Текст книги "Командировка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/komandirovka-170694.jpg)
Автор книги: Борис Яроцкий
Жанр: Шпионские детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 12
С поступлением на службу в «Экотерру» работа захлестнула. Теперь Иван Григорьевич выезжал с экспедицией в приднепровские районы.
Экспедицию возглавлял молодой, атлетического телосложения американец по имени Джери. В рабочую группу входили два его соотечественника. Оба были лет на десять старше своего шефа, но все его указания выполняли с армейской четкостью. Один из них, как сразу же определил Иван Григорьевич, несомненно, имел прямое отношение к военной геодезии и картографии, на топографической карте масштаба 1: 10 000 вносил исправления и дополнения. Его широкое скуластое лицо безобразили очки с толстыми линзами, выдавали в нем примесь азиатской крови. Второй – жилистый, тощий, с желтыми водянистыми глазами, видимо, когда-то перенес тропическую малярию. В нем чувствовался опытный химик. В экспедиции он выполнял обязанности дозиметриста и лаборанта. По указанию Джери он брал пробы грунта и тут же, в полевой лаборатории, которая находилась в «джипе», производил анализы.
Геодезиста и картографа звали по-русски – Леня. Он был веселого нрава, болтлив. А вот химик больше отмалчивался. Его звали Билли. По усердию и педантичности в нем угадывался немец. Говорил он с чикагским акцентом. У всех троих наверняка были другие имена и фамилии, чем те, которые значились в документах.
Обслуживали их двое, оба, как любил их называть Джери в кругу своих соотечественников, папуасы: шофер Вася, маленький, с виду подросток, смуглый, как цыган, с иссиня-черными длинными волосами, сзади подвязанными ярко-красной тесемкой. Вася мечтал заработать, как сам признавался, кучу долляров и купить себе на окраине Прикордонного домик с огородом и вишнево-абрикосовым садом. Сразу после армии он женился на вдове с двумя детьми, ее старший сын был чуть моложе своего отчима. Второй «папуас» – врач Иван Григорьевич Коваль, – кроме врачебных выполнял обязанности раздатчика еды.
Перед выездом Вася привозил Ивана Григорьевича в столовую фирмы. Там они загружали термосы с пищей и питьевой водой (в экспедиции американцы не пользовались местными продуктами и местной питьевой водой, чтоб не подхватить инфекционную болезнь). Однажды Вася решил запастись водой в дороге, благо по пути встречалось несколько родников, поэтому в столовой фирмы водой не запасся. Джери наказал Васю двухнедельным заработком, а своим коллегам по-английски заметил:
– Не догляди мы – и папуасы нас к праотцам отправили бы.
Несколько раз Леня как бы невзначай заговаривал с врачом по-английски. Иван Григорьевич обращался к Джери, чтобы тот перевел. И тот переводил. Врач извинялся:
– Я по-вашему не понимаю. Латынь изучал в институте. Могу объясняться по-латыни. Хотя к старости и латынь выветрилась…
По-русски и довольно неплохо изъяснялся Джери. Разницы между русским и украинским языком он не находил. В колледже изучал русский. О существовании украинского узнал уже здесь. Когда его на задание посылали в Приднепровье, предупредили: едете в Россию.
При «папуасах» американцы избегали говорить о деле, но дело свое скрыть не могли. А для опытного разведчика этого было достаточно, чтобы понять, чем в Приднепровье занимаются сотрудники фирмы «Экотерра».
Как-то, будучи возбужденным, Вася вдруг спросил:
– Они что – собираются покупать нашу землю? Роются и роются, как жуки навозные.
– Они, Вася, составляют атлас плодородия приднепровских почв, – разъяснил ему Иван Григорьевич, помня, что к их разговору прислушивается Вилли.
– А разве его раньше не составляли?
– Раньше, Вася, все было засекречено.
– Это при нашей-то власти? – усомнился Вася. – Я понимаю, засекретили координаты вон того тригопункта, – показал на далекий скифский курган. – К тригопунктам привязывали шахты для запуска наших ракет.
У Васи, как заметил Иван Григорьевич, уже с первого дня их совместной работы, все делилось на «наше» и «не наше». Фирма «Экотерра» была «не нашей».
– А зачем они столько таскают за собой дозиметров? – не унимался Вася. – Умом кролика я усекаю, они ищут экологически чистые земли. И атлас им, как зайцу стоп-сигнал.
Иван Григорьевич терпеливо объяснял, что по окончании полевых работ фирма составит подробную карту и передаст ее правительству Украины, и правительство с учетом качества почвы выставит землю на аукцион. За это фирма получит гонорар, а там, гляди, что-то обломится врачу и шоферу.
Джери нравилось, как Иван Григорьевич спокойно и внятно объяснял этому недочеловеку – так между собой американцы называли Васю. Но один раз, слушая возмущение шофера – как это землю, пролитую кровью наших предков, и кому-то продавать? – вмешался в разговор:
– Скажите, доктор, как надо по-русски ответить, чтобы неграмотного индивида поставить на место?
– Говорят: какое ваше телячье дело.
– Да-да! Телячье, свинячье… – Американец щелкал пальцами, подыскивая нужное слово.
Врачом он был доволен. Шофер бунтовал, не хотел себя признавать бесправным наемным рабочим. А пожилой русский врач, в отличие от шофера, всегда был спокойным, ничем не интересовался. Это молодежь спонтанно взрывается, а пожилых людей ничто так не угнетает, как тяготы жизни, мелочные, повседневные, они подавляют волю, опускают человека до уровня скота. И лучший способ закабалить народ – хронически не выдавать ему зарплату. Васе зарплату задерживала фирма постоянно. Он возмущался, но лямку тянул, и Джери было приятно наблюдать, как этот «папуас», недочеловек бесновался: а куда ему деваться? – везде безработица. А здесь можно было хоть чем-нибудь да поживиться. Тем же бензином.
По наблюдениям Ивана Григорьевича, американцы интересовались не столько пахотными землями, сколько отвалами заброшенных карьеров, искали следы туннелей, уходящих под каменные пласты великой украинской реки.
– Здесь должен быть аналог туннеля, что под Енисеем, – как-то вырвалось у Джери.
Иван Гигорьевич расшифровал эту фразу без особого труда. Еще при Советском Союзе под Енисеем около Красноярска была устроена свалка радиоактивных отходов. На Западе долгое время считали, что это база хранения ядерных зарядов для межконтинентальных баллистических ракет. Потом оказалось, что там складировали капсулы с радиоактивными изотопами.
«Тогда где же база? Днепр – большая река. Никак каждую большую реку бывшего Советского Союза обследуют американцы?» В этом Иван Григорьевич не видел ничего не обычного.
Каждое утро он уезжал на работу затемно. В ноябре день короткий, к тому же не баловала погода: всю первую декаду бушевали свирепые северные ветры, сотрясая Приднепровье снежными зарядами.
Спасибо Ажипе. Как пригодилась его тысяча долларов! На барахолке Иван Григорьевич купил себе пуховую японскую «аляску». Вася, любуясь оранжевой курткой своего товарища, смеялся:
– Теперь вы, Григорович, как дорожный рабочий. Видать вас за пять километров. Хороша свитка да не модная.
– А я, Вася, и сам не модный, – с легкой улыбкой отвечал ему Иван Григорьевич. – В моем возрасте в тепле бы, на печке. А я вот с термосами да медикаментами по днепровским кручам лазаю.
– Эх, Григорович! – сочувственно говорил Вася. – Ваша бедность заставит вас до гробовой доски тянуть лямку.
– Ты, Вася, как всегда, прав. Есть-то каждый день хотса.
И Вася подбадривал:
– По этому поводу наш президент рассудил мудро: проголодаешься – сваришь галушки. А то, что помимо галушек, для украинца уже роскошь. Меня, Григорович, всегда к роскоши тянет: в выходной хочется полежать на диванчике с баночкой пивка, посмотреть боевичок, как наши благодетели друг друга избивают, а потом добивают. Да и самим поучиться, как правильно убивать…
В экспедиции Васе долго рассуждать не давали. Джери всегда его озадачивал, обычно Вася помогал Вилли: орудовал киркой и лопатой, брал пробы грунта, рассовывал их по целлофановым пакетам, выбирал места для приема пищи. Как-то он облюбовали один карьер, где когда-то, лет двадцать назад, добывали мергель. Джери и Леня облазили многие штольни, то и дело сверяли их с каким-то планом. Как заметил Иван Григорьевич, все обозначения на плане были на немецком языке.
Над степью ветер нес колючий снег, а в карьере было тихо, но сыро, как в погребе, где стены покрыты изморозью. Из глубины штолен тянуло знобящим холодом. Иван Григорьевич чувствовал, что он простуживается. Не спасала даже «аляска».
Вася разжег костер. Американцы прервали работу, стали греться у костра. Потом Джери распорядился приготовить ланч. Под завывание ветра, летевшего над карьером, ели с волчьим аппетитом, еды было в избытке. За едой перебрасывались дежурными фразами. Обращаясь к Ивану Григорьевичу, Вася хвалил консервированную колбасу:
– Знаете, сколько на базаре одна такая банка?
– Не знаю, Вася.
– Лимон. Я своей говорю, что хавают наши благодетели. Не верит. Кто-то ей трепался, что для нас они изобрели жевательную резинку с запахом копченой колбасы. Запах дает ощущение сытости. Так ли?
– Что есть «хавают»? – вдруг спросил Джери.
– Едят с аппетитом, – нашелся Иван Григорьевич, боясь, что Вася накличет на свою голову неприятность: уволят парня, тогда жена выгонит его из дому.
Вася – такова его натура – недолюбливал своих благодетелей, хотя на выездах они его хорошо кормили. Кроме того, ему удавалось незаметно оставлять в сумке консервные банки, в которых был жир и остатки мяса. Дома жена Люся варила картофельный суп с мясной приправой: для Васиной семьи это был праздничный ужин.
Как в старое время, когда еще был жив Васин отец, слесарь по ремонту дизельных двигателей. И тогда были бедные, но не настолько. Васин отец верил и этой вере учил сына: если ты вкалываешь на полных оборотах, а живешь впроголодь, значит, кто-то тебя обкрадывает. Теперь большинство горожан голодало. Вася благодаря работе в инофирме почти не голодал. С работой ему повезло.
И все равно он не скрывал своего недовольства теперешней жизнью. У него, как отмечал про себя Иван Григорьевич, был неистребим инстинкт сопротивляемости.
Слушая Васю, Иван Григорьевич мыслями летел за океан. На земле предков он неотступно думал о своей семье, о покойной Мэри, о сыновьях. Сыновья давно уже взрослые, каждый пошел своей дорогой, отличной от дороги отца. Он горько сожалел, что его кровные дети принадлежат другому миру, насквозь враждебному их отцу и родине их отца. Конечно, теперь они уже знают, кто их отец, и это обстоятельство, по всей вероятности, сломало карьеру старшему сыну. Вряд ли капеллана Эдварда Смита оставили в армии, хотя… как знать. Он все-таки внук влиятельного политического деятеля.
Женитьба чекиста на дочери американского сенатора, непримиримого врага России, разрабатывалась Центром как далеко не рядовая операция. Расчет был на эрудицию, на тонкую игру чувств чекиста. Игра стала увлечением, и так получилось, что чисто человеческое взяло верх: влюбленность лейтенанта Смита ни у кого не вызывала сомнения. А когда родился первенец – Эдвард, Джон Смит уже не мыслил свою семейную жизнь без обаятельной и ласковой Мэри.
Мэри тоже любила Джона, как сама признавалась, любила больше своей жизни. Ей казалось, о нем она знала все. Знала много, за исключением главного, что он – советский разведчик. Для нее эта страшная новость была потрясением. Ее поместили в госпиталь, но даже лучшие врачи, которые питали дружеские чувства к полковнику Джону Смиту, оказались бессильными… Это черное известие нагнало Ивана Григорьевича уже в Москве, когда он встретился с уцелевшим коллегою по нелегальной работе.
Коллега ничего не узнал о дальнейшей судьбе Смитов-младших. Сам же Иван Григорьевич был более-менее спокоен за младшего сына. Артур снисходительно высказывался о службе отца и старшего брата: «Я бизнесмен, и на армию смотрю, как Гулливер на лилипутов», намекая, что люди военные, значит, подневольные. Любимец деда-сенатора, он рано заполучил часть его миллионов. И эти миллионы он, как удачливый делец, уже удвоил.
Сыновья – в этом он был убежден – даже отдаленно не догадывались, какую нужду в своем родном городе терпел их отец. Но как им догадаться, если он затаился, молчит, не подает вестей? А подаст… Найдут его труп – труп пожилого неопознанного мужчины.
И тогда адское оружие будет тихо, без выстрелов разить его земляков. Да что земляков! Всю Украину! Всю Россию! Будет их выбивать сначала десятками, затем – сотнями, тысячами, миллионами. Женщины будут или вовсе не рожать, или производить на свет детей, не способных дать здоровое потомство. Через полвека от славян останется только место, где начиналась Русь.
Как разведчик, Иван Григорьевич понимал, ставя перед собой непосильную даже для целой резидентуры задачу, он обрекал себя на душевные муки. В этом городе он один во всей полноте знал, на что способны американцы.
Сколько еще горя принесет Америка, пока не повторит судьбу второй после себя супердержавы! Но как это сказать людям, тому же Васе, тому же Михаилу Спису, да тому же мэру Славку Тарасовичу Ажипе?
Глава 13
На 7 ноября Джери наметил выезд в село Пески – это за двести километров от Прикордонного.
С вечера тихо падал мокрый снег, а к утру подул восточный ветер. Приморозило. Дорога стала как стекло. «Джип» даже на шипованной резине потерял устойчивость. Вася посоветовал отложить поездку. Но у Джери были свои планы, и он не собирался их ломать.
– Скажите ему, Григорьевич, что он долбо. б, – просил Вася доктора, пока они переносили в машину тяжелые термосы. (Измерительную аппаратуру американцы грузили сами.) – Хотя «джип» это «джип», – не отступал Вася. – Но кто поручится, что на скользкой дороге нас не шарахнут? Вас, Григорьевич, оплакивать не будут, потому что некому. А каково мне в мои молодые годы лежать в гробу? Я столько усилий затратил, чтоб прилично жениться. Жена, конечно, поплачет и опять выйдет замуж. Это ей просто – у нее квартира. Да и сама она, моя Люся, – огонь. Уже, представляете, потребовала, чтобы я ей сообразил ребенка. Для укрепления семьи. А у нее и так от каждого мужа по штуке. Я у нее третий.
О жене он мог говорить бесконечно, но то и дело возвращался к главному:
– Ну, ладно. С нами проще. Мы для них особи колониальные. А по ним же будет рыдать Америка. И лично в мой огород бросят камушек: вот, мол, один украинский дурак угробил троих американцев. Может, и про вас словечко вставят, дескать, за компанию с ними отдал богу душу врач-пенсионер, которого нужда заставила пойти на шабайку. Скажите, Григорьевич, этому долбо. у: стихия. Американцы хоть и не глупые, но не соображают, что стихия – это и есть наш истинный бог. И все мы под ним ползаем, как муравьи под колесами трактора.
Пространно рассуждая о похоронах, о семье, о стихии, Вася подводил к мысли, что сегодня 7 ноября, ему никуда ехать не хочется: а ведь ездил и в худшую погоду и не роптал.
– Никак у тебя, Вася, намечается праздник?
– Точно, Григорьевич! Этот день у меня нерабочий. Его отмечал еще мой прадед. Он мне рассказывал, как в семнадцатом, пока его товарищи штурмовали Зимний, он нашел винный погребок и на радостях не выползал оттуда трое суток. Сам он не выполз, его вынесли без винтовки и без документов. К тому же кто-то снял с него чоботы. Сел мой прадед в поезд и махнул на Украину добывать себе обувку, попал в Гуляй-поле. А там батько Махно собирает армию. Ну и прадед мой к нему пристроился. В ружейную мастерскую. Ремонтировал пулеметы. А когда разбили батька, ремонтировал пулеметы для Красной армии. В боях не участвовал, но глаз ему выбили. Кому-то что-то не так сказал. А вот дедушка и батя были вполне советские. Я тоже совок.
– То есть?
– Ну, советский, – уточнил Вася и удивленно посмотрел на врача черными цыганскими глазами. – Вас, Григорьевич, не замораживали случайно этак лет на сорок?
– С чего взял?
– С того, что вы о совках слышите впервые. Мои пацаны, ну дети моей Люси, тоже совковые. А старший, Серега, тот по ухватке вылитый майор Спис.
Оказывается, Вася близко знает Михаила Васильевича, племянника Анастасии Карповны. Беседуя с Васей, Иван Григорьевич окончательно укрепился в мысли, что первым человеком, кому он раскроется как разведчик, будет председатель Союза офицеров Михаил Спис. В городе он человек известный, и как у руководителя военной организации у него, несомненно, всюду есть своя агентура.
Разведчик один не работает. Он ищет себе помощников, а значит, раскрывает себя перед другими. А другие – даже коллеги – люди всякие, попадаются и предатели. Разве Конона Трофимовича Молодого не предал полковник Геленевский, разведчик тогда еще союзной нам Польши? Из-за предательства коварного поляка погибло в Англии целое звено нашей резидентуры. А здесь, если вовремя не обнаружить «тихое оружие», погибнет целая нация.
Подбирая себе помощников, разведчик выбирает свою судьбу. И Вася мог быть помощником, если бы… душа его не была нараспашку. В этот день, 7 ноября, он все-таки сорвал поездку.
Выехали поздно, в десятом часу. По-прежнему тихо падал мокрый снег, но уже в просветах туч проглядывало белесое небо. Вася рулил не по обычному маршруту – не по бульвару Незалежности, а по бульвару Симона Петлюры, через Заводской район, мимо потушенных мартенов, в сторону площади Днепровского Пролетариата.
– А почему не по Незалежности? – спросил Джери.
– Незалежность перекрыли омоновцы, – неприязненно ответил Вася.
Но и площадь Днепровского Пролетариата оказалась перекрытой. Увидев толпы празднично одетых людей, Джери по-русски выругался. Это у него хорошо получалось, даже без акцента. Вася приткнул «джип» к ограде украинско-итальянской фирмы «Петруччио и Мыкола».
– Не обижайсь, приятель, схожу на митинг, – сказал он американцу, как будто отлучался за сигаретами.
– Я вас увольняю! – крикнул ему вслед обескураженный американец: недочеловек опять показал свой норов.
Иван Григорьевич испытывал сложное чувство: он лишался перспективного помощника, и в то же время душа его ликовала: оказывается, и его земляки не такие уж безропотные. Он сделал вид, что удручен поступком шофера. Вася вернулся за рукавицами, весело сказал:
– Все равно, Григорьевич, раньше, чем через два часа, из города не выбраться. Так что отдыхайте, а я помитингую. Так что, как поется, роспрягайте, хлопци, кони…
И ушел митинговать.
По-прежнему падал тяжелый мокрый снег. С пустынных полей налетал шквалистый ветер. Красные знамена тянуло в небо, как пламя над кратером проснувшегося вулкана.
– Они скоро разойдутся, – заключил Джери и показал на мокрые комья снега, залеплявшие ветровое стекло. – Зима загонит их в пещеры. – И вдруг резко повернулся к врачу. Тот сидел в уголке салона, кутаясь в «аляску»: его знобило.
– Доктор, в вашей квартире тепло?
Иван Григорьевич ответил не сразу:
– Во-первых, Джери, у меня нет своей квартиры. Живу, как у нас говорят, на частной. У одного безработного инженера. У него в квартире холодно. За ночь так и не согрелся, – и замолк. – А во-вторых? Во-вторых, вы правильно подметили, большинство горожан живут по-пещерному, каждый согревает себя, как может. В город газ не поступает: большая задолженность. Пищу готовят на электроплитках.
– Ага! – обрадовался Джери. – Мы заставим Россию попридержать газ. Чтобы эти южные русские, или, как их, украинцы, были с нами сговорчивей.
Джери говорил по-английски, обращаясь к Лене и Вилли. До сих пор молчавший Вилли, глядя на толпы празднично одетых людей, отозвался:
– Рано не стали с нами дружить украинцы.
По интонации его голоса Иван Григорьевич определил: вряд ли он имел в виду шофера, ушедшего на митинг. Но все в салоне думали о его поступке.
– Кто его тебе рекомендовал, Джери? – спросил Вилли.
– Никто, – ответил тот. – Я его подобрал на улице. И не ошибся. У меня полная гарантия, что его к нам не подсунули.
– Кто?
– Служба безопасности.
Иван Григорьевич сидел с закрытыми глазами, показывал, что он ко всему безучастен. После озноба ему стало жарко. Простудился. «Ах, как не вовремя!»
Болтовня американцев не была случайной. Они всё проверяли, говорит ли врач по-английски. Будто ненароком затрагивали разные темы. Нелестно отзывались об Украине: если понимает, неужели не возмутится? Пусть промолчит. Но мимика лица должна была его выдать.
«Идиоты»…
Своим Отечеством Иван Григорьевич всегда считал не его частичку – Украину, а всю державу, всю Россию, как ее понимал дед, военврач Первой мировой, офицер, служивший в армии генерала Брусилова, как считал отец, военврач Великой Отечественной, спасавший от смерти танкистов комбрига Олега Лосика.
Для Ивана Григорьевича Родиной по-прежнему оставалась страна, привольно раскинувшаяся на двух континентах. Ее величие и могущество он особенно чувствовал, когда носил форму офицера армии США. В Пентагоне как ненавидели и боялись русского Ивана! Да ненавидят и сейчас, иначе не форсировали бы применение адского оружия. Все, что сулило им легкую и безопасную победу, они торопились привести в действие, лишь бы оно било по России.
Дед Ивана Григорьевича – Опанас Остапович – дожил до атомной бомбы. «А ведь там и японские головы соображали», – предположил он. Дед немного не угадал: там соображали и немецкие головы: атомная бомба готовилась, прежде всего, для Германии. Чтоб устрашить Россию.
Будь он жив сейчас, как возмутился бы, что против украинцев приготовлено более страшное оружие и более коварное. Но без самих украинцев оно не сработает. Как в России – без русских. Как в Китае – без китайцев.
«Человечество погибнет, потому что люди продаются». Это сказал не какой-то деятель мирового масштаба, а бывший коллега полковника Смита профессор Герберт Адамс, ведавший вопросами ведения психологической войны. Уволили профессора за его вольнодумство. И кто уволил? Господа сенаторы, те самые, которых он, профессор-психиатр, рекомендовал как пригодных для управления государством. Уже изгнанный из армии Альберт Адамс признавался Джону Смиту: «Когда имеешь дело с американской системой, не заглядывай вдаль, живи днем сегодняшним».
Но Джоном Смитом был полковник из другой системы, которая, как тогда ему казалось, была незыблемой.
И вот эта незыблемая система в одночасье рухнула. Но в мире все взаимосвязано. Катастрофа одной системы влечет за собой катастрофу другой. На их руинах, если не нарушится экология, появится третья. Такова логика цивилизации. В новой системе что-то найдет место от старой. А старое, худшее или лучшее, принесут с собой уцелевшие после катастрофы. Повезет человечеству, если это будут люди полноценные. Дебилов тот же неутомимо деятельный Джери хладнокровно умертвит. В этом Иван Григорьевич не сомневался. Он слушал болтовню, вроде засыпал и вроде просыпался.
– Выгони его, Джери. – Это голос Лени. Речь, видимо, шла о шофере.
– Нет, – отвечал Джери. – Он мне нужен как камертон. По нему я определяю степень возмущения «папуасов».
Потом, как сквозь вату, до слуха донесся голос Вилли:
– Прут и прут… Упрямые… Мой отец в этих местах воевал. Вешал бандитов…
«Вилли все-таки немец»… Иван Григорьевич то ли спал, то ли находился в забытьи, когда с митинга вернулся Вася, ощутил мягкий толчок в плечо:
– Григорьевич, да никак вы горите? Доктора в больницу!
Ничего другого Иван Григорьевич уже не помнил, последнее, что чувствовал: вокруг бушевало пламя и в груди не хватало воздуха.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?