Текст книги "Мощи святого Леопольда"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moschi-svyatogo-leopolda-222893.jpg)
Автор книги: Борис Конофальский
Жанр: Детективная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 2
Двое незваных гостей скромно присели на лавки.
Роха хотел их представить.
– Это… – начал он.
– Пусть сами скажут, – перебил его солдат.
Рыжий, длинный откашлялся, волновался заметно, и сказал:
– Яков Рудермаер, кузнец оружейных дел и столяр. Немного.
– По тебе не скажешь, что оружейник, – заметил Волков, разглядывая его. – Ты местный?
Оружейники всегда и везде народ зажиточный. А этот был не так чтобы…
– Нет, я из Вильбурга.
– А что в Вильбурге не сиделось, там оружейники не бедствуют.
– Я из подмастерья вышел, стал мастером, хотел свою мастерскую ставить, а цеховые старшины запросили двести талеров.
– Ясно, ты, понятно, отказался платить.
– Не отказывался я, просил на десять лет, а они сказали: пять, и точка. Я вспылил, ругал их свиньями и крысами, они выгнали меня из цеха и пожаловались в магистрат, и меня из города выгнали. Велели пять лет в город не ходить.
– Ну, а тебя откуда выперли? – спросил солдат у второго незнакомца.
– Меня зовут Винченцо Пилески, – заговорил второй, постоянно моргая карими глазами.
– Из Фризии? – уточнил Волков.
– Да, а откуда вы знаете? – удивился Винченцо.
– Дурья ты башка, – сказал Скарафаджо, – я ж вам говорил, что мы с господином Фолькофом там воевали. В твоей Фризии три года. Уж ваш акцент ни с каким не спутаешь.
– Ну, а тебя что сюда привело? – вернулся к вопросам Волков.
– Ну, я повздорил с отцом невесты, – невесело сказал фризиец.
– Он четыре раза просил руки, папаша, аптекарь, считал, что жених девушке не ровня, отказывал. Последний раз принялся его бить, парень не стерпел и надавал отцу невесты тумаков. Братья невесты обещали его прирезать, – рассказал Скарафаджо.
– Да, – подтвердил Виченцо Пилески. – Все так.
– Значит, за пару тумаков папаше сынки пообещали тебя прирезать?
– Да.
– Он бил его поленом, старик две недели валялся, – добавил Роха.
– Да, – снова кивал фризиец.
– Ну, ясно, – усмехнулся солдат невесело, – если мне нужно будет кого-то облаять или отлупить поленом, я дам вам знать. А теперь ешьте, добрые люди.
Он хотел встать, но Роха поймал его за рукав.
– Да стой ты, Фолькоф, мы тебе сейчас все расскажем.
– И что вы мне можете рассказать? Как стать нищим бродягой?
– Сядь, – тянул Роха, он глянул на фризийца, – ты принес?
– Да. – Тот полез под одежду.
Он достал кожаный кошель, высыпал из него черный порошок и протянул солдату на просмотр.
– Ну, – сказал Скарафаджо, глядя на Волкова, – знаешь, что это?
– Зола с помойки, – пожал плечами тот.
– Зола, говоришь, – оскалился Роха и приказал Винченцо Пилески: – Давай!
Тот насыпал золу на край стола, поднес свечу и…
Порошок загорелся ярко, быстро и сильно, с шипением. Белый дым облаком взвился в потолок. Волков от неожиданности отпрянул. А огонь так же быстро погас. Все присутствующие в трактире обратили на них внимание, особенно пристально глядел на посетителей трактирщик.
– Ну, – улыбался Роха, – а теперь-то знаешь, что это?
Теперь Волков знал, что это. Этот запах он не перепутал бы ни с чем.
Это был порох, только тот порох, что солдат видел до этого, напоминал серый жеваный хлеб, а не черный порошок.
– Ну и что ты мне хотел показать из того, что я не видел? – спросил Волков у Скарафаджо. – Порох я последние девятнадцать лет нюхал.
– Это новый порох, понимаешь? – горячился Скарафаджо. – Такого ты еще не видел. Он выглядит по-другому, от него другой дым, заметил, сколько дыма?
– Новый порох, старый порох, суть одна – никакой порох никогда не будет стоить хорошего арбалета. Аркебузы годны только для выстрела в лицо, а пистоли – и вовсе безделица.
– Послушай меня, Фолькоф. Теперь все будет по-другому, верь мне, брат-солдат. Все будет по-другому, – Роха говорил со страстью, готовый драться за свою правоту.
– Брось, Скарафаджо, года три назад, у Энне, мы построились в баталию, и на нас налетели рейтары, пытались зайти с фланга, но мы успели перестроиться. Они наткнулись на фронт, я оказался с арбалетом в первом ряду, враги остановились шагах в десяти от нас, стреляли рядами, хорошо были выучены. Я видел, как крутились колесики у них на пистолях, как вылетали искры, они делали залп за залпом, пока все ряды не отстрелялись. Кое-кому из наших, из тех, у кого был слабый доспех, досталось. И мне досталось. Две пули были мои, одна в кирасу, одна в шлем, – солдат сделал паузу, – видишь, Скарафаджо, я сижу перед тобой. Рейтары не пробили ни кирасы, ни шлема, а одного из них я убил. Из арбалета, Скарафаджо, я влепил ему болт в кирасу, он вошел на два пальца. Когда товарищи, поддерживая, увозили этого рейтара, он болтался в седле из стороны в сторону.
– Это было раньше, раньше, брат-солдат, аркебузы – дрянь, пистоли – дрянь, старый порох тоже дрянь. Новый порох – это дело, новое оружие – это дело! – не сдавался Роха. – Мы покажем тебе новое оружие. Порох – это дело, Фолькоф, поверь мне, брат.
– Чушь, – возразил солдат, – что еще за оружие с порохом? Если ваше пороховое оружие тоньше ноги и пуля меньше сливы, то это безделица. Пушки – да, все остальное – баловство.
– Послушай, Фолькоф…
– Хватит, Роха, ешь спокойно, и вы ешьте, господа бродяги, я угощаю, – прервал его Волков.
Роха уткнулся в кружку с пивом, кажется, он сдался. И Винченцо Пилески был невесел, ел без аппетита, про запас, наверное. А вот молодой мастер не собирался сдаваться. Он не ел, смотрел на солдата и, чуть подумав, сказал:
– Из своего оружия с новым порохом я пробью вашу кирасу на пятидесяти шагах.
Все перестали есть, молчали, глядели на Волкова. Тот начинал злиться из-за ослиного упрямства этих людей.
– Из какого-такого своего оружия ты пробьешь мою кирасу? – четко выговаривал он слова с заметным раздражением.
– Он сделал мускетту, – пояснил Роха. – Когда я только записался в терцию, у нас начинали их делать, но их мало было. А сейчас стали появляться и здесь.
– Я изготовил мушкет, – заявил Яков Рудермаер, твердо глядя в глаза солдату. – И из него, с новым порохом, я пробью вашу кирасу на пятидесяти шагах.
– Ты ж не видел мою кирасу, – напомнил Волков.
– Пробью, какая бы ни была, – продолжал упрямствовать рыжий мастер.
– Готов побиться об заклад? – солдат нехорошо усмехнулся.
– Готов, – твердо говорил Яков Рудермаер.
– Ты ж нищий, что поставишь?
– Поставить мне нечего, – молодой мастер вздохнул.
Солдат поднес к его лицу кулак:
– Если пробьешь мою кирасу, будем разговаривать дальше, а не пробьешь…
Все поняли.
– Я согласен, – продолжал упорствовать Яков.
– Нет, нет, – заговорил Роха, обращаясь к солдату, – он шутит, шутит он, он не согласен. Он дурень и не знает тебя, Фолькоф.
– Я согласен, – снова повторил Яков Рудермаер.
– Дурья ты башка, у него кулак – что твой молоток, вдарит – покалечит.
– Пусть, – упрямствовал мастер.
– Я так не согласен, – покачал головой Роха, – ты, Фолькоф, мне мастера покалечишь. Нет, так дело не пойдет.
– Так, где проверять будем? – не слушая приятеля, спросил Волков у Якова.
– Завтра на рассвете у северных ворот встретимся, там, за стеной, много пустого места. Там проверим.
– На том и порешили, – подвел итог Волков, – а что вы не едите? Ешьте, ешьте, сейчас еще пива попрошу.
Глава 3
Агнес огляделась, не слышит ли кто, и зашептала солдату в ухо:
– Блудная она, всем улыбается, всем отвечает. Нет, на простых и не смотрит, возницы да приказчики ей говорили, так она кривилась, а всем, кто в добром платье, улыбается. С одним таким и вовсе встала и говорила посреди улицы. Тот в добром платье был и при оружии, и цепь у него имелась. С ним вот и говорила. Меня гнала, чтоб я не слыхала, о чем. Но я слыхала. Уговаривались они нынче ночью свидеться. Тот, видно, богатый, портки у него так широки, что в них и двое влезут. И на лентах снизу подвязаны, и чулки у него белые, аж глаз ломит. И цепь серебра толстого. Сказал, что ночью, после захода придет. А сейчас она велела воду к нам в покои подать. Волосы моет и бесится, что рубахи свежей нету.
– А оружие у него какое? – спросил солдат. – Как у меня?
– Какое там, короткое, с локоть, а ручка в серебре, а у вас-то в золоте. Вам-то он не чета.
– Стар, молод?
– Молод, вам-то в сыны будет.
– Не спи, как она куда пойдет, за мной приходи.
– Так и сделаю.
Агнес поела и ушла в покои. Солдат даже усмехнулся про себя: «Бойкая шалава эта Брунхильда, хорошо, что взял с собой Агнес, она за подружкой присмотрит. В первый же день себе нашла забаву. Ну, а я гляну, что за господин этот в широких портках да при оружии».
Вскоре пришел Сыч. Жадно ел, рассказывал:
– Места в городе имеются, да только таких, чтоб все наши лошади вместились да двор под телеги был, не так уж и есть. Нашел один такой дом, просят два талера да двадцать крейцеров за месяц. Думаю, поторгуемся – уступят, на двух сойдемся. Но деньгу вперед требуют.
– Очень дорого, – мрачно сказал Волков.
– Так-то да, но всяк меньше, чем тут.
Тут спорить было бессмысленно. Нужно было быстрее отсюда уезжать.
– Ты спать пока не ложись, сегодня хахаль к Брунхильде придет.
Сыч сразу переменился в лице, от легкой беспечности и следа не осталось.
– Убивать будем? – спросил он, перестав жевать.
– Ополоумел, что ли? – солдат глянул на него. – За что ты собираешься его убивать? За то, что баба ему приглянулась? Так она многим нравится, ты всех резать станешь?
– Так она ваша баба, – протянул Сыч, – или нет?
– Моя. Наверное, – отвечал Волков неуверенно, – но мне не нужно, чтобы ты всех убивал, кто к ней приходит.
– Ничего я не понимаю, ваша она или не ваша?
– Тебе и понимать не нужно, сказал тебе не ложиться спать, вот и не ложись, – раздраженно буркнул солдат.
– Так не лягу, – пообещал Фриц Ламме по кличке Сыч.
Солдат видел, что Сыч явно недоволен, насупился. Но ничего больше говорить ему не стал.
Вскоре они поднялись к себе в покои, монах и Ёган уже были там, валялись на тюфяках, но никто не спал, монах читал вслух книгу, Ёган слушал. Солдат, не раздеваясь, завалился на кровать. Перина тут оказалась хуже, чем у барона Рютте. Но долго сравнивать перины ему не пришлось, вскоре в дверь поскреблись. То была Агнес.
– Нарядилась вся, пошла. Свистел он, – сообщила девочка шепотом.
– Ну, и мы пойдем, – сказал солдат, – монах, ты тут останься с Агнес.
Волков, Ёган и Сыч спустились в трактир. Там было уже немноголюдно, и за одним из столов сидела парочка: Брунхильда, хороша, как никогда, и юноша лет семнадцати из богатой, судя по его виду, семьи. Перед ними стояли высокие стеклянные бокалы с вином.
Брунхильда, как увидала солдата с его людьми, окаменела лицом, рот разинула, сидела ни жива ни мертва. Волков, Ёган и Сыч подошли к столу. Юноша, оценив ситуацию, храбро встал. Они постояли чуть-чуть, разглядывая друг друга. Ёган с усмешкой, Сыч с откровенной ненавистью, а солдат просто прикидывал, кто этот малец. А юноша храбрился, конечно, но страх до конца скрыть не мог, тем более что девушка тянула его за руку и шептала:
– Господин, не грубите ему, не думайте даже грубить.
И он не выдержал и срывающимся голосом, чуть не фальцетом, крикнул:
– Что вам от нас нужно, добрые господа?
– Да ничего не нужно нам от тебя, зарежем тебя, и всех делов-то, – мрачно сказал Сыч и взялся за рукоять кинжала, что носил на поясе.
– Да за что же? – удивился юноша.
– А чтобы женщин наших не касался, отродье чертово, – Сыч был настроен решительно.
Волков жестом велел ему замолчать и спросил у мальчишки:
– Кто таков?
– Удо Бродерханс, я сын выборного корпорала городских пекарей.
– Значит, невелика шишка, – заметил Сыч, – режем ему горло да в канаву с падалью, недалеко есть такая.
– Помолчи, – велел солдат. – А что ты здесь делаешь, Удо Бродерханс, с этой женщиной в столь поздний час?
– Я? – юноша не находил ответа.
– Да, ты, – подтвердил Ёган ехидно, – или тут еще кто с ней винишко распивал да ляжку ей гладил?
– Я… я…
– Он сказал, что любит меня! – выкрикнула Брунхильда. – Не трожьте его, он хороший.
– Когда полюбить-то успел? – удивился солдат.
– А, ну это меняет дело, – продолжал ехидный Ёган, – так ты, мил человек, пришел просить руки, а чего сватов-то не прислал? Недосуг небось было? Решил сначала девку-то опробовать, а потом уже сватов слать?
– Я… Нет, мне папенька жениться не велит. Я просто поговорить с госпожой думал. Просто…
– Поговорить, паскудник, врет еще, – свирепел Сыч.
– А чего ж ты ночью-то пришел разговаривать? – не отставал от него Ёган. – Чего дозволения у господина нашего не спросил на разговор? Забыл, наверное?
– Поиметь он ее хотел, – продолжал Сыч. – Про любовь ей сказки-то в уши лил, а она, дура, и растаяла, как масло в жару. Бесплатно хотел девахой полакомиться.
– Не твое собачье дело! – встряла Брунхильда. – Захочу, так бесплатно дам, я вам тут никому не жена.
– Вот и я про то, бесплатно хотел девку поиметь, – резюмировал Сыч. – Резать его надо.
– Почему же бесплатно, – лепетал юноша, косясь на него, – я и заплатить готов.
– Ну, раз так, то все хорошо, – вдруг заявил солдат, – талер с тебя, и пользуйся нашей Брунхильдой до утра. Ее покои свободны.
– Талер?! – искренне удивился Удо Бродерханс. – Да у меня столько и нет.
– Нет? – спросил солдат, усмехаясь и отчего-то радуясь. – А цепь у тебя зато есть. Ёган, забери-ка у господина его цепь.
Ёган бесцеремонно стянул с головы юноши берет, бросил его на стол и потом снял и цепь.
– Цепь шесть талеров стоит, – робко возражал незадачливый кавалер.
– Принесешь завтра талер – верну тебе цепь, – пообещал солдат, взвешивая добычу в руке. – А пока пей вино да веди потом нашу Брунхильду в ее покои. А мы тебе завидовать будем.
Юноша не нашелся что ответить, а Волков, Сыч и Ёган пошли к себе. А Ёган говорил, поднимаясь следом за солдатом:
– Ох, и легко вам даются деньги, господин.
А Сыч был мрачен. Его бы воля, зарезал бы он этого мальца.
– Ну что? – спросила Агнес, когда они вошли в покои. – Прогнали похабника?
– Тут спать будешь, – отвечал ей солдат.
– Тут? – Девочка смотрела на него удивленно.
– Тут.
– Я с этими на полу спать не стану, – Агнес поджала губы.
– Ложись со мной, – позволил Волков, – кровать широкая.
Агнес согласилась без слов, стала снимать платье. Осталась в рубахе, полезла к солдату в кровать, долго мостилась.
– Ишь, – бубнил Ёган, укладываясь между монахом и Сычом, – что ни баба, то благородная. На полу не лягут, все в кровать к господину норовят.
Вскоре все уже спали, дорога выматывает, бодрствовал только Сыч, ворочался да вздыхал. Мечтал зарезать Удо Бродерханса.
* * *
Луна уже плыла по небу, когда неприметный человек вошел во дворец Его Высокопреосвященства. Человека стража даже не остановила, просто проводила взглядом, когда он проходил.
Он бывал тут не раз, знал, куда идти. Добравшись до места, он остановился и низко поклонился.
– Ну, что так долго? – недовольно произнес канцлер Его Высокопреосвященства. – Мне уже должно быть на докладе. Жду тебя.
– Не мог уйти, хотел доглядеть, чем дело кончится, – сказал пришедший.
– Не тяни.
– Наш головорез бабу свою продавал.
– Вот как? – приор брат Родерик заинтересовался. – Продал?
– Продал за талер. Какому-то сопляку из местных пекарей. Видно, у героя денег нет, хотя до того платил за стол, не скупился. Его холоп по дворам ходил, искал жилье подешевле, в трактире, мол, дорого.
– А стол был богат? Сам ел или холопов своих хорошим столом баловал?
– Не беден стол был: сыр, окорок, колбасы, пиво. Сам ел немного, сначала бродяг кормил из пришлых, коих в городе последнее время много, потом и холопам своим дал.
– Что за бродяги?
– Не могу знать, двоих видел впервой, одного бородатого встречал раньше, из ратных людей он. Сейчас ищет, чем поживиться, в солдаты не идет, ноги у него нет.
– О чем говорили, не знаешь?
– Не знаю, монсеньор, говорили тихо, хотя почти до драки доходило. Кулаки совали под нос друг другу. Наш герой на расправу скор и не труслив, людишки его побаиваются. Думаю, что умен, смотрит на человека с прищуром, слушает его внимательно, думает что-то. Но умен не шибко, вспыльчив больно. Волю рукам дает.
– Еще есть что?
– Нет, монсеньор, завтра еще погляжу за ним.
– Выясни, кто другие бродяги, с которыми он пил. Ступай. Стой.
– Да, монсеньор.
– А что ж за баба там такая, что за нее талер отдали? Неужто так хороша?
– Зуба у нее нет.
– Все, что ты разглядел?
– Нет, молода, свежа. Волосы белые с рыжиной. Высока. Не худа, не жирна. Грудь не мала, не велика. Зад от пола высок, нога длинная. На лицо пригожа. Хочет выглядеть как благородная. Хотя по говору из мужичья, не из босяков, ну, может, из мельников, из черного люда точно. Но зуба верхнего нет. То ее и портит.
– А головорез, значит, ее продал.
– Как лошадь в наем сдал, сам спать пошел, а мальчишка из пекарей ее в покои повел.
– Ступай.
Человек поклонился и вышел, а приор тоже в зале не остался. Поторопился по бесконечным коридорам и лестницам туда, куда никто из посторонних попасть не попадал. В личные покои Августа Вильгельма, герцога фон Руперталя, графа Филленбурга, курфюрста и архиепископа славного города Ланна.
В покоях архиепископа приор оказался не один, тут уже были лекарь, незаметный монах из самых близких и пожилая монахиня.
Архиепископ сидел в кресле с высокой жесткой спинкой, а монахиня мазала ему красные шишки на ногах коричневой мазью с едким запахом. Последние десять лет архиепископ страдал подагрой, а лекарь не мог найти нужного лекарства. Что только ни пробовал и кому только ни писал – все впустую. Но господин его не гнал, был рад и тому, что болезнь не усугублялась. Он знал, что некоторые другие нобили страдали куда тяжелее от этого недуга.
Приор встал рядом, как и другие, стал наблюдать за действиями монахини.
– Не молчи, – велел архиепископ, взглянув на него, – что сегодня случилось?
– Ничего, что достойно вашего внимания… – начал брат Родерик.
– Кроме… – продолжил архиепископ.
– Кроме письма от вашего брата.
– Конечно, от епископа Вильбурга. Другие братья меня редко беспокоят.
– От него, монсеньор.
– Что желает мой брат? – вздохнул архиепископ.
– Желает, чтобы вы даровали рыцарское достоинство одному доброму человеку. И причем без промедлений.
– И что задумал епископ Вильбурга?
– Пытаюсь выяснить, – склонился перед господином приор.
– Значит, не знаешь.
– Пытаюсь выяснить. Но, зная норов нашего добродетельного епископа, боюсь, что деяние это будет не во славу Матери Церкви нашей.
– Да уж не во славу, – согласился Его Высокопреосвященство. Помолчал и продолжил: – Думаешь, он опять затеял какое-то воровство или войну с каким-нибудь соседом?
– Грешен, что так думаю, монсеньор, – согласился приор.
– Ну а человек, о котором просит мой брат, кто он? Знаешь о нем что-либо?
– Из добрых людей, аббат Деррингхофского монастыря писал о нем, я вам докладывал.
– Не помню.
– Он убил в поединке миньона принца Карла фон Ребенрее. И высек на деревенской площади одного из безбожников Гиршей.
– Ах, это он! Я помню, ты рассказывал про него. Он тверд в вере?
– Аббат пишет, что тверд и не алчен. И еще он вырезал вурдалака с его выводком и провел в одном баронстве аудит. Я думаю, что наш благочестивый епископ в союзе с эдаким головорезом натворят таких дел, что у еретиков опять появится повод злословить по поводу святых отцов.
– И что думаешь делать?
– Думаю, что благоразумно не дать свершиться тому, что задумал наш добродетельный епископ. Чтобы не давать повода врагам нашим для хулы нашей.
– И…?
– Выдворю его из города или посажу под замок на пару месяцев, а потом выдворю.
– Угу, – архиепископ на мгновение задумался, – а на кого же ты собираешься опираться, если будешь сажать в подвал добрых и смелых людей, твердых в вере, что достойны самой большой награды. Неужто на ленных рыцарей? Или на свободных рыцарей? Или на солдат, что алчут только серебряные сольдо? Кто станет опорой твоей в трудный час?
Приор растерянно молчал.
– Итак, что ты намерен предпринять? – продолжал архиепископ.
Монахиня намазала ему ноги и теперь заворачивала их в полотно.
– Ну, если мы дадим им то, о чем просит епископ, мы можем получить очередную неприятность. Может, просто отказать солдату в чести? Он уедет отсюда и не будет служить епископу.
– То есть мы откажем епископу, моему брату, в его просьбе и не наградим человека, который этого заслуживает?
– Да, монсеньор, сие будет разумно до тех пор, пока мы не узнаем планов добродетельного епископа Вильбурга.
Архиепископ поглядел на приора тяжелым взглядом и произнес:
– А напомни-ка мне, сын мой, ты ж хорошо помнишь все цифры, когда в последний раз еретики стояли под стенами нашего города, сколько добрых людей прислал нам епископ Вильбурга?
– Кнехтов более тысячи человек, монсеньор.
– С добрым ли оружием были они?
– С добрым оружием, монсеньор. И с хорошим обозом.
– А ленных рыцарей, а других всадников он присылал?
– Присылал, монсеньор, всех рыцарей числом двадцать два, все были с ратными людьми и с холопами. И кирасир более шестидесяти. И от личной охраны епископа жандармы были, семь копий.
– Личной охраны семь копий, значит, от него, – задумчиво повторил курфюрст Ланна, – это все?
– Еще шестьдесят арбалетчиков и шесть двадцатифунтовых кулеврин с огненным запасом. А еще казна пришла от него. Шесть тысяч золотых дукатов, – без запинки выпалил приор.
– А посильна ли помощь эта была, мог ли дать епископ Вильбурга больше?
– Помощь удивительна была для столь небогатого епископства, удивлялись мы все, как благочестивый епископ Вильбурга смог собрать такую рать и столько денег. Думаю, что он отдал все, что у него имелось.
– Угу, угу, – архиепископ смотрел на своего канцлера, – значит, ты помнишь про помощь брата моего и тут же предлагаешь мне отказать вернейшему из подданных моих, брату моему, да еще и посадить под замок человека, что славен подвигами своими?
– Я пекусь о добром имени вашем, монсеньор, боюсь, что богобоязненный епископ наш и его добрый человек свершат то, что упреком будет имени вашему и Имени Матери Церкви нашей.
Взгляд архиепископа становился все тяжелее, и от того на душе приора становилось горько.
– После индульгенций нам бояться упреков не нужно, хуже уже ничего не будет, – архиепископ опять помолчал, размышляя, потом заговорил: – Рано я доверил тебе столь ответственный пост, рано. Да больше и некого поставить, обмельчал народец после такой войны. Нет тонких людей. Давно их не вижу.
Брату Родерику были обидны слова курфюрста. Стоял, теребил четки, глаза в пол. Но, проглотив обиду, глянул на господина своего и спросил:
– Так как же мне поступить, монсеньор?
Курфюрст молчал, глядел на свои завернутые в полотно ноги. Видимо, боль донимала его. Наконец он произнес:
– Головореза моего братца лучше бы убить тихо, да что это даст, братец мой неугомонен. Нового найдет и уже без нашего ведома дело продолжит, сейчас головорезов много вокруг рыщет. За всякую работу берутся, лишь бы платили. А то, что братец воровство затеял, любой скажет, кто его знает. Не может он без воровства и свары. И что имени моему будет укор от дел его, тоже любой скажет, кто его знает. Мы сами деяниями своими даем еретикам палку, которой они и бьют нас. Головорезу достоинство дадим, послезавтра, раз брат просит, медлить не будем. В кафедрале, после утренней мессы, пусть соберутся все мои добрые люди, не менее капитанов, из тех, что сейчас в городе есть… Пусть придут комтуры и божие дворяне тоже. Разошли приглашения. Пиши им, что доброму человеку за дела его даруют звание кавалера. Проси быть.
– Неужто он достоин такой чести, что лучшие ваши люди должны собраться? – спросил канцлер удивленно.
Архиепископ посмотрел на него как на неразумное дитя:
– Брат мой и другие дети мои должны знать, что любая просьба их будет исполнена мной со всеми подобающими мелочами. А иначе, коли буду недостойным сеньором, как мне призывать вассалов, детей моих, под знамена свои?
– Так, значит, мы не станем чинить препятствий добродетельному епископу Вильбурга? – спросил приор удивленно.
– Узнай, что задумал он, и поди прочь, устал я от тебя, – архиепископ махнул рукой.
Приор поклонился так низко, что снова почувствовал едкий запах мази, которой лечили ноги курфюрста. Он вышел из покоев и почти бегом кинулся в свою приемную.
– Молод, глуп, а где взять лучше? – вздохнул архиепископ себе под нос.
А приор добежал до своей канцелярии, где его ждал монах в тишине и одиночестве. Тот сразу понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее, но сказал на всякий случай:
– Монсеньор, ужин давно ждет вас и гостья тоже.
– Гостью гони, не до нее мне сейчас, вино и сыр вели сюда принести. И человеку нашему скажи, что удваиваю плату, пусть от головореза приезжего не отходит, пусть всех своих людей соберет и выяснит, что за дело затеял вильбургский вор-епископ.
– На заре скажу ему.
– Не на заре, сейчас беги к нему. Сейчас. Его Высокопреосвященство раздражены, желают знать, что опять задумал братец его. Всегда, всегда, как дело касается его брата… этого его брата, так жди беды. Как только я письмо от него увидал, так понял, что будет наш господин недоволен.
– Иду, монсеньор, – поспешил монах.
– Бери охрану и своего человека. Пусть все выяснит, или больше не попадается мне на глаза.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?