Читать книгу "Вещий Олег. Ольга – королева русов. Александр Невский"

– Не гневайся, великий посол боярин Донкард, я лишь исполняю повеление своего конунга. – Гридин прижал руку к сердцу и низко поклонился. – Я укажу тебе тропу в другую мыльню.

Конунг рузов избегал разговоров с послом Олега, и это весьма встревожило Донкарда. Моясь в незнакомой ему баньке среди второстепенных бояр, он был свободен от бесед, вспоминая весь ход похорон, расстановку людей и послов. Да, он стоял на шаг впереди, на почетном месте, указанном ему Биркхардом. Но за его спиной и, главное, правее него стояли два посла рогов. Тогда он мало уделил внимания им, поскольку лично никого не знал, но теперь, сложив все отдельные кусочки воедино, понял, что ему весьма красноречиво показали возможную смену отношений, откровенно намекнув, что смертельно обиженные рузы готовы на союз с заклятыми врагами Олегова Дома. Правда, его дары приняли с благодарностью, но принимал их не конунг, а Биркхард, давно известный своими прорусскими настроениями. Он же и поставил Донкарда впереди других послов, и старый советник понял, что Биркхард не разделяет склонности своего конунга к союзу с рогами. Это была еще не надежда, но ее тень, и, следуя за нею, можно было найти способ разрушить опасное для Старой Русы сближение пограничных с нею племен. И, обдумав все, Донкард почти успокоился: оставалось проверить основную догадку и, если она подтвердится, действовать с настойчивой осторожностью.

Догадка подтвердилась на траурном пиршестве: Биркхард вновь устроил так, что он получил слово первым из послов. В тщательно продуманных словах он воздал должное отваге и воинскому уменью Берсира, выразил глубокое соболезнование конунгу-отцу и всему народу рузов и осторожно намекнул о необходимости личного разговора…

– Этому не бывать! – резко перебил конунг. – Если русам нужна эта беседа, пусть о ней попросит их конунг.

– Он всегда отличался редким упрямством, а горе затмило ему разум, – сказал Донкарду Биркхард, когда они наконец-таки уединились. – Я не рассказывал конунгу о всех кривых ходах Хальварда, но достаточным оказалось и того, что я вынужден был рассказать. Хальвард обидел наш народ и нанес мне личное оскорбление. Опасайся его, Донкард: человек, который показывает всем, как он любит низкие потолки, втайне всегда витает над ними.

– Ты – мудр, друг Биркхард, и я благодарен тебе. Помоги мне разобраться, что будет, чего ожидать нашим народам. Твои думы мне важнее собственных.

– Мой конунг порвал с Хазарским Каганатом, выгнав хазарских купцов и ремесленников из наших земель. Конечно, хазары не оставят этого без внимания, и в данном случае Хальвард добился своей цели. Но что делать нам, маленькому народу, потерявшему боевого вождя? Ослепленный горем разум конунга подсказывает ему союз с рогами, но… – Биркхард поднял палец. – Но Олег направит против рогов варягов Вернхира, подкрепленных с тыла новгородской ратью, а тот же Хальвард натравит на нас вятичей.

– Этого не будет, Биркхард.

– Будет, потому что Хальвард мечтает прыгнуть выше собственного потолка, Донкард. И конунг Олег получит две войны на правом и левом плече своего войска. Это может если не сорвать, то задержать наступление на Киев, а под стягом Олега собралось такое количество хищников, что славяне вот-вот схватятся за копья.

– Я разделяю твои опасения, Биркхард. Скажи, что, по-твоему, следует сделать прежде всего, дабы предотвратить угрозу?

– Во что бы то ни стало уговори Олега приехать на поклон к нашему конунгу, – сказал Биркхард, помолчав. – И подумай о самом неожиданном ходе при их разговоре.

Биркхарда востребовал конунг, и он сразу же ушел, оставив Донкарда в тягостных размышлениях: Биркхард верно нарисовал возможную картину последствий. Рузы не могли смириться с внезапной и труднообъяснимой гибелью их военного вождя и единственного наследника стареющего конунга. Указанный враг в лице отравительницы-хазарянки был далеко, но земля, где погиб Берсир, располагалась рядом, и в сознании не только дружинников, но и большинства бояр постепенно крепло убеждение, что за эту потерю русы должны заплатить свою долю. Союз с рогами напрашивался как бы сам собою, Полоцк осторожно, но неуклонно поддерживал его, и никто не желал думать о последствиях. Никто, кроме старого многоопытного Биркхарда.

Уговорить Олега поехать на поклон к осиротевшему старику было несложно: здесь наверняка должны были сработать привычное уважение к возрасту и свойственное Олегу чувство сострадания к чужому горю, усиленное личным знакомством с погибшим Берсиром. Эта сторона не тревожила Донкарда; его тревожил тот неожиданный ход, который следовало подсказать Олегу, чтобы остановить ненужное и весьма опасное развитие событий. Каков должен был быть этот ход, чтобы конунг рузов резко изменил уже наметившийся путь?

С этой мыслью Донкард воротился в отведенные ему покои. Сел в кресло, уставился в остывший очаг и по давно укоренившейся привычке начал неторопливо и обстоятельно перебирать события и разговоры. И с особой тщательностью – беседу с Биркхардом, который, по сложившемуся у него убеждению, доживал последние сроки как в должности первого советника, так и в ранге первого боярина. Он открыто противился возникающему союзу, и если не сам конунг, то роги постараются убрать его, пока конунг рузов еще не пришел в себя, пока горе ослепляет его разум, а воля подавлена отцовский болью и общей растерянностью. Здесь мог помочь только Олег, и Донкард понимал это. Он обязан был уговорить его приехать в Рузу во что бы то ни стало и как можно скорее.

Донкард попытался было подумать о том неожиданном ходе, который должен был сделать Олег во время будущей встречи с конунгом рузов, но никак не мог сосредоточиться на нем, а потому очень скоро стал размышлять совсем об ином. О Хальварде, который, по определению Биркхарда, все время пытался прыгнуть выше собственного потолка. Он знал его с детства, когда-то посоветовал Олегу обратить на умного и на редкость исполнительного юношу особое внимание, а теперь, отдыхая в прохладных покоях, внимательно прослеживал известные ему дела беспощадного боярина, именем которого уже пугали детей, и перед ним постепенно стал вырисовываться весь гигантский объем власти, которую Хальвард сумел сосредоточить в своих руках. Он еще не успел додумать это до конца, еще не успел ужаснуться размаху, как тихо появившийся гридин доложил, что женщина из его же, Донкарда, печального посольства просит ее принять. Это могла быть только Альвена, и Донкард распорядился немедленно привести ее.

Вошла Альвена и с порога выпалила:

– У конунга рузов есть дочь. Очень ладная, красивая девочка лет тринадцати. Я мылась с нею в бане и готова поклясться, что завтра-послезавтра она раскроется, как утренняя лилия. И я подумала, Донкард, что лучшей пары для Сигурда не подобрать. Сигурд – воспитанник князя Рюрика, отважный воин и завтрашний вождь. Поверь, он – достойная замена Берсиру и…

«Вот он, ход! – с огромным облегчением подумал Донкард. – Какой простой и какой точный!..»

5

Дюжина славянских дружинников, лично отобранных Нежданой, неспешно ехала лесом. Это была земля русов, неожиданностей не ожидалось, дозорных не посылали, и Сигурд с Нежданой ехали впереди. Правее Нежданы, отстав на полкрупа, ехал Первуша, но молодые люди молчали вовсе не из-за его присутствия. Смятение от встречи еще не улеглось, в ушах Сигурда продолжал звучать необычно повелительный тон Нежданы, но кони их тем не менее почему-то продолжали идти куда более размашистым шагом, и вскоре они отдалились на довольно большое расстояние. Тогда раздался окрик старшего дружинника, потребовавший, чтобы Первуша вернулся. Первуша послушно придержал коня, и вскоре юноша и девушка наконец-то остались одни.

– Было понятно, когда ты открыто ненавидела меня, – сказал он, старательно глядя только перед собой. – Но в том, что меч моего отца Трувора Белоголового пронзил сердце твоего отца славного витязя Вадима Храброго, нет ни вины меча, ни вины отца. Поединок есть поединок, теперь я знаю, что значит защищать свою жизнь.

– Слух о твоей битве с вятичами достиг Старой Русы, и я горжусь тобою, Сигурд, – тихо произнесла Неждана. – Прости меня и за резкость, и за молчание. Я, наверное, еще очень глупа…

Сигурд неуверенно протянул руку и осторожно коснулся ее руки, державшей поводья. Но тут же убрал ее, и оба смутились.

– На меня свалилось слишком много неожиданностей, – продолжала она, помолчав. – Сначала появился этот Берсир, сын конунга рузов. Он пригласил меня на пир, а я больше не хочу ходить на пиры… без тебя.

Признание вырвалось случайно, Неждана замолчала в полном смущении, а Сигурд вновь протянул руку, благодарно пожал ее пальцы и тут же отпустил.

– А… А потом куда-то подевалась эта Инегельда… Нет, потом появился Первуша. Знаешь, кто он? Сын Тридцать шестого.

– Кого?

– Тебе всю жизнь внушали, что твой отец пал в бою вместе со всеми своими тридцатью шестью воинами. Так вот, один из них спасся, и мы едем к нему.

– Он… Он видел, как погиб мой отец?

– Да, Сигурд. Он расскажет тебе об этом сам, потому и просил, чтобы я приехала на встречу вместе с тобой.

– А откуда ты знаешь его?

– Я была совсем маленькой, когда конунг Олег и мой уйко Перемысл охотились в этих лесах. И наткнулись на умирающего от злой горячки и голода неизвестного дружинника. Они тайно привезли его в Старую Русу, и моя мать выходила его. Это ведь от нее я научилась лечить. А когда он выздоровел и окреп, Перемысл отвез его под Псков, купил небольшую усадьбу и дал денег на вено за невесту. Они встречались друг с другом раз в году и всегда на одном месте. Ратимил… Я забыла сказать, что его зовут Ратимилом.

– Он – славянин?

– Да.

– И был в дружине моего отца?

– Он сам расскажет тебе обо всем. Когда я подросла, Перемысл брал меня на свидания с ним.

– Как странно все, – тихо сказал Сигурд, помолчав.

– Теперь ты понимаешь, почему я не смогла сразу же улыбнуться тебе? Берсир, Первуша, Инегельда… Я не могла разобраться во всем сама и просто сбежала.

Их руки встретились вроде бы сами собой, переплелись пальцами и уже не отпускали друг друга.

К вечеру наползли тучи, зашумел потемневший лес, и старший дружинник сказал, что надо остановиться и переждать грозу. Воины, расседлав коней, еще до первых, самых тяжелых капель соорудили шалаш для Нежданы и навес для себя и развели костер. Поужинав под раскатистые удары грома, Неждана велела ждать рассвета и ушла к себе, на ходу незаметно сжав плечо Сигурда. Он подождал немного, встал, выглянул из-под навеса. Дождь шуршал по еловым лапам.

– Иди в шалаш, боярин, – негромко сказал старший дружинник. – Зачем зря мокнуть?

И Сигурд пошел. Влез в тесный шалаш, где было темно и тихо, скорее угадал, чем увидел Неждану, и сел рядом на покрытый попоной еловый лапник.

– Это ты, Первуша? – зачем-то спросила Неждана, хотя прекрасно знала, кто сидит рядом.

– Нет, это я, – вдруг пересохшим горлом отозвался Сигурд и положил между ними меч. – Между нами – меч, не бойся.

– Я не боюсь… – Она тихо засмеялась. – Только зачем нам меч? Ты заплатил за меня вено еще в начале зимы, когда подарил медвежонка. Знаешь, он все время спрашивает, где ты, Сигурд. Где?..

– Я здесь, – хрипло отозвался он, обнимая ее за плечи.

Шел дождь…

– Знаешь, у меня никогда не было женщин.

– А у меня – мужчин.

И они засмеялись.

– Если Перемысл или конунг узнают, они убьют меня на поединке.

– А меня привяжут к старой кляче, обнажат до пояса и будут водить по всей Старой Русе, избивая бичами.

И еще раз дружно и счастливо рассмеялись…

На рассвете выехали, но еще до полудня Неждана приказала дружинникам остановиться в лощине, отпустить подпруги и ждать ее возвращения. Далее они продолжили путь втроем, причем Первуша держался немного позади. Перевалили две густо заросшие орешником гряды, где порою приходилось вести коней в поводу, спустились к тихой речушке и остановились у огромного валуна, выпиравшего в речку уже подточенным водой крутым каменным лбом. Здесь спешились, привязали коней.

– Никого… – растерянно произнесла Неждана.

Бесшумно раздвинулись кусты орешника, и из них шагнул Ратимил. На сей раз он был чисто выбрит и одет в варяжскую кольчугу – короче славянской, с рукавами по локоть, в сапогах, с коротким мечом при бедре. В правой руке он нес боевой шлем – варяжский, без шишака, а шагнув, низко склонился перед Нежданой.

– Я здесь, госпожа.

– Отец! – радостно воскликнул Первуша.

Ратимил поднял руку, и сын тотчас же остановился и замолчал. А его отец, выпрямившись, уже смотрел в упор на Сигурда.

– Рада видеть тебя в полном здравии, Ратимил, – сказала Неждана. – Ты просил привезти Сигурда. Он перед тобой.

Ратимил продолжал внимательно вглядываться в молодого витязя, а потом вдруг молча преклонил колено, почтительно склонив седую голову.

– Здрав буди, сын моего вождя Трувора Белоголового. Он спас меня от рабства, дважды щитом и мечом уберег мою жизнь в битвах, погиб на моих глазах, и я поклялся самой великой клятвой люто отомстить его убийце.

– Ты – тот Тридцать шестой, который спасся в сражении, где пал мой отец?

– Никакого сражения не было, Сигурд. Я в числе тридцати шести воинов стоял в охране Вечевой площади Новгорода, когда туда прибыли князь Рюрик и дружина Ольбарда Синеуса. На моих глазах Рюрик оглушил кольчужной рукавицей твоего отца Трувора Белоголового и повелел отправить его, еще живого, под лед Волхова. Я – тот единственный, кто чудом бежал из выморочного Изборска, потому что меня вела моя великая клятва. И ты, сын подло убитого Рюриком моего вождя и трижды спасителя Трувора Белоголового, поможешь мне исполнить эту клятву, ибо я нашел ключ, который приведет меня к Рюрику.

Сигурд подавленно молчал. Он был в полном смятении, и сейчас в голове его обрывками проносились и туманные намеки конунга Олега, и смерть сестры и матери, так точно объясненная Нежданой, и собственная великая клятва, едва не стоившая ему правой руки. Он понимал, что бывший дружинник его отца говорит ему правду, и боялся этой правды. Гнал ее от себя, торопливо искал какие-то оправдания в пользу своего воспитателя князя Рюрика и ничего не находил. Ничего: Рюрик убил его отца, вот и вся правда.

– Честь – мое единственное богатство, – глухо сказал он. – Я дал Рюрику клятву, не вынуждай меня нарушать ее.

– В чем твоя клятва?

– Защищать княжича Игоря, пока жив.

– Мне не нужен княжич. У меня только один вопрос о твоем пути из зимовья Рюрика в Старую Русу. Ответ на него не может нарушить твоей клятвы.

– Спрашивай.

– Княжич жил у границы земли русов с няньками и мамками. Были в его охране варяги?

– Немного. Пути стерегли берсерки Рюрика.

– Моего возраста?

– Рюрик не доверял молодежи.

– Куда ты повелел им идти?

– На остров. Охранять княжича Игоря.

– Благодарю тебя, сын Трувора, – торжественно сказал Ратимил. – Я узнал то, что мне надо, и поклонился тебе, сыну моего вождя и спасителя. Теперь дело за мной.

6

Ставко распрощался с Кари около Старой Русы, объехал ее и лесными тропами добрался до Новгорода. Он не хотел более встречаться с Хальвардом: достаточно было того, что он исполнил данную ему клятву. Он служил своему конунгу, у него были свои обязанности и своя служба, и ставить ее в зависимость от хитросплетений могущественного боярина он не собирался. И поэтому, получив копейщиков, отправил их водным путем к волоку, а сам решил возвращаться лесами. Он хорошо знал их – как в Новгородской земле, так и в земле русов: когда-то он охотился и бортничал в этих местах еще с отцом, дерзко нарушая обычаи, законы и границы и выучившись бить куниц одной стрелой в горло, чтобы не портить мех. Но отца унесла лихорадка, а Ставко выпала удача показать свое уменье молодому Олегу: грехи были списаны, пораженный его редкостным даром бить в цель с одной стрелы, сын конунга русов взял его в личную охрану, и Ставко принес ему роту на личную верность со всей славянской искренностью. Раз – и на всю жизнь, и не помышлял об иной доле.

Он не боялся ни зверей, ни темноты, ни одиночества, ни тем более леса, к которому привык с детства. Знал, как развести костер без дыма, где устроиться на ночлег, и давно научился спать на голой земле, положив под голову седло. И спал чутким сном охотника, готовый мгновенно проснуться, как только сквозь тихий лесной шелест прорвется какой бы то ни было посторонний шум. И когда услышал хруст сухой ветки под неосторожной ногой, тут же открыл глаза. И уже в яви, а не в дреме, не столько слухом, сколько всем сразу напрягшимся телом уловил звук шагов. Неподалеку шли трое: разные были шаги, но шли они поверху, а его конь остался в низине, еще скрытой рассветным туманом. А когда стали замирать неосторожный хруст и осторожные шаги, Ставко поднялся с земли, привычно проверил оружие и двинулся следом, бесшумно ступая легкими постолами из мягкой оленьей ножи.

Он верно определил направление, которого держались неизвестные, обошел их и затаился в кустах. Перед ним лежала лощина с низкорослым и редким березняком, миновать ее неизвестные, потревожившие его, не могли, и со своего места он и увидел бы их, и пересчитал, и прикинул, куда они держат путь, и вернулся бы к оставленному коню. Поступал он так не из любопытства, а по выработанной с детства привычке к осторожности. Когда его отец окончательно разорился на торговых делах, то не стал ждать неминуемой нищеты, а подался в леса охотиться в чужих угодьях и грабить чужие борти. За это полагалось тяжкое наказание, но холопами они не стали, хотя жить приходилось в постоянном тревожном напряжении. Отец умер свободным, а Ставко улыбнулась судьба…

Он услышал их раньше, чем увидел: то ли ходьба по лесу была им непривычна, то ли не очень они осторожничали. Из-за деревьев появились трое – гуськом, друг за другом, в длинных балахонах: двое дюжих мужчин спереди и сзади, а посередине – парнишка в капюшоне, надвинутом на самые брови. Опасности для Ставко они не представляли, шли своей дорогой, и он хотел было тихо скользнуть в кустарник, глянул в последний раз, и в этот момент подросток, что шел посередине, откинул капюшон, и по плечам рассыпались густые золотистые волосы.

Именно эту златокудрую Ставко искал на берегах Ловати по просьбе Хальварда. И сразу припомнил имя: Инегельда.

Теперь он уже не мог уйти. Он должен был, обязан был во что бы то ни стало захватить девицу и представить Хальварду, даже если ее пришлось бы тащить на аркане. А без боя – он отлично понял это – Инегельду не отдадут, и к бою этому следовало подготовиться, пока еще было время.

Теперь он с особым вниманием вглядывался в рослых мужчин. Судя по осанке, по развернутым плечам, оба казались воинами, хотя оружие было надежно скрыто под балахонами. Конечно, с двумя ему вряд ли удалось бы справиться, даже если девица и не полезет в драку. Значит, одного надо было свалить, прежде чем лезть врукопашную. Все это мгновенно пронеслось в его голове, и, вместо того чтобы отойти, растворившись в кустах, он, пригнувшись, нырнул в березняк. Навстречу.

А они продолжали идти прежним шагом, след в след, ничего не заметив и не расслышав. Ставко достал лук, медленно наложил стрелу, уже внутренне готовясь, уже прикидывая расстояние, и внезапно понял, что он, воевода конунга Олега, не может, не имеет права стрелять из засады. Это ведь была не Закира, которая молила о смерти и надеялась на нее: там, у брода, все сложилось так, как сложил Хальвард, но здесь Ставко отвечал только перед собственной честью. И рывком вырос из-за куста, когда они были уже в считанных шагах.

– Я ищу эту девушку. Если отдадите, уйдете свободными!

Растерялись они всего лишь на мгновение, но тут же сбросили балахоны. Как Ставко и предполагал, на поясах были мечи, и они выхватили их. Ставко увидел, что Инегельда со всех ног бежит назад, к лесу, но раздумывать было некогда. Ему предлагали бой, и он вскинул лук, одновременно натянув тетиву. Однако шедший первым уловил его движение и, как только стрела сорвалась с лука, тут же упал в куст. Упал умело, на бок, с переворотом. Стрела вонзилась в землю, но вскочить упавший так и не успел: Ставко стрелял с редкостной быстротой, и вторая стрела достигла цели.

Отбросив лук и колчан, Ставко выхватил меч и через кусты, напрямик ринулся на последнего. А тот чуть замешкался, чуть растерялся, не успел вовремя собраться, и схватка вышла короткой. Но какой бы короткой она ни была – Ставко поймал противника на первом же ложном выпаде, – а минуты были утеряны. Пока он вернулся за луком, пока отдышался настолько, чтобы слушать лес, а не собственное дыхание, было уже поздно.

Ставко ни разу не встречался с Инегельдой, не знал ее, а потому и вообразить не мог, какой силой характера, какой изворотливостью, хладнокровием, волей и умом она обладает. Ставко полагал, что девица, как всякая обыкновенная женщина, в ужасе мчится от лязга мечей, криков и хрипов куда глаза глядят, и только бы подальше. Он и искал ее там, подальше, где она, по его представлениям, должна была рыдать от страха. Но Инегельда, едва укрывшись от его глаз, остановилась, огляделась, решительно повернула назад, обойдя кустами еще бившихся на мечах мужчин. И Ставко не мог в схватке ни заметить закачавшихся веток, ни услышать хруста валежника. Он весь был поглощен боем, а когда отдышался и стал прислушиваться, Инегельда оказалась уже за его спиной. Теперь их разделял березняк, и, пока Ставко метался по другую его сторону, Инегельда осторожно пробралась к убитым, сняла с них сумки с едой, прихватила меч, который был полегче, и столь же осторожно отступила, легко затерявшись в густом лесу.

В ней не было жалости к погибшим провожатым. Беда была лишь в том, что она не знала, куда идти. Ее проводник лежал мертвым со славянской стрелой в левом боку.

А Ставко еще долго метался по лесу, ища следы. Замирал, вслушиваясь в шумы и шорохи. Даже припадал ухом к земле, но все было напрасно: Инегельда словно растворилась среди кустов и деревьев. Будто привиделась она ему, будто и не было ее вовсе.