Текст книги "Командировка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/komandirovka-170694.jpg)
Автор книги: Борис Яроцкий
Жанр: Шпионские детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 4
Есть в разведке правило: не напоминай о себе, нужен будешь – тебя найдут. Назойливость вредит нетерпеливым.
Бабье лето в Приднепровье сменилось холодными дождями. Иван Григорьевич жалел, что не запасся в Москве теплой одеждой. В Прикордонном по сравнению с московскими рынками одежду и обувь продавали втридорога. А деньги у Ивана Григорьевича были только на питание. Раз в неделю, по субботам, он выходил на рынок и менял рубли на карбованцы. Здесь менялами работали сами рэкетиры – молодые, крепкого сложения хлопцы с бритыми затылками.
С главным рэкетиром по кличке Витя Кувалда Иван Григорьевич познакомился вскоре. Это был чернявый двухметровый детина со шрамом через всю левую щеку, и этим уродством он был похож на легендарного Скорценни. Улыбаясь, как напоказ, он обнажал золотую фиксу. Витя Кувалда держал в руках городской рынок, владел акциями нескольких предприятий, был хозяином публичного дома, который назывался «Днепровская русалочка». С «русалочкой» водили дружбу местные бизнесмены.
Своим особым, приобретенным в зоне чутьем, Витя Кувалда определил, что появившийся на городском рынке седовласый посетитель не из простых.
– Я вижу, папаша, – обратился он к Ивану Григорьевичу, – вы генерал или полковник. Я тоже служил. На самом верху.
И чтоб признание не выглядело хвастовством, уточнил:
– Я охранял президента. А теперь вот охраняю рынок. Вам доложили, кто я? Прекрасно. Мой вам совет: при обмене валюты не заглядывайте в «Козацкий банк» – обдерут. Для гарантии справедливости обращайтесь ко мне. Или к моим хлопцам. Все они у меня стрижены «под макитру».
Хлопцы стояли рядом. В их экипировке было что-то от художественной самодеятельности: вышитая сорочка с плетеными шнурками, синие или зеленые шаровары, на ногах кроссовки фирмы «Адидас».
– Когда будете в России, – наставительно говорил Витя, рассматривая Ивана Григорьевича, как человека, который может ему пригодиться, – рубли берите покрупней, с голым дядьком. Ну, с тем, который на колеснице трясет этими самыми… – и на себе показал выразительным жестом.
– А почему с голым?
– Во даете! – хохотнул рэкетир. – Все СНГ потешается. За бугром на деньгах шлепают президентов, а в России – голых мужиков. Для хохмы.
Витя Кувалда выпростал из-за пояса кожаный мешочек. Когда-то такими пороховницами пользовались запорожцы. Достал стотысячную купюру.
Иван Григорьевич присмотрелся. Верно! Аполлон, раздетый ниже пояса, управляет шестеркой лошадей.
Витя, конечно, был прав. Ни одно государство, кроме России, до такого не додумалось. О том, что русские любят хохмить, знают везде.
Не однажды Иван Григорьевич убеждался: советские офицерские анекдоты, придуманные где-нибудь в Севастополе или на Камчатке, через неделю-другую пересказывались в Пентагоне. При этом сами пересказчики нередко с долей превосходства от себя добавляли: «Им только и осталось над собой подшучивать».
Несколько лет назад один из друзей тестя-сенатора банкир Николо Поберуччи хвалился:
– Россия если и пригодится Америке, то разве что в качестве подопытного кретина.
– То есть? – переспросил Иван Григорьевич, слушая уже крепко выпившего банкира. Банкир бережно отставил рюмку, покровительственно взглянул в предельно внимательные глаза собеседника.
– Джон, – сказал он зятю сенатора, – пути господни ты знаешь не хуже меня. Мы дадим России полвека, чтоб она навсегда исчезла с географической карты. Надеюсь, этого времени ей будет вполне достаточно. Не так ли?
– Пожалуй, да, – неопределенно ответил тогда еще майор Джон Смит и уточнил: – Но есть, например, Украина. А на Украине живут украинцы. У них с русскими одна кровь.
– Тем хуже для них, – усмехнулся банкир, опорожняя рюмку. – Украина разделит участь России. Только не сразу. Еще фюрер утверждал, что Украину он использует для ликвидации индусов. А для нас арабы – гвоздь в нашем кресле. Мы вручим Украине щипцы, вот она и выдернет этот самый гвоздь. А если после этой акции не останется ни Украины, ни Ирана – это же прекрасно! Наша планета, Джон, давно перенаселена. Она срочно нуждается в прополке. Поэтому оружие, над которым работает ваш Исследовательский центр, станет, пожалуй, самой эффективной мотыгой. Так считает президент, и сенаторы с ним согласны. А это значит, что с финансированием этой программы не будет проблем. Но сначала, как сказал президент, мы должны из России выдернуть ее ядерное жало.
Банкир, беседуя с зятем своего друга, был в прекрасном расположении духа. Иван Григорьевич знал почему. Неделю назад ему улыбнулось счастье: в авиакатастрофе погиб его родной брат, совладелец чикагского банка «Сервис-ост». Николо стал единоличным хозяином. Итальянец по происхождению, он считал себя стопроцентным американцем, и стоил теперь уже триста миллионов. В этом банке два миллиона принадлежали Джону Смиту…
Банк, видимо, и сегодня процветает, чего нельзя было сказать о владельце двух миллионов, волею судьбы оказавшимся в городе Прикордонном с миллионом недоминированных российских рублей.
Миллион таял, как мартовский снег. В этом недавно еще секретном украинском городе оказалось непросто найти хоть какую-нибудь работу. Все послевоенные годы город занимался «оборонкой»: лил спецметалл для управляемых снарядов и ракет, снаряды и ракеты начинял всевозможными взрывчатками, и где-то за тысячи километров от Украины металл Прикордонного извлекали из американских солдат, воевавших за пределами Америки. Его, этот металл, как сувениры, хранят во многих американских семьях.
В этом городе жили и работали лучшие умы советской «оборонки». Сейчас, когда Украина стала суверенной, то есть независимой от России, эти специалисты уже не жили, а прозябали, надеясь на собственный огород, на подаренные правительством шесть соток украинского чернозема.
Прекрасно себя чувствовали немногие. Среди этих немногих был и Славко Тарасович Ажипа, сын известного чекиста. На Славка Иван Григорьевич наткнулся, как натыкаются на кем-то оброненный кошелек: что в нем, подними – узнаешь. В городской газете «Всесвiтня сiч» (бывшая «Днепровская Коммуна») Иван Григорьевич вычитал: «На большом круге запорожского козачества выступил мэр пан Ажипа».
«Уж не тот ли?» – подумалось. Оказалось, тот. И должность у него была, как и подобало Ажипе. Записался к нему на прием. Может, по старой памяти работу предложит.
Школьный товарищ не узнал посетителя. Да и как было узнать, когда время жестоко изменило внешность: то был щуплый блондинистый парнишка с выпирающими от худобы ключицами. Сейчас в кабинет вошел все еще стройный, но уже совершенно седой мужчина, даже брови были не белые, а белые с желтизной. На что нос, тонкий, прямой – римский, и тот немного деформировался. Прежними остались разве что глаза, серые, как в мае днепровская вода. Глаза живые, ломающие взгляд собеседника – глаза волевого человека, немало повидавшие на своем веку.
А вот Славко Тарасович за четыре десятилетия изменился разве что в габаритах: был толстый – стал необъятный. Светлый импортный пиджак не сходился в талии. Толщину необъятного брюха скрадывал широкий, ниже пояса, оранжевый галстук. На щеках уже не было прежнего юношеского румянца. При малейшем движении щеки тряслись, как застывающий холодец, и по крупному круглому лицу, словно отдыхающие мухи, сидели черные бородавки. Раньше бородавок вроде не было…
Все: и вялые движения, и черные бородавки, и заплывающие жиром глазки, – все выдавало в нем старческую усталость. «Износился». Как только он заговорил, Иван Григорьевич понял: да, верно, износился. Славко был разительно похож на своего отца, когда тот, утомленный тяжелыми заботами, по праву считался могущественным начальником.
– Здравствуй, Слава.
Славко Тарасович изумленно распахнул свои маленькие глазки: кто это с ним запанибрата?
– Добры день. Як ваше призвыще?
– Коваль, – подсказал Иван Григорьевич.
– Почекайте, добродию… Иван?!
Кряхтя от натуги, Ажипа вылез из глубокого кожаного кресла, по-медвежьи облапил школьного товарища.
– Ты що? – И сразу перешел на русский: – С того света?
– Точно! С Нового.
– А мы тебя, не обижайся, похоронили. Кто-то сбрехал, что ты утонул. Вместе с судном. Был слух, ты там вроде бы плавал лекарем.
– А слух откуда?
– Байку эту привезли из Одессы. Тут наши паны ездили за опытом – на халявную выпивку. – Славко Тарасович нажал кнопку. Появилась из-за портьеры юная длинноногая секретарша.
– Слухаю, Славко Тарасович.
– Приема больше не будет. Тут ко мне по делу один важный добродий, – показал на посетителя.
– Добродий бажае чай чи каву? – спросила секретарша.
– Кофе, – сказал Иван Григорьевич.
Утопая каблучками в цветастом ковре, секретарша скрылась за портьерой.
Несколько лет назад, как объяснил Славко Тарасович, в этом кабинете был другой хозяин – первый секретарь горкома партии. Уже тогда на его место метил Ажипа-младший. Не без протекции родителя он поступил в Академию общественных наук. Но ничто так не предсказуемо, как власть. Власти поменялись – поменялся и цвет знамени: был красный – стал желто-голубой. И Славко Тарасович вошел в этот кабинет уже не секретарем горкома, а наместником президента, проще говоря, мэром. Но для этого ему пришлось объявить себя демократом.
Пышность кабинета – дорогие картины, офисные кресла, кадка с живым кипарисом, огромный полированный стол, на котором можно раскладывать топографические карты, селекторная связь, шелковые китайские шторы, какие не рискнул бы повесить у себя даже мультимиллионер, – все это свидетельствовало, что здесь восседает отец города.
Славко Тарасович, как и в молодые годы, скромностью не страдал. Видя, что гость с интересом рассматривает убранство, поспешил дать пояснения:
– Это, брат, презенты. Я даю добро на открытие совместных предприятий, а проклятые капиталисты так и прут, так и прут…
– А ты отказывайся.
– Нельзя, Ваня. Иностранцы. Могут обидеться. У них за услугу полагается благодарить. Цивилизация. А мы народ дикий: своему за услугу ограничиваемся дурацким «спасибо».
– И много у вас инофирм?
– Порядочно. Не отстаем от Киева. – В словах мэра слышалась гордость. – Раньше, помнишь, Ваня, попробуй с иностранцем в открытую якшаться, да мой батько так бы рыкнул…
– Он жив?
– Живой. – И опять к прерванной мысли: – Раньше не успеешь с иностранцем перекинуться словом, пиши объяснительную: где, с кем, когда, о чем толковали и не склонял ли тебя иностранец заниматься антисоветской деятельностью. Короче, не завербовал ли?
– А что – случалось?
В вопросе школьного товарища Славко Тарасович не уловил иронии, а может, сделал вид, что не уловил.
– Было, – ответил как бы нехотя. – Чего стоил хай относительно полковника Пеньковского. Помнишь?
– Помню.
– А кто такой был Пеньковский? – продолжал Славко Тарасович. – Шестерка! Это теперь каждый токарь знает, что в те годы вкалывали на ЦРУ не только полковники, но и дипломаты. И даже один посол. Он потом стал членом политбюро.
Иван Григорьевич грустно улыбнулся: этот член политбюро имел отношение к судьбе полковника Госбезопасности Ивана Коваля. Рассказать об этом Славке – не поверит.
Мэр говорил о шпионах легко и весело:
– Попался бы он моему батьке, он все его извилины намотал бы себе на палец, лишил бы их серого вещества.
Тем временем в кабинете уже сгущались вечерние сумерки, и Славко Тарасович включил верхний свет. Потолок, как в столичном театре, засиял множеством разноцветных лампочек, и всем предметам придал новую расцветку. Даже круглое, как блин, лицо мэра, казалось, посвежело.
– Ты вот меня понимаешь, – продолжал он с пафосом. – Улыбаешься, а батько при каждой встрече талдычит: дескать, вы, главы администраций, ну, мэры и прочие… – Славко сказал в рифму, – враги народа. Хотя, если разобраться, то по тем, совковым стандартам, на врагов мы, конечно, тянем. Взять наш город. На все закрытые объекты пустили иностранцев. А почему? Они же нас за горло взяли: покажете, что у вас припрятано, тогда дадим кредиты, будем вас вытаскивать из вашей выгребной ямы. Словом, обещают протянуть руку помощи.
– А что вы взамен – ноги протянете?
– Ты, Ваня, все такой же. Едкий. Они нас обещают вытащить из говна. А мы что – должны их за это по сусалам?
– Не должны. И вообще, Славко, мы никому ничего не должны.
– Правильно, Ваня. Значит, недаром я за тебя поручился.
– Когда?
Но тут вошла секретарша, принесла на подносе питье. Когда она вышла, разговор продолжили.
– Когда? Когда ты поступал в мединститут. Мой батько спросил меня: как Ваня Коваль насчет преданности? Нужна была официальная бумага. Я тогда уже учился в ВКШ и бумагу на тебя накатал, как на орден.
– Спасибо.
– Ну а потом проверяли твоих родственников чуть ли не до пятого колена. Батько знал, а я догадывался, что тебя сватают в органы. Есть в разведке правило: если нельзя сказать правду – соври, но очень правдоподобно.
– Я ходил в загранку. Судовым врачом. А разрешение на выезд давали органы.
– Само собой, – кивнул двойным подбородком Славко Тарасович. Для крепости в кофе он налил коньяк. – А вскоре, Ваня, как ты закончил институт, в городе прошел слух, что тебя зарезали.
– И где же?
– В Одессе.
– Так я же утонул!
– Это потом. Слухи, они, Ваня, имеют срок давности. А тогда в Одессу ездила Настя. Помнишь Настюху Жевноватченко? Ну, ту, которая по тебе сохла? В Одессе на кладбище за Большим Фонтаном ей показали твою могилу. Представь себе, все совпало: фамилия, имя, отчество. И даже год рождения. Вернулась она – как из петли вынута. Ох, как она тебя любила! Я было ей, как писали в старых романах, руку и сердце. А она: я люблю Ваню Коваля, то есть тебя. Но замуж вышла. Правда, поздновато. В двадцать семь. К этому времени я уже был женат по-черному.
– Это как?
– Первый раз.
При упоминании имени, которое Иван Григорьевич всегда помнил, сердце его дрогнуло. В школе он сидел с Настей за одной партой. Ко всем ребятам она относилась ровно, никого не выделяла, в том числе и его. Был у нее, как тогда ему казалось, один недостаток: она совершала поступки, за которые от взрослых получала взбучку. Она могла сманить ребят в кино, когда по расписанию был урок физкультуры. Тогда в городе шли трофейные фильмы, все больше про Тарзана. Однажды – припомнился и такой случай – собирали металлолом. Вместо того чтоб ходить по дворам, она увела ребят в дачный поселок и на даче директора «почтового ящика» нашла титановые трубы. В то время за такие трубы людей отдавали под суд. Уже возле школы ребят задержали, увели в милицию, и там взяли с них подписку, что никаких труб они и в глаза не видели. Все вроде обошлось, но классный руководитель Елена Марковна Шульц с инфарктом слегла в больницу, и целых три месяца у них не было немецкого языка.
«Настя ездила в Одессу! Не поверила, что меня зарезали. Надеялась, что я объявлюсь». Иван Григорьевич мысленно прикинул, где он тогда был и что делал. Когда ей было двадцать семь, он уже был женат. Такое было решение Центра.
– Настю давно видел?
Пухлые губы Славка Тарасовича растянулись в улыбке. В этот момент он был похож на сома, вытащенного из днепровской воды.
– Хочешь встретиться? Что ж, дело житейское… А видел ее не раньше, как на той неделе. Наведывалась в мэрию.
– Говорили?
– О чем?
– О чем говорят школьные товарищи? Ваня, она уже старуха. На пенсии. А пенсионеры на нас, демократов, смотрят, знаешь как? Вся вышла твоя Настя. Ничего путного от нее уже не услышишь… Ты вот плавал, жил в свое удовольствие.
– А вы что тут, разве не жили?
– Смотря кто… Я, например, жил и живу.
По-монгольски припухшие глаза мэра пьяненько блестели: действовал коньяк, который он подливал себе в кофе.
– Я живу, – хвалился он, – потому что раньше других перестроился, так сказать, перестроил свое мышление. Для рынка. Хотя лично для меня что рынок, что базар – одна хреновина. А вот мой батько, как выбрал в молодости одну магистраль, так и дует по ней без оглядки. И ладно бы сам, в гордом одиночестве, а то собрал вокруг себя целую армию пацанов и воспитывает их на совковых премудростях.
– А совки, это кто?
– И впрямь ты с Нового Света. – Славко Тарасович встал, чтоб лучше видеть собеседника. – А совки – это, Ваня, граждане прошедшего времени.
– И много их у вас?
– Да, считай, почти все. И все из ВПК. Процентов пять обслуживают инофирмы. Эти, конечно, живут. Остальные – однодневки: что схватят – то и слопают, что украдут – то и пропьют. В нашем городе, Ваня, жуткая безработица, а пьют, как перед погибелью.
– Может, без «как»?
– Ты прав. Мы учили с тобой диалектику: все старое отмирает. Но отмирать оно очень даже не желает. Взять хотя бы моего батька, его пацанячью армию…
Об отце, о его необычной армии Славку Тарасовичу говорить не хотелось. Это чувствовал Иван Григорьевич, и он настаивать не стал.
А тот уже философствовал о выживаемости.
– Нам, Ваня, не дадут пропасть западные инвесторы. С их помощью Украина возродится. Хочется надеяться, что мы, украинцы, создадим свою державу. Вернем свои земли, ту же Россию. Кто умно изучает историю, тот знает, что это часть Киевской Руси. А Русь-то – Киевская! Улавливаешь?
– А как же язык – русский или украинский?
– Русский язык, Ваня, это восточный диалект украинского.
– А белорусский?
– Северный диалект.
Иван Григорьевич принял философию мэра как игру.
– Тогда что же получается, что польский – это западный диалект украинского?
– Северо-западный, – поправил Славко Тарасович.
– Теперь я улавливаю, – словно обрадовался Иван Григорьевич. – Западный диалект – это сербский, а южный диалект украинского – болгарский.
Слушая школьного товарища, Славко Тарасович удовлетворенно поглаживал свой необъятный живот.
– К нам, Ваня, наведывался из Киева один академик. Из молодых. По заданию президента он сделал переворот в украинской лингвистике. Этот молодой академик доказал, что наш украинский язык багатодиалектичный. Я удивляюсь, Ваня, какой ты умный. Академик творил, глядя из окна, а ты плавал, не хватал ученых степеней, но до нашей национальной мудрости дошел своим умом. Хвалю! Нет, в тебе мой батько не ошибся. Ты помнишь, он держал в страхе весь город, а с тобой любил беседовать. Он надеялся, что ты поднимешься выше всех нас и объявишься где-то на верхотуре. Не в политбюро, конечно. Туда пробиваются самые наглые и самые хитрые. Ты этими качествами, к сожалению, не обладал. Чему свидетельство: вернулся в родной город углублять свою старость.
И спросил:
– На житье хватает?
– Обещают перевести пенсию.
– Откуда?
– Из Одессы.
– Тогда твое дело – шлехт. Не дойдет она и за три года. Будут ее умельцы прокручивать в коммерческом банке.
– И как долго? Три года?
– Три не три – пока не надоест.
– А зачем тогда мэрия?
– Банки, Ваня, частные. А частная собственность неприкосновенна. С частником, Ваня, конфликтовать опасно.
– Почему?
– Убьют.
– И многих убили?
На эту тему говорить не хотелось.
– Эх, Ваня, Ваня! Какая была у тебя голова! А тебя обогнали твои тупорылые товарищи. Копышту Игоря помнишь? У него вечно была сопля под носом. В Торонто ресторан открыл. И Костя Бескоровайный в люди вышел. Популярный как артист. Возит по Европе какую-то шлюху. Та за баксы, конечно, общается с давно умершими предками. Нашего Костю путают с каким-то адмиралом. Но что адмирал – голытьба. А Наташка Гиря знаешь где? Поехала в Эмираты, замуж выскочила за какого-то шейха. Теперь на Мальте имеет собственное дело – хозяйка публичного дома. Недавно звонила, приглашала в гости, обещала обслужить по высшему разряду. Я, Ваня, и рад бы… Но давно уже перешел на коньяк. Признаюсь тебе, это не хуже секса… Может, еще кофейку?
– Можно.
Выпили. Помолчали.
– Как у тебя с иностранным?
– Никак, – слукавил Иван Григорьевич.
– Жаль. А то я мог бы тебя устроить в одну приличную инофирму. Ей требуется врач для экспедиции. Ищут старичка пенсионера. Чтоб умел оказать первую помощь, ну и чтоб делами ихними не интересовался. Боятся, стервецы, что мы им подсунем кагэбиста.
– Платят долларами?
– Американцы же! По договору с нашим правительством составляют атлас плодородия почв.
– Рекомендуй меня, – тут же попросил Иван Григорьевич. – Я буду их лечить, даже не зная английского. Говорю честно: сижу на мели.
Славко Тарасович кивнул массивным подбородком.
– Переговорю. Если ты их устроишь как врач. Но имей в виду, они тебя проверят на смиренность. А вдруг ты журналист да еще из левой газеты? Атлас атласом, а пробы грунта берут, где плодородием и не пахнет. Почему-то опасаются коммунистов.
– Но тебя же не опасаются?
– Я, Ваня, теперь социал-демократ. Состоял, и этого не скрываю, в первых рядах строителей коммунизма. Как и все наши эсэнгэшные президенты. Почти все они в грехах покаялись, и американцы их простили. Лично мне каяться не в чем. Я партийных постов не занимал… – Славко Тарасович взглянул на часы. – Засиделись мы. Ну, вот что… В субботу вечером подруливай ко мне на дачку. Вспомним нашу молодость… Ты в какой гостинице?
– Ни в какой.
– Бомж?
– Пустили добрые люда…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?