыжка какая-то.

– Если тебе неприятно смотреть на мой нос – смотри в глаза, – буркнул муж. Голова исчезла.

Вот она, разница между нами и ими, печально размышляла Мирра. Женщина ради любимого готова меняться, страдать, работать над собой, а эти палец о палец не ударят. И мой еще из лучших. Обычный муж отрастит себе пивное брюхо, и наплевать ему, нравится это жене или нет.

Она встала, потянулась, зевнула. Лениво подошла к книжным полкам, тоже поделенным на две части: на клобуковской половине густо, на Мирриной не особенно, одни учебники, научные журналы да томик Маяковского.

Взяла с зарубежной половины брошюру, которой раньше не видела. В. Соловьев, «Смысл любви».

Усмехнулась. Все-таки она к Клобукову несправедлива. Он тоже готов меняться, просто у мужчин это происходит по-другому. Надо же, изучает теорию. Выстраивает научную базу. Смешной!

Полистала немного.

– Ну не болван твой Соловьев? Ты только послушай. «Что мужчина представляет активное, а женщина – пассивное начало, что первый должен образовательно влиять на ум и характер второй – это, конечно, положения азбучные». Азбучные, каково? Вот индюк!

– Ммм?

– Клобуков, я с тобой разговариваю!

– О чем? – Оторвался, наконец, от бумажек. Удостоил внимания. Рожа недовольная. – Слушай, ты же знаешь. У меня тоже в некотором роде первая операция – первая с профессором Зельдовичем. В зависимости от того, как она пройдет, он или возьмет меня в постоянные анестезисты, или нет. Во-первых, мы на мели, нужен новый источник заработка. Во-вторых, работать с Зельдовичем будет одно удовольствие. Он очень интересный хирург. В отличие от Логинова берется только за самые сложные операции. И этот случай тоже мудреный. Давай я тебе расскажу. Может быть, посоветуешь что-нибудь…

– Ты лучше расскажи, почему от Логинова ушел.

С вражиной и контриком Логиновым Мирра готовилась вести долгую позиционную войну, чтобы постепенно освободить мужа от чужеземного ига, вывести из-под зловредного логиновского влияния. Но неделю назад Антон вдруг пришел домой мрачный и объявил: «Всё, с профессором больше не работаю. Готовься к тощим временам». И как она ни приставала – что такое, что случилось, – не раскалывается. Молчит, как большевик в деникинской контрразведке.

С одной стороны, Мирра, конечно, была ужасно рада. Но все-таки что у них стряслось? Почему такая таинственность?

Момент был удачный. Антон увлечен работой, не хочет от нее отрываться.

Подошла, крепко взяла его ладонями за щеки, подняла лицо кверху.

– Из-за чего ты поссорился с Логиновым? Я от тебя не отстану, пока не ответишь толком. Не дам работать, честное комсомольское. В результате ты опозоришься перед Зельдовичем, тебя выгонят и будешь работать анестезистом у ветеринара. А ну говори!

Клобуков знал, что «честным комсомольским» она зря не разбрасывается. Покосился вниз, на свои записи. Вздохнул.

– Профессор сказал, что мое… что изменения в моем семейном положении плохо сказываются на работе. Что я стал отказываться от командировок. Что у настоящего врача есть Дело, а потом уже всё остальное. А у меня теперь сначала всё остальное, и только потом Дело… Что это вопрос приоритетов и что нужно выбрать. – Говорил он через силу, неохотно. – Мне не понравилось, что он назвал тебя «всё остальное». Слово за слово… Ну и, в общем, я сказал, что ухожу…