Текст книги "Командировка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/komandirovka-170694.jpg)
Автор книги: Борис Яроцкий
Жанр: Шпионские детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Борис Михайлович Яроцкий
Командировка
© Яроцкий Б.М., 2019
© ООО «Издательство «Вече», 2019
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019
Сайт издательства www.veche.ru
* * *
Часть первая
Глава 1
Ненастной осенней ночью 1991 года, – шел снег с дождем, – из Соединенных Штатов бежал советский разведчик. В Америке его знали как Джона Смита, полковника армии, профессора, эксперта Исследовательского центра Пентагона.
В Москве, на Лубянке, в «Личном деле» разведчика было записано: «С 8.3.58 г. в командировке. Очередное воинское звание “полковник” присвоено 6.11.77 г.» Для нас он Коваль Иван Григорьевич.
В Соединенных Штатах его коварно предали свои, точнее, свой – член Политбюро. Детали разговора не сохранились. Но суть такова.
Возглавляя правительственную делегацию и будучи на приеме в Белом доме, этот член политбюро то ли по глупости, то ли умышленно назвал особой важности программу, над которой работали биологи Пентагона.
– У вас отличная осведомленность! – с наигранной восторженностью воскликнул помощник президента.
– Стараются наши парни, – ответил глава делегации. – Недавно одному из них были вручены погоны армии США.
Находившийся в составе делегации офицер внешней разведки успел передать военному атташе, что именно сболтнул глава делегации. Атташе срочно передал в Москву, и Москва дала команду: разведчику немедленно покинуть Штаты.
С помощью кубинских друзей он добрался до Аргентины, а оттуда с документами врача торгового судна вернулся в Россию.
Советского Союза уже не было. Не было и КГБ – организации, которая посылала его в Штаты. Встретившись с московскими друзьями, в том числе и со своим бывшим связником Капитоном Егоровичем Зинченко, и выслушав их советы, Иван Григорьевич решил остаток своих дней провести в городе, где родился и вырос.
В Москве его приютил у себя подполковник Зинченко. Капитон Егорович жил на Пресне в панельном девятиэтажном доме. Жена от него ушла, пока он пропадал в длительных командировках. Не один вечер просидели они в тесной с выгоревшими обоями кухоньке, вспоминали прожитые годы и грехи, которые всегда водились за виновниками развала родной державы.
Из чувства такта Зинченко не расспрашивал о семье, оставленной Иваном Григорьевичем за океаном. Город, где родился и вырос Иван Григорьевич, оказался вне России – в низовьях Днепра. Свое название – Прикордонный – город получил от сторожевого поста, здесь в свое время дозорную службу несли запорожские казаки.
Городом он стал уже после войны, когда в холмистую степь из Германии привезли оборудование трофейных заводов. В какие-то несколько лет люди построили добрый десяток военных предприятий, каждый из которых назвали «почтовым ящиком». Из Москвы, Урала, Сибири приехали сотни специалистов, среди них были и бывшие немецкие военнопленные.
Горстка местных жителей, потомков запорожских казаков, растворилась в огромной массе приезжих. Сельский врач Григорий Антонович Коваль – отец Ивана Григорьевича – возглавил терапевтическое отделение новой больницы – первой городской. Школа, в которой Ваня учился, была под номером 5, считалась средней специальной. В ней преподавали некоторые работники секретных лабораторий.
Уже тогда, чуть ли не с четвертого класса, у сына врача Коваля пробудился интерес к молекулярной биологии – большинство журналов были на английском языке. В школу журналы приносил профессор со смешной фамилией – Холодец. У него было сложное имя, ученики его называли проще – «товарищ профессор». Он дружил с отцом Ивана Григорьевича. Бывая в гостях у друга, хвалил за глаза Ваню, при этом подчеркивал: «В твоем мальчике есть что-то загадочное».
Будучи учеником «товарища профессора», Ваня узнал, что тот американец, родом из штата Иллинойс, перед войной жил в Чикаго. Там он окончил университет и защитил диссертацию о живучести микроорганизмов в агрессивной среде. Из Чикаго его призвали в армию, служил в особом подразделении эпидемиологом. В сорок четвертом попал к немцам в плен. Из концлагеря бежал с двумя офицерами Красной армии. Его лечили от дистрофии в советском военном госпитале. Тем временем закончилась война. Но домой его не отпустили – у него оказалась редкая и нужная для разрушенной страны профессия.
Так он оказался в Прикордонном. Работал в закрытом научно-исследовательском институте и преподавал в пятой школе. И всегда – он не скрывал от своего друга-терапевта – тосковал по своему единственному сыну, оставленному в Чикаго.
– Смотрю я на вашего Ваню, – говорил он врачу, – и мне кажется, это мой повзрослевший Джон. Они ведь ровесники. У них и глаза одного цвета – серые, и волосы русые, и нос прямой, тонкий – римский нос. Что у моего, что у твоего. Нет, Гриша, как ни толкуй, а твой Ваня – это мой Джон.
Григорий Антонович озабоченно спрашивал:
– О семье что-либо узнал?
– Узнавал у замдиректора по режиму. Да толку…
– Писал?
– Пытался. Но меня предупредили: ваши письма все равно не дойдут. Потерпите… Вот я и терплю.
– А на родину тянет? Так ведь?
– Родина это родина, – с грустью отвечал профессор. – Если бы в госпитале не признался, что я эпидемиолог, уже, может, давно был бы дома…
Из их разговоров Ваня узнал, что в Америке живет мальчик, его одногодок и очень на него похожий.
Однажды, будучи в гостях у своего товарища Славки Ажипы, он похвалился, что у него есть двойник и живет он не где-нибудь, а в самом всемирно известном городе Чикаго
– Батько, слышишь? Ванька говорит, что в Америке есть еще один такой же, как Ванька. Чуть ли не копия, – сказал Славка, хохотнув.
Из кабинета вышел Славкин отец, высокий, крупный, с пышными усами, не по годам седой. На нем были серые брюки с синим кантом и белая нательная рубашка. Его куртка с погонами полковника и с орденскими планками висела тут же, в зале, на спинке стула. Крупным волевым лицом и мускулистой фигурой он напоминал богатыря Ивана Поддубного. Портрет известного силача висел в спортивном зале школы наряду с портретами других русских богатырей. Славкин отец, Тарас Онуфриевич Ажипа, возглавлял городское Управление госбезопасности. В Прикордонном он был человеком особым. При нем даже начальники почтовых ящиков говорили тихо, следя за каждым своим словом.
– Ты, Ваня, никак фантазируешь? – обратился он к товарищу своего сына. В его пышных усах гнездилась теплая усмешка. Ваню Коваля он знал как башковитого мальчика, который по химии и особенно по английскому языку подтягивал его Славку.
– Это правда, Тарас Онуфриевич, – подтвердил Ваня. – Мой двойник – сын профессора Холодца.
Полковник Ажипа знал всех крупных специалистов и знал, как в Прикордонном оказался американец Дональд Смит, взявший фамилию своей украинской супруги.
Этот короткий и, казалось, ни к чему не обязывающий разговор с первым чекистом города стал отправной точкой будущей работы Ивана Коваля.
Несколько месяцев спустя после этого разговора пригласили профессора Холодца в Комитет государственной безопасности. Там ему показали фотографию.
– Узнаете?
– Да, это мой сын. Где вы его сфотографировали? – заволновался профессор, теребя в руках зеленую фетровую шляпу, тогда очень модную в Прикордонном. – Что с ним?
– С вашим сыном все в порядке, – ответили в Комитете. – А сфотографировали его по месту жительства.
Профессора расстроила фотография. Он узнал на фотографии окна своей чикагской квартиры и даже цветы на подоконнике.
– А Доротти, жена моя, она жива?
– Жива, – сказали ему. – Доротти замужем. На вашего сына получает пенсию. Ей сообщили, что вы погибли в Треблинке. В последний раз вас видели перед отправкой в крематорий. Товарищи по бараку вам обеспечили побег.
– Да, – это он запомнил на всю жизнь, – меня зарыли в пепел и вывезли за лагерь. Пеплом из крематория поляки удобряли поля. На этих полях выращивали капусту. Со мной тогда бежали двое: Микола и Оверко.
– Один из них – чекист, – подтвердили в Комитете. Профессор Дональд Смит вспомнил, что с ними он был откровенен, и, может, этот чекист и повлиял на его судьбу, лишив его родины.
А теперь вот опять заинтересовались. Показали фотографии сына, сообщили о жене. Зачем? Томить неизвестностью не стали.
– У нас к вам просьба, – сказали в Комитете. – Вы достаточно хорошо знаете ученика пятой школы Ивана Коваля. Дружите с его отцом. Просьба такая: когда будете гостить в семье Коваля, знакомьте мальчика с городом Чикаго, рассказывайте ему о вашей чикагской семье, о ваших знакомых. Ну и нас о них ставьте в известность. Мы, со своей стороны, обещаем вам, что вы скоро встретитесь со своим сыном. Конечно, в Советском Союзе.
– Хорошо, – согласился профессор Холодец. – Только, если можно, фото сына… – и дрожащей рукой притронулся к снимку.
В Комитете разрешили снимок взять на память. Возвращался профессор к себе на квартиру, душа его пела: он скоро увидит сына!
С Джоном Смитом Иван Григорьевич встретился, когда они оба были студентами: один учился в Москве, другой – в Чикаго. Встретились в Болгарии на Золотых Песках. Там провели они лето. Студент Коваль, к тому времени чекист, входил в роль Джона Смита. Из Болгарии они вылетели в Москву. Джон доучивался в Москве, в медицинском институте. В Чикаго он взял на два года академический отпуск по болезни.
Спустя два года сдавал экзамены в университете и защищал диплом уже другой Джон. Знакомые, видя сильно изменившегося Джона, сочувственно качали головой: «Ты стал на себя не похож. Вот что значит болезнь!»
В ответ Джон грустно улыбался: по застенчивой улыбке – привычка прикусывать нижнюю губу, – узнавали того, некогда веселого Джона. До появления Коваля в Чикаго мать Джона Смита, по второму мужу Кукс, неожиданно получила предложение одной известной французской фирмы, переехала на постоянное жительство в Париж. В Чикаго уже не вернулась…
Глава 2
Уже не Джон Смит, а снова Иван Григорьевич Коваль возвращался в свой родной город. Московские друзья обеспечили его паспортом с трезубцем и чернильной печатью на титуле: «Громадянин Украини».
Огромный кусок жизни остался далеко за океаном. В той жизни была жена Мэри, дочь сенатора-демократа. Мэри вышла замуж за лейтенанта армии США Джона Смита – стопроцентного американца. Она ему подарила двух сынов: сероглазого Эдварда, ставшего, по настоянию деда, капелланом, и непоседу весельчака Артура, ныне преуспевающего бизнесмена. Дед, хитрый и влиятельный политик, в своих внуках души не чаял. Старшему обеспечил карьеру в армии, младшего благодаря своим могучим связям подключил к фирмам, торгующим оружием. Эдвард и Артур уверенно и расчетливо начали самостоятельную жизнь.
Размышляя о своем прошлом, о внезапно оставленной жене, о сыновьях, на которых, как ему казалось, он влиял не хуже их деда, Иван Григорьевич с тяжелым сердцем возвращался в родные края: здесь его никто не ждал. Сорок лет разлуки! Да, действительно, позади огромный кусок жизни. И вряд ли в родном городе кто его помнит. Родители выехали в Сибирь, когда он еще учился в институте. Там, на Байкале, в Усть-Усолье, служил в авиации брат Саша. Капитан Александр Коваль, как было сообщено родителям, погиб при исполнении служебных обязанностей. Его самолет, где он был вторым пилотом, с ядерным грузом на борту нес боевое дежурство у берегов Северной Америки, упал в океан недалеко от Ньюфаундлена. Горе надломило родителей. Мать умерла вскоре. Не намного дольше прожил отец. Они похоронены рядом с могилой друга Саши, погибшего при неудачном катапультировании. Покоятся родители на скалистом берегу стремительной Ангары, вдали от запорожской отчины.
Где теперь Славко Ажипа? Он еще в девятом классе бредил о высшей комсомольской школе. Имея всесильного отца, Славко наверняка был бы если не секретарем обкома партии, то, по крайней мере, инструктором ЦК. Хоть время и сильно меняет внешность, но Славка и сейчас узнал бы. Уже тогда, в школе, Славко был щекастым, упитанным хлопцем. К спортивным снарядам он даже не подходил. Пятерки по физкультуре ему ставили за шахматы. Он выступал на различных олимпиадах. Приглашали его даже в Польшу, на юношеский турнир, но отец туда его не пустил: «Нечего тебе набираться закордонной грязи».
Из девчат помнил Вишневу Аллу, чистюлю и модницу. Пожалуй, узнал бы и Наташу Дыню, первую красавицу класса. Узнал бы и Настю Жевноватченко. Уже в девятом классе Настенька смотрела на него, на Ваню Коваля, и ее большие карие глаза искрились от нежности. А может, это ему так казалось. Девчонки хихикали, что, дескать, Настя влюбилась. Из девчонок своего класса больше всех ему нравилась именно Настя. Но когда они, Иван и Настя, оставались вдвоем, они говорили о чем угодно, избегали говорить лишь о взаимной симпатии. Зато о науке, о призвании могли рассуждать бесконечно. У него уже тогда – не без влияния Настеньки – в голове засело: он непременно будет микробиологом. Да и Славкин отец намекал, что он поедет учиться в тот вуз, где преподают по-английски… Жизнь была, как река в половодье. И вот от реки остался ручеек. И к этому оставшемуся ручейку он устремился, уже сознавая, что на его берегу будет его последнее пристанище. Здесь его и похоронят.
На станцию Прикордонная московский скорый пришел утром в самый разгар рабочего дня.
В легком светлом костюме с туристской сумкой через плечо – в сумке была механическая бритва «люкс» и несколько пачек карбованцев – он вышел на привокзальную площадь. Эту площадь узнавал и не узнавал. За сорок лет она изрядно обветшала. Прежним, розового колера, оставалось только двухэтажное здание вокзала. Но и оно уже потеряло изящный вид: к нему прижалась деревянная наспех сколоченная пристройка. Из ее широко распахнутых дверей несло запахом пригорелого мяса. Над пристройкой на фанерном щите древнеславянской вязью было выведено: «Казацкое бистро Левона Акопяна».
И вдруг его взгляд задержался на человеке в вышитой украинской сорочке. Лицо показалось знакомым. Человек с плоским кейсом в руке направлялся к стоянке автомашин. Подобные совпадения случаются, хотя и очень редко. Но – случаются.
«Никак майор Пинт?» – удивился Иван Григорьевич. Ошибиться он не мог, так как пять лет назад видел этого офицера в Исследовательском центре Пентагона. Пинт был один из многих разработчиков «тихого оружия». Что это за оружие, знали только в Пентагоне и, соответственно, в Конгрессе. Конгресс был заказчиком.
В Москву уже поступала информация о ходе работ над этим оружием. Комитет госбезопасности знакомил членов политбюро с первыми результатами опытов. До сих пор «тихое оружие» испытывалось в Центральной Африке, на племенах конголезских джунглей, там, где начинали испытывать выведенный в лабораторных условиях вирус СПИДа. Проводили опыты офицеры этого Исследовательского центра.
В Прикордонном майор Пинт не мог оказаться случайно. Он приехал этим же московским, что и Коваль. Его багаж – два тяжелых кожаных чемодана – катил на тележке солдат Национальной гвардии. Значит, майор подсел в Киеве, предположил Иван Григорьевич. Чемоданы солдат загрузил в черную «тойоту». Несомненно, «тойота» принадлежала какой-то инофирме.
«Из Африки – на Украину». Появление Пинта в приднепровском городе встревожило старого разведчика, как может встревожить точная дата начала войны. «Тихое оружие» – об этом Иван Григорьевич сообщал в своих донесениях – оставляет людей без потомства.
«Тойота» вырулила на магистраль, скрылась за поворотом. Иван Григорьевич постоял раздумывая. О спокойной старости уже не могло быть и речи.
Глава 3
С трепетным чувством Иван Григорьевич пересек Привокзальную площадь. Сердце учащенно билось, а внутренний голос словно шептал: «Вот и свиделся с родиной». Свиделся… В родном городе идти было не к кому.
Мысль – устроиться в гостинице – сразу же отпала. Бывший связник подполковник Зинченко наставлял: «Хочешь быть незаметным – избегай гостиниц. Ночлег находи у людей, которые тебе приглянулись». У него на этот счет глаз отменный, людей выбирал, как правило, на рынках. Ему было достаточно услышать хотя бы одну фразу, чтоб убедиться, кто тебя приютит, а кто нет. В большинстве случаев пускает на ночлег тот, кто нуждается в деньгах.
Следуя правилам своего бывшего связника, Иван Григорьевич направился на центральный рынок.
Над городом ВПК висело огромное белесое сентябрьское небо. От великой реки, покрытой дымкой, тянуло влажным холодом. С каштанов облетала пожелтевшая листва, засыпала разбитые тротуары. Тощие бродячие собаки копались в кучах мусора. Мусор был повсюду, как будто город никогда не убирали.
Город был тот и не тот. За сорок лет изменился, постарел. Главная улица, в прошлом проспект имени Ленина, уже называлась бульваром Незалежности. Вдоль бульвара, под сенью высоких ветвистых кленов, тянулись приземистые облупленные трехэтажки. В них, насколько помнится, жили заводские итээровцы. В глубине дворов еще сохранились выкрашенные в бордовый колер одноэтажные с печными трубами коттеджи. Строили их военнопленные. В этих коттеджах жили руководители города и директора «почтовых ящиков».
Сравнительно новым оказался четырехэтажный дом с широкими окнами и широким с добрый десяток ступенек подъездом. Перед домом стоял вылитый из белого металла памятник Ленину. «Видимо, раньше здесь был горком партии», – предположил Иван Григорьевич. Над этим, самым высоким домом бульвара Незалежности, слабый ветер, тянувший с Днепра, лениво шевелил серое полотнище. Не трудно было догадаться, что желто-голубой колер выжгло горячее летнее солнце.
В бывшем здании горкома партии, объяснили Ивану Григорьевичу, помещалась мэрия.
Центральный рынок, как и сорок лет назад, был рядом с троллейбусным парком. Троллейбусы не ходили: линии были обесточены. Поэтому территория рынка начиналась уже в троллейбусном парке: челноки-коммерсанты приспособили вагоны под ларьки, а чтоб товар не разворовывали, окна забили стальными листами. На самом же рынке торговали с рук, но и здесь были ларьки – прямо на землю поставлены контейнеры для морских перевозок. Ларьки принадлежали кавказцам, малорослым, смуглым до черноты жилистым джигитам. За прилавками стояли молодые полнотелые украинки в кожаных куртках. Товар был из Турции. Бойкие на язык продавщицы зазывали покупателей. Одна такая зацепила Ивана Григорьевича:
– Ей, мужчина! Тебе подойдет итальянская куртка.
– Грошэй нэма, – ответил Иван Григорьевич по-украински.
– Во быдло! А глядит по сторонам, будто с доллярами.
По акценту – своя, прикордонная. За все годы, сколько он помнит себя, быдлом его еще не обзывали. На молодую грудастую землячку обиды не было. Сбой произошел, как он считал, где-то на вершине власти. А этой девахе, которая ему во внучки годится, не скажешь, что до быдла он еще не дошел, что в сейфе КГБ – до разгона этой фирмы – хранились его награды: два ордена Красного Знамени. Своих орденов он так и не видел, как и не видел своего партбилета. Однажды ему на глаза попался снимок в журнале «Веркунде»: коридор Управления госбезопасности СССР, на полу – груда документов, и среди них – как гласила подпись – партбилеты чекистов, работавших нелегалами. Западные журналисты вытирали о них ноги.
На толкучке Ивану Григорьевичу сразу же повезло. Пожилая светловолосая женщина – с виду то ли врач, то ли библиотекарь – продавала школьные учебники, Иван Григорьевич опустил на асфальт дорожную сумку, наугад взял книжку. Это был учебник по математике для шестого класса. Вслух прочитал:
– Нурк Энн Рихардович, Тельгмаа Аксель Эдуардович. – Этих авторов он знал по их научным работам. – Вы библиотекарь?
– Учительница. А книжки моего сына.
– Он еще учится?
– Работает. В Уренгое. Может, слышали? – Женщина, встретив собеседника, разговорилась. Вот уже полгода от сына никаких известей. Она и писала, и телеграмму давала.
– Уренгой в другом государстве, – говорила она. – Письма идут месяцами, да и дорого их посылать. А у меня кроме безработного мужа на руках еще младший сын. Хотя он и на казенном обеспечении, но какое оно в интернате? У мальчика что-то с головкой случилось.
Женщина рассказывала о своем горе и словно забыла, что она вышла на рынок продать учебники старшего сына.
– Вы младшего врачам показывали? – участливо спросил Иван Григорьевич.
– Смотрели в нашей больнице, – ответила та, понижая голос до шепота: – А чтоб показать знающему специалисту, нужны деньги. А где они у школьного преподавателя?
– Вы что преподаете?
– Химию.
– Тогда мы немного коллеги, – улыбнулся Иван Григорьевич. – В институте, где я учился, химия была моим любимым предметом.
– Вы, как я понимаю, врач?
– Что-то в этом роде. Если найдете нужным, посмотрю вашего сына.
По изможденному лицу женщины словно пробежал солнечный зайчик. Она подняла глаза, они, голубые-голубые, вдруг словно помолодели.
– Правда?
– Постараюсь определить, – уточнил Иван Григорьевич.
– Есть ли надежда на выздоровление?
– Если та болезнь, о которой я догадываюсь, то есть.
– А где вас найти?
– Нигде. Я сегодня утром с поезда. И с жильем не определился. А вообще-то я приехал в свой родной город. Здесь я родился. Но не знаю, остались ли у меня знакомые. Поищу.
– Тогда поживите у нас, – тут же предложила женщина. – Пока не отыщете своих знакомых, – сказала и смутилась. – Только одно у нас неудобство: мой муж большой говорун. Особенно когда выпьет. Каждому жалуется, почему его выставили за ворота. Он инженер… Что-то изобретал. Это у него всегда получалось… А я даже книжки не могу продать.
– Продадим, – заверил Иван Григорьевич. И уже через пять минут нашел покупателей: двух подростков, торговавших мороженым. Он им стал рассказывать, какие это удивительные авторы. Собрал толпу зевак. А зеваки, если их заинтересовать, – все раскупят. В пять минут книжки раскупили.
Так Иван Григорьевич познакомился с семьей Забудских: Надеждой Петровной и Анатолием Зосимовичем. Двухкомнатная квартира в блочной пятиэтажке досталась им по наследству – от Забудского-старшего, горнового мастера металлургического завода. Квартира маленькая, тесная, к тому же на последнем этаже. Еще недавно она была перенаселена: в ней обитало сразу три поколения. Старики, родители инженера, померли в начале перестройки, старший сын, Евгений, уехал на Север, младшего, Игоря, поместили в интернат – чтоб не голодал, да так он там и остался.
Первое, что бросилось Ивану Григорьевичу в глаза, когда он переступил порог этой, некогда популярной «хрущевки», была бедность. Все вещи, включая посуду и бытовую технику, двадцатилетней давности, а сам хозяин, высокий, сутулый, высохший от худобы, выглядел бомжем: на нем был серый с потертыми локтями пиджак и такие же с потертые на коленях брюки. От молодости осталась привычка носить галстук.
Увидев хозяина квартиры, гость про себя отметил: глаза умные, пытливые, умеющие видеть. От него исходил запах дешевого табака и почему-то окалины. Как потом оказалось, он в этот день варил бак для сусла. Хозяин был навеселе и гостя встретил ухмылкой.
– Экстрасенс?
За гостя ответила Надежда Петровна:
– Толя, это врач. Он осмотрит нашего Игоря. И поживет у нас, пока не найдет квартиру. Он из Москвы.
– Понятно, – кивнул хозяин заостренным небритым подбородком. – Моя все экстрасенсов водит. Вроде как лечить Игоря, а на самом деле пытается лечить меня. От алкоголя. Вы, если врач, объясните ей, что алкоголизм – болезнь социальная. Ее истоки надо искать в политике государства.
– Согласен, – сказал гость.
– Слышь, мать, – улыбнулся хозяин морщинистыми губами – Это подтверждает врач. А врач, если диплом у него не купленный, смотрит в корень.
Хозяин стал охотно рассказывать, что за порядки в городе и на заводах, некогда лучших в Союзе.
– Бардак, бардак, – повторял он как заклинание. – А все потому, что мы неуклонно превращаемся в быдло.
О быдле сегодня Ивану Григорьевичу напомнили вторично, но там, на городском рынке, этим словом его обозвали, а тут уже было обобщение.
За разговором Иван Григорьевич попросил семейный альбом, и пока хозяйка накрывала на стол, гость рассматривал фотографии. Его интересовал Игорь, интересовал как пациент. Пояснения давал Анатолий Зосимович.
Внимание гостя привлекла фотография, на которой Игорю было около трех лет. Поразили глаза. Они отражали ужас. И это в три года?!
– А что произошло с Игорьком в раннем детстве?
Родители не смогли припомнить, что же произошло с их сыном в его раннем возрасте.
– Его что-то сильно напугало, – подсказал Иван Григорьевич.
– Да вроде ничего, – не сразу ответила Надежда Петровна. – Игорек от рождения тихий, спокойный. А вот потом, когда пошел в школу, оказалось, что у него нет сообразительности. Складывает даже простые числа, когда перед ним разложены палочки.
– И еще, – припоминая, добавил отец, – избегает брать в руки книги, где нарисованы животные.
– Любые?
– Не могу утверждать. Бывало, спрячет такую книжку, и мы втроем ищем, а Женя нет-нет да и побьет его. Чтоб не прятал. С тех пор, видимо, и осталась между ними вражда.
Так родители толком и не объяснили, почему младший сын избегает брать в руки книги с рисунками, на которых изображены животные. При упоминании имени старшего сына Надежда Петровна с печалью в голосе произнесла:
– И где теперь наш Женечка?
– Живой – объявится, – строго заметил отец. О своих сыновьях, как уловил гость, Анатолий Зосимович говорил с раздражением, как будто это были не его дети.
Договорились, в одно из ближайших воскресений взять Игоря под расписку домой.
– А почему под расписку? – удивился гость. – Ведь это же ваш сын?
– Без расписки нельзя, – сказала Надежда Петровна. – А вдруг мы не вернем? В интернате каждый ребенок финансируется, а значит, и от каждого что-то перепадает администрации. Ну и, кроме того, все борются за ребенка, потому что понимают: меньше детей – меньше воспитателей. А кому хочется остаться без работы?
Анатолий Зосимович, слушая жену, согласно кивал головой, поглаживал на щеках серебристую щетину. Чувствовалось, инженер хоть и носил еще галстук, но уже опустился, как потом он сам признался: для него хуже рабства – долгий неоплаченный отпуск.
Выслушивая хозяина квартиры, Иван Григорьевич понял, в чем подвох этой оригинальной формы русской безработицы: идет спад производства, а не зарплаты – умрешь быстрее, чем выйдешь на пенсию.
В этой ситуации надо уметь выживать, и каждая денежка, добытая любым путем, – шанс продлить свое существование. На предложение хозяйки оставаться у них, пока он не найдет себе квартиру, да и работу, чтоб было на что жить, Иван Григорьевич ответил, что он постарается их не стеснять, а за постой будет исправно платить, надеется исхлопотать пенсию.
– Я вам подыщу халтурку, – пообещал хозяин. – Не наваристую, но на хлебушко хватит.
И квартирант невольно подумал: «Услышали бы нас мои бывшие коллеги – сотрудники Исследовательского центра. Вот удивились бы: какие проблемы решает профессор Смит». Пожалуй, не удивились бы чекисты: в подобном положении оказался не он один.
– И что вы предлагаете?
– Лечить собак. В коммерческом банке.
Предложение было неожиданное, но дельное. По свидетельству Анатолия Зосимовича, в банке есть сигнализация, но в этом городе любая сигнализация ненадежная: кражами занимаются опытные электронщики, среди них есть кандидаты и доктора наук. Выручают банкиров собаки. Но они, как и банковская элита, требуют за собой чуть ли не царского ухода.
Анатолий Зосимович видел этих собак, когда устанавливал сейф в «Козацком банке». По ночам собаки бегают между сейфами. А недавно кто-то из недовольных вкладчиков подбросил собакам «карибскую чумку». Хозяин сам не свой. Ищет ветеринара. Обещает озолотить. А пока, чтоб банк не ограбили, взял из киевского зоопарка бенгальского тигра.
– Но тигр, если он один, для наших воров – беспомощный котенок, – заключил Анатолий Зосимович.
О системе охраны банка инженер рассуждал профессионально: безработица приучает людей хвататься за любую работу и выдавать себя за любого специалиста. Иное дело – какой результат. Неслучайно всякая попавшая под руку работа называется халтуркой.
Иван Григорьевич знал, как излечивать «карибскую чумку». Несколько раз ему приходилось врачевать в Аргентине, когда ждал корабль, на котором предстояло плыть в родное отечество.
И вот в родном отечестве его приютили незнакомые люди. Он меньше всего думал о предстоящем лечении собак. Из головы не выходил майор Пинт, один из разработчиков «тихого оружия». Память воскрешала бахвальство тестя-сенатора: «Оружие у нас невиданное: лишает женщину материнства. Так что бьет оно не на тысячи километров, а на тридцать лет вперед. Даже обеспечив себе полную победу в холодной войне, все равно главный удар нанесем по России, по этому самому непокорному народу».
Он знал, что говорил.
«Майор Фрэнк Пинт в Прикордонном»… Думая о нем, Иван Григорьевич свои суждения выстраивал в четкую логическую цепь: вероятнее всего, это коварное оружие будет под «крышей» какой-либо инофирмы, не обязательно американской…
В свою первую ночь после возвращения в родной город Иван Григорьевич долго не мог уснуть. Спать не давала тишина. Когда-то с Днепра доносились протяжные гудки теплоходов, грохотал компрессорами машиностроительный завод и за городом на полигоне время от времени вспыхивало пламя: там испытывали управляемые реактивные снаряды.
Сейчас в холодной сентябрьской ночи все молчало, тонуло во мраке, как будто и не было ни Днепра, ни города, а дом стоял посреди пустыни под загадочно сверкающими звездами бесконечной Вселенной.
И это угрюмое молчание казалось Ивану Григорьевичу зловещим.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?