Текст книги "Командировка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/komandirovka-170694.jpg)
Автор книги: Борис Яроцкий
Жанр: Шпионские детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 14
Только к вечеру, в сумерки, Вася попал на квартиру к Забудским. Долго не открывали, но Вася нажимал и нажимал на кнопку звонка, пока не щелкнул замок. В дверях показался парень лет двадцати пяти, пьяный.
– Чего тебе? – спросил, покачиваясь.
Сначала Васе показалось, что он попал не туда: этого парня он видел впервые. Он знал Игоря, подростка, недавно взятого обратно из интерната. Присмотревшись, заметил сходство с Игорем: узкие скулы, белесые брови, глаза глубоко в глазницах. Никак Игоря брат? Иван Григорьевич как-то говорил, что у хозяев есть еще один сын, затерявшийся где-то на Севере. Получается, отыскался.
– Вы – сын Забудских?
– Я сам Забудский.
– Мне нужен Анатолий Зосимович.
– Он в больнице.
– Тогда Надежда Петровна…
– Зачем?
– У меня к ней записка. От квартиранта.
– Здесь нет никаких квартирантов! – выкрикнул парень. – Пошел ты… – Говорил он с трудом, но громко. В квартире, судя по голосам, доносившимся в прихожую, он был не один.
«Никак отмечают или годовщину революции, или возвращение блудного сына», – подумал Вася. Уйти ни с чем он не мог: его ждали в больнице.
– Мне надо кое-что взять.
– А ты, собственно, кто? – допытывался пьяный.
– Я товарищ вашего квартиранта.
Парень, хохотнув, крикнул в комнату:
– Робя, тут один хмырь. Что-то забыл…
Из комнаты послышался пьяный смех. На шум голосов из соседней квартиры вышел болезненного вида мужчина, по годам еще не пенсионер.
– Надежда Петровна у нас. Заходите.
Вася, увидев Надежду Петровну, всю зареванную, с кровоподтеками под глазами, остолбенел.
– Кто ж это вас?.. В честь праздника, что ли?
– Женечка… сынок… Мне еще ничего. А вот папочке… – И опять в слезы.
Вася передал записку. Ее содержание он знал. Иван Григорьевич просил взять из ящика стола пятьсот долларов, оставшихся после покупки одежды, и передать с Васей: в больнице нет лекарств, их покупают за наличные у медперсонала. Чаще всего выручают санитары, они достают бог знает где: ездят в Москву, но там нужна валюта – не рубли и, тем более, не карбованцы. В столице соседней державы, на Рижском рынке, по заверениям челноков, можно купить любые лекарства: их сбывают работники посольств и различных благотворительных организаций.
– Нет уже долларов, – с печалью в голосе произнесла Надежда Петровна. – Женечка их нашел…
– Отобрали бы…
– Отец попытался. Да Женечка сломал ему руку.
– А вас он, ваш Женечка, за что?..
– Хотела не дать вещички… Ивана Григорьевича. А Женечка их на барахолку…
– Когда ж он успел?
– Долго ли выкрасть?
Что это были за вещички, о них Иван Григорьевич никогда не упоминал. «Вряд ли что ценное»… – заключил Вася.
– Что ж он продал?
– Сумку… бритву… носочки…
Уже уходя от Забудских, Вася сообщил, в какой больнице лежит их квартирант. У больного двухсторонние воспаление легких, и если сегодня вечером, в худшем случае, ночью не достать лекарство (в долг уже давно медики никому не отпускают), придется Григорьевичу заказывать гроб.
Отчаявшись, Вася ринулся в «Экотерру», к своему шефу. Достучался. Открыли. Вломился в покои.
– Джери, выручай деда! Вот список лекарств. Найди. Только сегодня.
– Среди ночи? – удивился американец.
– Выручай! Не то дед сыграет в ящик.
Джери стоял посреди холла в ночной пижаме. Он еще не видел своего шофера в таком возбуждении: на митинг убежал и то был спокойней. Рядом торчал верзила-телохранитель, бывший омоновец Степан Журба. Он впустил Васю, потому что знал его. Знал он и врача Коваля, тот лечил его дочку, когда ее искусала собака.
– Все уже спят, – сказал Джери. – Утром позвоню в консульство…
– Звони сейчас, – настаивал Вася.
Джери усмехнулся: «Вот тебе и недочеловек!»
– Хорошо. Но с утра у нас выезд…
– О чем речь, пан начальник! Буду как огурчик. – Видя, что пан уже скоро согласится, Вася дружелюбно скороговоркой: – А дед, вы заметили, как он вас блюдет? Чтоб вы были живы и здоровы…
– Хорошо, – мягко повторил Джери.
Он звонил, и по тональности его голоса Вася понял: где-то там, в областном центре, в каком-то консульстве, есть нужное лекарство. Но консульство не рядом, не в Прикордонном. А дорога… как привык Вася выражаться: «Едешь, как по соплям». Утром была такая же, и он отказался ехать за двести километров, а до областного центра – дальше.
– Берите «джип». Но машину вернете в полной сохранности, – распорядился Джери.
– Само собой, – обрадовался Вася.
– Пан Джери, – вклинился в разговор Журба. – Одного его отпускать нельзя.
– Ненадежный?
– Надежный. Но как ночью без охраны? На первом же километре перестренут. Днем за любым транспортом охотятся, а тут, понимаете, «джип».
Вася понял, куда гнул Степан, подтвердил опасение:
– Оно, конечно, народ сердитый. У иного еще и паспорта нет, по малолетству, а он уже бандит. Но мы тоже не пальцем деланы.
Убеждать начальника долго не пришлось, да он и сам не однажды говаривал, что Украина скоро станет, как Чечня, бандитской республикой. «Джип» он предоставил охотно: если отнимут, будет о чем рассказывать дома, в далекой, спокойной Америке.
В областной центр отправились вдвоем: Вася и Степан. В эту ночь Джери рискнул остаться без личной охраны. Туда и обратно «джип» проскочил беспрепятственно. Всю дорогу автомат отдыхал на коленях у Степана. Занесенное снегом шоссе было пустынным. Даже гаишники и те попрятались. Так что грабителям не от кого было получать информацию. А «джип»… всякий уважающий себя грабитель о нем скажет: приличная добыча, тем паче, если она сама идет в руки.
В девять утра Вася вернулся в больницу. И каково же было его удивление, когда в палате, где лежал Иван Григорьевич, он застал майора Списа. Точно такая же упаковка, какую Вася привез с собой, лежала на тумбочке около больного.
– Опередили вы меня, Михаил Васильевич, – только и нашелся что сказать Вася.
– А, фирмач! – Это презрительное слово майор произнес по-доброму, с оттенком снисходительности. В городе многие работают в инофирмах. Обычно к этим гражданам горожане относятся с подозрением, так как те проходят тесты на лояльность. Для Васи американцы, видимо, сделали исключение: совок не меняет своих убеждений, как патриот не меняет родину.
Не удостоился презрительной клички и врач Коваль. Мало кто знал, что в «Экотерру» его устроил сам Славко Тарасович. По словам тетки, Ажипа не мог ему отказать: все-таки школьный товарищ, а школьных товарищей на склоне лет можно пересчитать по пальцам.
Вася держал в руках упаковку с ампулами, не зная, кому вручить. Хотелось отдать непосредственно больному. А больной с закрытыми глазами безучастно лежал под шерстяными одеялами: в палате было холодно, лицо его, как пересохший чернозем, серое, землистое. На бороде – тусклое серебро щетины.
– Как он?
– Все так же, – за майора ответила пожилая женщина в белом халате.
Вася узнал ее не сразу: да это же Анастасия Карповна, бессменный городской депутат! Ей он и вручил упаковку: от фирмы «Экотерра».
– Сколько отдали?
– Нисколько, – ответил Вася.
О долларах, которые сын Забудских украл и пропил, он говорить не стал: не стоило никого расстраивать, тем более, больного. Может быть, он не спит и все слышит. Вскоре явился главврач, смуглый, интеллигентного вида мужчина, страдающий одышкой. Он попросил всех удалиться, за исключением Анастасии Карповны.
– Голубушка, вы ему сейчас так нужны!
– Спасибо, Рувим Тулович.
О Васе словно забыли, и он поспешил в «Экотерру». После тяжелой бессонной ночи впереди была не менее тяжелая поездка в Никопольский район: американцы уже интересовались закрытым марганцевым рудником, служившим заводским полигоном для испытания броневой стали.
Логику американцев трудно было понять: на полигоне уже пять лет не гремели пушечные выстрелы – нечего было испытывать, так как завод не работал. Здесь остались полуразрушенные железобетонные плиты, на которых крепили броневую сталь, а в штольнях плескалась днепровская вода, коричневая от ржавчины. Так что интересоваться было нечем. Но американцы в упрямстве не уступают украинцам: видимо, в каждом из них есть примесь украинской крови.
Джери велел срочно готовиться к выезду. Впрочем, веление относилось к одному Васе. Аппаратура уже была погружена. Леня и Вилли были одеты по-зимнему: в меховых шапках, в дубленках, на ногах – высокие теплые ботинки, какие носят русские десантники.
В компании американцев Вася выглядел экзотично: в черной, как сажа, курточке на байковой подкладке, в клеенчатой кепчонке, из-под которой торчала красная тесемка, в резиновых сапогах.
Глядя на своего шофера, Джери сокрушенно качал головой: экипируй так американца – и он сляжет с воспалением легких. Васе – хоть бы что. Приходила на ум догадка: а не течет ли в нем хмельная половецкая кровь? Джери где-то вычитал, будучи слушателем военного колледжа, что американские индейцы берут свое родство от степных азиатов: вольнолюбивые до самопожертвования, презирают вероломство. В этих степях половцы под натиском пришельцев сравнительно быстро нашли себе смерть, за океаном их участь разделили индейцы. На их прародине наступила очередь исчезнуть их потомкам. Дело теперь за пришельцами.
Уже на выезде из города Джери спросил, как себя чувствует доктор.
– Жить будет, – бодро заверил Вася. – С таким лекарством да плюс желание выкарабкаться… Григорьевич сказал по секрету: мне, говорит, болеть никак нельзя. У нас как: если человек не закончил главное дело, смерть дает ему отсрочку.
Глава 15
Пять суток Иван Григорьевич находился между жизнью и смертью. За все свои шесть десятков лет он ни разу так серьезно не болел. Болел ангиной. Тогда зверски простыл в подмосковном осеннем лесу. В тот день он под руководством своего наставника майора Фонарева отрабатывал тему: оборудование тайников в лесисто-болотистой местности. Вымок до костей, а уже кончался октябрь, лужи были подернуты ледком. Возвращаться в Москву, в холодное общежитие, радости было мало.
Тогда выручил сам наставник. Он привез подопечного к своим родителям в Наро-Фоминск. Отец наставника немедленно приготовил баньку и соответствующие лекарства. В прошлом человек военный, сапер, он два года в Алжире снимал французские мины. Там арабы-берберы научили его лечить простуду горячим вином. Он вовремя дал лекарство непьющему курсанту, но ангины все-таки избежать не удалось.
Более чем через сорок лет Иван Григорьевич вспомнил Фонаревых и пожалел, что не побеспокоился о крепком горячем напитке.
Но воспаление легких – не ангина. Лечили американскими препаратами. Своих Украина уже не выпускала. Кто-то еще в начале перестройки распорядился ликвидировать фармацевтические заводы, так как в них якобы уже не было надобности – препараты в достаточном количестве поступали из Польши, Венгрии, Болгарии, Югославии. Поточные линии были демонтированы и проданы в Юго-Восточную Азию.
С тех пор прикордонцев выручает базар. Но он во все времена, а теперь особенно, следует правилу: не обманешь – не продашь. Была бы у тебя болезнь, а лекарство навяжут. Какое-то помогает, какое-то нейтральное, а какое-то вредит. Все зависит от продавца. Прикордонцы свой рынок изучили досконально: своих обманывать нельзя – побьют, а чужим продавец подсунет в лучшем случае нейтральное лекарство. Иван Григорьевич, как человек в городе новый, мог только пострадать.
Анастасия Карповна узнала от Михаила, что ее школьный товарищ в больнице, а Михаил от медсестры Люси, а медсестра Люся – от своего мужа Васи, шофера «Экотерры». Цепочка соучастия сработала в считанные часы.
Уже в полдень Анастасия Карповна была в кабинете мэра.
– С Ваней Ковалем – беда, – заговорила с порога.
– Попал в аварию?
– Воспаление легких.
– Будем лечить.
И он, всесильный мэр, действовал по требованию своей давно поседевшей, но все еще обаятельной школьной подруги. Тут же позвонил какому-то бизнесмену, а тот – еще кому-то.
– Кто поедет за лекарством?
– Далеко?
– В Харьков.
Она сразу же подумала о племяннике.
– Миша.
А Славко Тарасович словно в оправдание:
– Оно, конечно, можно и проводником… Но, сама понимаешь, теперь поезда часто грабят. Как в ту Гражданскую. Да и проводницы девчата ловкие: ампулы подменят запросто. Так что если пошлешь племянника, пусть он с собой захватит пару автоматчиков: на вооруженных вооруженные обычно нападать не рискуют.
Славко Тарасович сочинил записку, которую предстояло передать какому-то харьковскому коммерсанту, а Анастасии Карповне пообещал:
– Я загляну к Ване. Может быть, даже завтра.
Но заглянул лишь через неделю. Утром в больницу позвонили из мэрии: приезжает сам. Санитарки бегали, прихорашивали коридоры, палаты, столовую, процедурные, операционные. Особо убрали палату, где лежал Иван Григорьевич. Новыми одеялами застелили свободные койки. И когда в окно заглянуло солнце, стало так светло, что даже четко просматривались старые, подгнившие половицы.
Лет десять назад больничный комплекс был включен в план на реставрацию. К столетию больницы (ее построило земское общество – было такое в России) горисполком решил сделать прикордонцам подарок, и уже закупил в Германии медицинское оборудование. Но Москва объявила перестройку, и деньги на реконструкцию были отданы в новый коммерческий банк. Но год спустя деньги с процентами получил не горсовет, как мыслилось раньше, а два человека: тогдашний председатель исполкома товарищ Тутченко и первый секретарь горкома товарищ Мумукин, прозванные в городе Тутуня и Мумуня. По этому поводу прикордонцы язвили: «А денежки-то на больницу тутукнули». И добавляли: «И мумукнули». Вскоре новый коммерческий банк под названием «Добробут» лопнул, и главный банкир бывший зэк Юрко Жменя выехал в Польшу на постоянное жительство.
Не пожелали Прикордонного его бывшие отцы пан Тутуня и пан Мумуня. Они стали совладельцами «Почтового ящика № 13», где в застойные времена изготовлялись гранатометы. В свое время эти боссы спихнули Ажипу на ГОНО (городской отдел народного образования), а когда того же Ажипу Киев сделал наместником президента, опять подали ему руку дружбы.
На банкете в честь сорокалетия пана Тутуни Славко Тарасович произнес речь, которая стала знаменательной: «Кто в исторически переломный момент находится при власти, тот и получает все». Кто-то из присутствующих предложил тост: «Пусть будет больше переломных моментов!» Но за это пить не стали, зато охотно выпили за призыв: «Остановись, мгновенье!»
На том памятном банкете были только бизнесмены, почти все выпускники высших партийных и комсомольских школ. Исключение составили двое: известный на Украине рэкетир и предприниматель Витя Кувалда и приземистый, как гриб-боровик, банкир Гнат Потужний. Витя образование получил в зоне, диплом кандидата юридических наук приобрел уже выйдя на свободу. Гнат Потужний – владелец банка ИП – прилетел из Канады на свою историческую родину. В Канаде он закончил два класса коммерческого колледжа, и родители посчитали, что для работы на Украине этого образования вполне достаточно.
К больному Славко Тарасович явился не один. Его сопровождал главврач Рувим Тулович Паперный. Когда-то, в пору своей молодости, сразу же после мединститута, он попросился в глубинку, чтоб не быть заметным. Тогда у всех на слуху было бериевское дело о врачах-вредителях. А молодого врача направили в секретный город. Еще не приступив к работе, он был приглашен в Управление госбезопасности, и начальник отдела по борьбе со шпионами подполковник Ажипа вежливо предупредил: «Не так чикните (Рувим Тулович был хирургом), дочикивать будете на Колыме. А Колыма – не Палестина».
Уже на-нет сведена советская власть, а Рувим Тулович всегда помнит, как первую строку «талмуда», предупреждение кагэбиста, и чикает острым скальпелем только «так». Давно Тарас Онуфриевич на пенсии, уже второй президент на верхотуре, а страх перед КГБ так и остался, как остается бородавка на самом неподходящем месте: ее, бородавку, чикнешь не так – умрешь от заражения крови. Так что лучше постоянно бояться – целее будешь.
При новой, демократической власти, Рувим Тулович боялся Ажипу-младшего. На Ажипу-старшего раньше хоть была какая-то управа. Тот же горком партии. Рувим Тулович однажды был свидетелем разговора секретаря горкома уже не с начальником отдела, а с начальником Управления госбезопасности: «Тарас Онуфриевич, – говорил секретарь, – вы, пожалуйста, не сильно давите на Паперного. Специалист он отличный, лучшего и желать не надо. А то, чего хорошего, запросится в Израиль. А город наш, вы меня понимаете, оборонный». – «Паперный – невыездной», – отвечал ему начальник управления… Но все-таки главврача оставил в покое: не сделал его информатором.
Били такие разговоры… Все это в прошлом. Теперь другая жизнь, другое усердие, другие стимулы.
Что же касалось больного, Рувим Тулович знал его постольку-постольку. С ним встречался более сорока лет назад. В лицо не запомнил, но держал в памяти несколько фраз, которыми они тогда обменялись.
…Допризывники проходили медкомиссию. Встретив знакомую фамилию, спросил: «Кем вам доводится Григорий Антонович Коваль?» «Мой отец», – ответил допризывник. «Видимо, благодаря отцу у вас отменное здоровье, – сказал он допризывнику. – Из всех богатств здоровье – самое главное. Так что берегите его. Еще древние говорили: крепкое здоровье – первая слагаемая счастья. А коллеге, Григорию Антоновичу, мой привет».
В те годы отец Ивана Григорьевича работал в больнице Заводского района, лечил металлургов. Рувим Тулович был удивлен, когда узнал, что семья доктора Коваля, коренных жителей этих мест, бесследно исчезла. Ходили слухи, что доктор с супругой уехали в Сибирь, а сыновья – каждый вышел на свою орбиту. У всех она есть, своя орбита. Вот и орбита Коваля-младшего опять пересеклась с орбитой хирурга Паперного.
Сейчас Паперного интересовал посетитель – мэр города, нужный для больницы человек.
В больнице царит нищета: а вдруг мэрия подбросит денежку? О лекарствах уже не было и речи. Больному говорят прямо: хочешь вылечиться – раскошеливайся, не можешь – обращайся в бюро ритуальных услуг. Но если и там дать нечего – твой труп запечатают в полиэтиленовый пакет, и будешь ты, как в мавзолее: полиэтиленовый пакет не поддается тлену, в нем тебя отвезут в могильник – по документам он коммунальный, тебя положат рядом с такими же, как и ты, бедолагами, и вас прикопает бульдозер горкоммунхоза. Несостоятельные горожане свою траншею знают и называют ее, как при ящуре, скотомогильником.
Крематорий законсервирован, так как отключили газ. За газ Украина задолжала России многие миллионы долларов. Оказалось, дешевле вернуться к традиционному способу погребения. Запорожцы хоронили своих товарищей в степи, на просторе, ножами вырезая жирный чернозем. Сейчас обходились лопатой – это состоятельные, остальные предпочитали бульдозер: быстро и легко.
Уже на крыльце, встречая Славка Тарасовича, главврач напомнил:
– Больные голодают.
– Кормите лучше, – был мгновенный ответ.
– Было б на что…
– В бюджете города все предусмотрено.
– Да, но мы третий месяц без зарплаты.
– Отпустите больных, – предложил Славко Тарасович. – Нашли же выход в местной тюрьме: всех под амнистию – и на свободу.
– Да, но уголовники – народ здоровый.
– Вот и сделайте своих людей здоровыми. Понаблюдайте, как в России лечат своего президента: день-два – и он как огурчик. Учитесь сокращать сроки лечения.
– Шутите, пан мэр.
– Шучу, шучу, – добродушно отвечал Славко Тарасович. – А деньги скоро будут. – Наш президент ездит по дальнему забугорью. Просит кредиты. Так что Европа нам поможет. А это значит, кое-что перепадет и медицине.
– Это я читал, – скупо улыбнулся главврач. – Жить стало плохо.
– Вам, Рувим Тулович, всегда было плохо. И тогда… И вот, оказывается, теперь.
– Тогда было страшно. Зато сытно.
– А что ж вы не уехали?
– Старое дерево не пересаживают. Да и жена у меня украинка. Казацкого роду.
– Я тоже казацкого, – раздраженно сказал Славко Тарасович. – Да кровь у наших детей разная.
Рувим Тулович молча проглотил обиду. У самой палаты мэр спросил о самочувствии больного.
– Ему уже лучше, – ответил главврач.
– Смотрите, не вылечите – голову оторву.
«Батько был страшней», – только и подумал Рувим Тулович, услужливо открывая дверь палаты.
Увидев Ивана Григорьевича, обложенного теплыми одеялами, Славко Тарасович кивком головы поздоровался с Анастасией Карповной, а больного ласково упрекнул:
– Что ж ты, козаче, подводишь друзей? Заставляешь волноваться и меня и вот ее, – опять кивком головы в сторону Анастасии Карповны.
– Извиняюсь…
– Ладно уж… Все тут будем.
Разговор игривый, но Анастасия Карповна, как никто другой, знала Ажипу. Визит неслучайный. Мог не приехать и сегодня, сослаться на занятость: начальство всегда занято, даже если оно ничего не делает. Мэру что-то было нужно.
– Сколько, Ваня, на тебе одеяльцев? – продолжал он в игривом тоне.
– Так отапливают, – кольнула Анастасия Карповна.
– Зимой будет хуже, – пообещал мэр. – Но местная власть тут ни при чем. Какой-то дурак по указанию Москвы все котельни города перевел на газ. А за газ, увы, наш великий сосед требует мани-мани. Хотя по старой дружбе мог бы…
– А что вы можете великому соседу? – опять кольнула Анастасия Карповна.
– Валюту.
– Которой у вас нет?
– Дадут.
– Догонят и добавят?
– Смейся, паяц… – отшутился мэр. – Наш президент – об этом я уже толковал только что Рувиму Туловичу, – сейчас в Европе. Доллары собирает. Он, если хотите знать, это украинский Иван Калита.
– Но Калита собирал без отдачи, – заметила Анастасия Карповна.
Славко Тарасович озорно прищурился, его маленькие азиатские глазки на широком лице таили неожиданность.
– А может, наш президент поступит, как Садат с Россией?
– А чем Садат кончил?
С трудом Славко Тарасович переносил колкости женщины, которую в молодости любил, да, собственно, и сейчас при каждой встрече испытывает душевный трепет. Первая любовь, она ведь как тавро – в сердце до конца дней.
О том, что Славко Тарасович ее любил, Анастасия Карповна знала прекрасно. Будучи слушателем ВКШ, засыпал ее письмами. Но она любила другого, и этот другой сейчас опять был рядом, вырвавшийся из объятий смерти. Точнее, не он сам, а его вырвали. И что удивительно, спасали его и те, кто был вовсе не заинтересован в том, чтобы аборигены жили и процветали. Специально для доктора Коваля проявил старание главный советник фирмы «Экотерра» мистер Джери.
Вася доложил Ивану Григорьевичу, как он добывал лекарство. «Я о Джери был худшего мнения», – признался он.
Выслушивая одиссею шофера, Иван Григорьевич вдруг вспомнил покойного Аллена Даллеса, директора ЦРУ, начинавшего тайную войну на поражение Советского Союза: «Мы найдем своих помощников в самой России»… – пообещал он конгрессу. Его парни обещание выполнили. Может быть, в докторе Ковале они надеются найти своего помощника? К России у них самый большой интерес. Но эта страна ни к кому не пойдет с повинной.
Так рассуждал Иван Григорьевич. Он трезво оценивал вою нынешнюю страну. Она как человек. А человек избитый до смерти – еще не мертвый, а не мертвые имеют свойство подниматься на ноги.
«Двадцать первый век – век Америки» – при каждом удобном случае напоминал своему зятю тесть-сенатор. А вот для сынов офицера армии США Джона Смита эти слова воспринимались как наркотик, противодействовать которым разведчик Коваль не мог.
Не безучастна была и Мэри. Как она радовалась, что ее дети по целеустремленности так похожи на отца! Эдвард закончил военный колледж, затем католический университет, стал капелланом. В обычной жизни это священник. Не надень он погоны офицера, имел бы свой приход. А так с утра до ночи в полку, с солдатами. Даже убийцы и садисты, не успев смыть с себя чужую кровь (его полк высаживался в Сомали), спешили к молодому капеллану за отпущением грехов.
И он отпускал, прощал от имени Бога, как добрые родители прощают своим детям их невинные проказы.
В полку Эдуард Смит был не единственным священником. Кроме него, католика, был еще капеллан-протестант и капеллан-раввин. Между капелланами разных конфессий всегда существовала глухая вражда. Капелланы не столько увлекались мессами, столько доносами друг на друга. В этом промысле особым изяществом отличался раввин. Он стал было доносить и на Эдварда, но вмешался один могущественный сенатор и нечистоплотного капеллана перевели подальше от цивилизации – на островную базу в Тихом океане.
К Эдварду офицеры полка относились сдержанно, соблюдали дистанцию, так как узнали, чей он внук (об отце-полковнике им было известно меньше всего), а вот солдаты не скрывали своей привязанности. Эдвард обладал гибким умом и горячей сердечностью.
Мать радовалась, что ее старший сын нашел свое истинное призвание, значит, сделает карьеру. Но не радовался отец, понимая, что если Эдвард возьмет в голову, что двадцать первый век – век Америки, то не Джон Смит, а Иван Коваль потеряет сына.
Некоторое успокоение вносил младший. Он избрал, хотя и не без помощи деда, стезю бизнесмена. Бизнес у него пойдет потому, что он не зациклился на политике. По заверению деда, он с деньгами обращается о'кэй. Дай бог каждому в свои двадцать пять лет…
Здесь, в больнице Прикордонного, он почти неотступно думал о своей семье: ребят почему-то часто представлял подростками, беззащитными в той среде, где надо обязательно обладать острым умом и не менее острыми зубами. С болью и виноватостью вспоминал Мэри. Было бы у нее крепкое сердце – выдержала бы удар. Будь она жива и окажись на месте Насти, сейчас так бы заботливо и нежно ухаживала бы за ним, брошенным на больничную койку.
Словно в забытьи лежал Иван Григорьевич в холодной палате, испытывал непривычную слабость, даже трудно было веки размежить.
– Ваня, мы тебя поставим на ноги, – начальственным баском изрекал мэр. Его слова относились больше к присутствующим, чем к больному. – Ты меня слышишь?
– Слышу.
– Вот и добренько. – Славко Тарасович тряхнул мясистым подбородком и к присутствующим: – Прошу оставить нас одних.
Анастасия Карповна взяла свою сумочку, лежавшую на подоконнике, с подбадриващей улыбкой посмотрела на больного и, как маленькому, помахала рукой:
– Выздоравливай.
Вслед ей Славко Тарасович:
– Подожди меня у Рувима Туловича. Я тебя отвезу домой.
– Спасибо. – И ушла. Вместе с ней вышел из палаты главврач.
Оставшись одни, Славко Тарасович подсел к больному на койку, взял его руку.
– Извини, Ваня, что так получилось. Это я настоял, чтобы ты был врачом на выезд. Дескать, пенсия у него украинская, если не будет подрабатывать, скоро отдаст концы. Но мне нужен был твой опытный глаз. Надеюсь, ты сообразил, что у нас этим янки нужно? Может, атлас им до балды?
Иван Григорьевич усмехнулся: «А Славко-то не совсем дурак». Прошептал:
– Может, и до балды.
Он хотел отмолчаться, но мэр настаивал узнать, почему американцы интересуются приднепровскими карьерами.
– Никак собираются их покупать?
– Если и купят, – шепотом говорил Иван Григорьевич, – то разве что для захоронения своих радиоактивных отходов.
– Не хватало нам еще одного Чернобыля.
Славко Тарасович в раздумьи покусывал губы. Его тщательно выбритые щеки подрагивали.
– Наши точки зрения совпали, – сказал он.
– А что толку?
– Толк, Ваня, есть… Мы их терпим, пока они суют нам за пазуху доллары. А потом – мы их под зад коленкой. Как немцев.
Иван Григорьевич напомнил:
– Тогда, Славко, у нас коленка была другая. Крепкая.
– А теперь что – хилая?
– Примерно, как у двенадцатилетней… – И замолк.
– Договаривай. Ты же всегда был умным. Хочешь сказать, как у двенадцатилетней проститутки?
– Зачем так грубо?
– Затем, Ваня… В тот вечер, когда ты у меня был, как-то у тебя вырвалось, что мы продаемся… Как проститутки… Я тогда распространяться не стал. При гостях наших. А наедине скажу, да, продаемся. Понимаешь, и не хотел бы взять, но должность заставляет: всегда мысль гложет, что ты тут временный, а раз временный, бери, пока дают. И берешь. После иного гада руки хочется вымыть керосином. Он же, подлюка, только что из тюряги, а уже сует «зелененькие». Армяшку помнишь, что у меня банился?
– Как же… Посланец Кавказа.
– «Кавказа»… Послал его немец из Международного валютного. Этому немцу уже мало двадцати процентов патронного. Вот армяшка будто для себя хочет выкупить весь патронный.
– А капитала у него хватит?
– Хватило же у какого-то грузина выкупить контрольный пакет «Уралмаша»?
– Но в России, насколько я понимаю, не продажа, а раздача.
– Согласен, – сказал Славко Тарасович. – У армяшки я не допытывался, откуда у него такие бабки. Тут и ежу понятно. Но патронный, слава богу, дает нам валюту. Благодаря тому, что кругом воюют, мы держимся на плаву.
– Значит, завод не продадите?
– Что ты, Ваня! Только намекну – да меня же через час подвесят за одно место. Патронный нам пригодится для внутреннего пользования. Как выйдет закон о купле-продажи земли, неважно кому, у нас тоже начнут стрелять.
– Друг в друга?
– А что остается? Ты же, Ваня, мудрые книги читаешь. Знаешь, что частная собственность генерирует насилие. Мой батько до сих пор утверждает так: частная собственность – первопричина социального зла, кто сегодня за нее хватается, того уже завтра нужно расстреливать, иначе он послезавтра превратится в зверя.
– И ты с батьком согласен?
От прямого ответа Славко Тарасович увиливать не стал.
– С точки зрения господа бога, – сказал он, – батько мой прав. Богу ничего не надо. Он питается исключительно духовной пищей. Но лично мне, как и миллионам других подобных особей, жить хочется в свое удовольствие. А это возможно, когда ты владелец чего-то весомого. Самое весомое в нашей быстротечной жизни – частная собственность. С ней ты можешь и от грабителя отбиться, и кого-то ограбить. Так что для нас патронный – манна небесная от советской эпохи. Понимаешь, Ваня, предприниматель окреп. Своего за здорово живешь не отдаст. Это не двадцать девятый год. И на верхотуре свои ребята. К тому же почти в любой городишко вкраплены инофирмы. А их рано или поздно предстоит заслонять, говоря высоким слогом, от ярости народной. На всех восставших плебеев у американцев просто войск не хватит, даже если они двинут армии бывшего соцлагеря. Вот они и станут обращаться к нашему окрепшему частному собственнику.
«А мэр не такой уж наивный», – подумал Иван Григорьевич, а вслух произнес:
– А если не станут?
– Хочешь, Ваня, сказать, что у них поблизости уже есть свои хлопцы? Скучают во Львове или еще где?
– Может, и в Прикордонном.
Давая на каждый прямой вопрос прямой ответ, Иван Григорьевич снова терзался мыслью, а не признаться ли ему, что надо искать за фасадом той же «Экотерры»?
Не рискнул. Не признался. Сомнение взяло верх: Славко хоть и школьный товарищ, но он мэр, не исключено, что кормится со столов тех же инофирм. А в природе как: кто кормит, тому и служат.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?