Текст книги "Командировка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/komandirovka-170694.jpg)
Автор книги: Борис Яроцкий
Жанр: Шпионские детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 7
Наконец-то Ивану Григорьевичу представилась возможность выполнить свое обещание: посмотреть Игоря. И здесь помог Михаил Спис. Он нашел злосчастные пять долларов на взятку директрисе, и в субботу рано утром приехал к Забудским, велел спешно собираться. Кроме долларов он достал еще канистру бензина – этот страшно дефицитный продукт – ровно столько, чтоб добраться до интерната и вернуться обратно.
Отправились втроем. Анатолия Зосимовича оставили на хозяйстве – дали возможность отоспаться. На патронном забурилась поточная линия, и группа наладчиков, куда входил и Анатолий Зосимович, провозилась до утра. Домой хозяин принес двести тысяч карбованцев и бутылку «Степной козацкой» канадского производства.
Надежда Петровна везла Игорьку гостинец – пирожки с капустой. В салоне «москвича» царил аппетиный запах.
– Было время, мы детям возили шоколадки, – вдруг посетовала женщина, ни к кому не обращаясь. Иван Григорьевич невольно сглотнул слюни: он позавтракал одним чаем.
То время, которое вспомнила рано постаревшая в нищете и заботах женщина, он представил по-своему: тогда он был в Америке. Его сыновья – Эдвард и Артур – росли в свое удовольствие, им, как и ему, офицеру Пентагона, голодать не доводилось. Пища для них была так же естественна, как и воздух, которым они дышали.
На сетования женщины откликнулся Михаил. Не отрывая взгляда от разбитой дороги, он сказал, как пошутил:
– Наше время, сытое и счастливое, будет на новом витке спирали.
– Дай-то бог, – вздохнула Надежда Петровна.
Иван Григорьевич промолчал. За чернеющими полосками крохотных огородов показались серые кирпичные трехэтажки – корпуса интерната.
«Москвича» припарковали к железным решетчатым воротам, из которых были выломаны прутья. Втроем направились в административный корпус. С пятью долларами в кармане Надежда Петровна вошла в кабинет директрисы. Мужчины остались за дверью. Они рассудили, что коллеги быстрее найдут общий язык. Директрисса приняла взятку как должное. Эту женщину, крупную, дородную, со слоновьими ногами, Михаил немного знал: в горкоме партии она возглавляла орготдел.
– Неужели такое возможно? – удивился Иван Григорьевич. У него было прежнее, сорокалетней давности понятие о партийном работнике.
– Мне сдается, – Михаил не удержался от замечания, – что вы, уважаемый доктор, все эти годы не на судах плавали, а были заморожены во льдах Антарктиды. Какие-то обстоятельства вас разморозили, и вот вы, как любознательный ребенок, всему удивляетесь. Да, наши руководители, если не половина, то добрая часть, переродилась задолго до горбачевской перестройки.
Ивану Григорьевичу хотелось услышать, как именно перерождались партийные руководители, пока он, рядовой партии, с риском для жизни обеспечивал безопасность государства, того самого, которое развалили несколько человек. Остались они в прежних зданиях, но называют их уже не товарищами, а господами президентами. Опытный разведчик недоумевал, как он в логове врага устоял, не дрогнул, не предал дело, которому служил, а те, которым ничто не грозило, оказались мерзавцами. Покусились на доллары? Так денег у них и так предостаточно. Видимо, предположил он, таким стало общество: легко тиражирует выродков.
Женщины направились в спальный корпус, и вскоре оттуда вернулась Надежда Петровна, ведя за руку долговязого угрюмого подростка. Он скорей напоминал узника концлагеря, но никак не ученика интерната. В его больших и синих – маминых – глазах таился испуг.
– А это наш Игорек, – ласково представила его мать. – Поздоровайся с дедушкой врачом и с дядей Мишей. Дядю Мишу ты знаешь.
– Здравствуйте, – шепотом вымолвил Игорь. Ему никак нельзя было дать четырнадцать лет, от силы – восемь.
– Хочешь прокатиться? – предложил Михаил.
– Если можно… – сказал Игорь. – Только я не одет. На прогулку полагается спортивная форма.
На мальчике были потертые джинсы, истоптанные кеды и коричневый почему-то с черными заплатами пиджак. Уловив взгляд доктора, Надежда Петровна поспешила объяснить:
– Нам одежду подменили…
– И такое возможно?
– У нас все возможно, – ответил Михаил. – Мы – страна вселенских возможностей.
– Хорошо, Миша, я это запомню. А вы, Надежда Петровна, не стали объяснять начальству истинную цель нашего визита?
– Что вы, Иван Григорьевич! Нас бы тогда и к воротам не подпустили. Я сказала, что к Игорьку из Одессы приехал его дедушка, мой дядя.
Михаил после того, как прокатил Игоря на машине, остался копаться в двигателе, а Иван Григорьевич с Надеждой Петровной повели мальчика в березовую аллею. Эта посадка обрамляла унылые трехэтажки.
Накрапывал дождь. Угрюмую пасмурность скрашивал багрец березовых листьев. Надежа Петровна сняла с себя шерстяную кофту, накинула на зябкие плечи сына. Мальчик был неразговорчив.
– Тебя, Игорь, здесь не обижают? – спросил Иван Григорьевич.
– Нет.
– Он не признается, – уточнила Надежда Петровна. – Их тут бьют. И его тоже.
– За что?
– Скажи, Игорек, за что тебя бьют?
Мальчик молчал. В его глазах постоянно присутствовал страх, но страх не теперешний, а давний, как на фотографиях.
– А кого ты боишься? – допытывался Иван Григорьевич.
Мальчик, конечно, знал, кого или чего он боялся. Его страх Иван Григорьевич читал по глазам.
– Он пугается картинок, где нарисованы собаки, – подсказала мать.
– Хочешь, мы тебе найдем щенка.
– А он не будет кусаться?
– Своя собака не кусает.
– Правда?
– Правда.
Игорь впервые улыбнулся.
– А где щенок будет жить?
– У нас.
– Заберите меня домой! – Игорь забился в истерике.
С трудом мальчика удалось увести в спальный корпус. Здесь его уже поджидала директриса: за пять долларов она разрешила видеться с мальчиком ровно один час.
Уже по пути обратно Иван Григорьевич спросил, кто сказал Забудским, что мальчик у них слаборазвитый?
– У него испуг, – объяснял он как врач. – И в интернат вы его отдали напрасно.
Надежда Петровна, вытирая слезы, призналась:
– Мы его не отдавали. Настояла комиссия. Естъ у нас такая при горотделе народного образования. По ее решению слаборазвитых детей отправляют безвозвратно…
О подобных интернатах Иван Григорьевич был наслышан еще в Америке. Однажды тесть-сенатор проговорился: «Нам Россия будет поставлять своих детей. Но к этой акции надо Россию подготовить».
Глава 8
Уже на следующий день Надежда Петровна пошла по инстанциям. Игоря по настоятельному совету Ивана Григорьевича нужно было выручать немедля. Она написала заявление в горсобес. Оттуда ответили, что резолюция будет через неделю-две. В горсобесе нервически настроенная на посетителей работница, высокая с бегающими глазами блондинка, бывшая коллега Надежды Петровны (в прошлые годы она преподавала физкультуру) неинтеллигентно спросила: «А на хрена ты его забираешь?»
– Но его же там бьют! Он как был маленьким, так и остался. Совсем не растет.
– Зато сыт, – ответила бывшая коллега. – А у тебя-то, Надежда, и жрать нечего. Твой муж хоть и лауреат Ленинской премии, а толку? Небось и его все книжки ты вытаскала на рынок.
– Да вы что!..
– Знаю-знаю. Сама приторговываю. – И уже нагло: – Вот я, торговала бы телом, да кому я такая нужна? Гремлю костями. Так что я даже не конь, а всего лишь пешка в нашей рыночной игре. А ты, Надежда, забери свое заявление обратно. А там, гляди, подвернется золотой американец, выкупит у нашей державы твоего сына, и сынок твой в каком-нибудь Канзасе, извини за выражение, будет жить-поживать, как король на шахматной доске. Будет хвалиться спидоноскам от журналистики, что батя у него гениальный изобретатель, а маманя – заслуженная учительница Украины. Или ты народная? Хрен вас поймет. Нахватали званий, а теперь голодаете.
Она закурила сигарету, затянулась, бросила в урну.
– Ходите, канючите, не знаете, кому своих детей спихнуть… – и, видя, что посетительница вот-вот расплачется, переспросила уже участливо: – Разве не так? Благодари бога, что держава за свой счет содержит наших дебилов.
– Мой не дебил, – с дрожью в голосе возразила Надежда Петровна, – Он напуган. Это определил доктор.
Работница горсобеса подняла нафабренные ресницы. Над еле заметными бровями легкой зыбью теснились морщинки.
– Доктор? Откуда у тебя валюта?
– А он бесплатно.
– Он что – кретин?
– Я серьезно…
– Ладно, не дури. Я докторов лучше тебя знаю. На своего дебила извела чуть ли не все свои шмотки. Два кубка вынуждена была загнать какой-то грузинке, что якобы она, а не я, выиграла эти кубки в Монако.
С некоторых пор Надежда Петровна стала замечать, что многие интеллигенты в трудных обстоятельствах быстро превращаются в пошлых и вульгарных обывателей. Еще вчера изящно изъяснявшихся на чистом русском или украинском языке, они, став голодными и обносившимися, легко переходят на тюремно-лагерную феню, выдают себя за люмпенов.
Надежда Петровна знала, что у этой работницы, известной шахматистки Виктории Плющ, трое детей: две дочери и сын, мужа никогда не было – все дети от разных мужчин: где она участвовала в международных соревнованиях, там и беременела.
Дочери вроде благополучные, но их еще малолетними удочерила бездетная тетка, а сына до семи лет воспитывала бабушка, мать Виктории, доярка пригородного совхоза. Когда внук поджег бабушкин дом и из дома мало что удалось вынести, Виктория забрала сына в город, определила в обычную школу. В школе сын поджег склад учебных пособий. Мальчик, оказывается, любил делать пожары. Он плясал от радости, видя, как бушует пламя. С тех пор педагоги бесцеремонно обыскивают сына шахматистки и, найдя у него спички, жестоко его избивают. Все сходятся на мысли, что быть ему «диким гусем» – солдатом удачи.
Предвидя, что сын подожжет и квартиру, шахматистка обратилась с суд, чтобы ее лишили материнства. Просьбу удовлетворили с условием, что она будет платить алименты в пользу интерната, куда определят ее сына. Женщина охотно согласилась: в свободное от работы время полностью переключилась на шахматы и мужчин, как сама объясняла, чисто физиологически. Мать-доярка, видя перемены в жизни дочери, не без горечи говорила:
– Ты, Вика, отличаешься от коровы только тем, что корове бык требуется раз в год и то лишь на десять минут, а тебе мужик требуется на десять минут, но каждый день.
На свою мать Виктория не обижалась, да как было обижаться, если родительница ее кормила: у матери было приличное приусадебное хозяйство. Уже через год после пожара она его восстановила, о чем с гордостью хвалилась: «Доверили бы мне стану, я и страну на ноги поставлю».
И обстановку в квартиру она купила дочке. А вот квартиру Виктория получила как мать-одиночка. Тут, конечно, помогла взятка. На дом она пригласила к себе зампреда исполкома товарища Будко. Тот как человек сугубо прагматичный, от постели отказался.
– Тебе нужен ордер, – сказал он, – поэтому скрепим мою подпись баксами.
– Сколько?
– Учитывая твою бедность, полкуска.
Виктория не возражала. Из венской олимпиады она привезла некоторые вещи: две турецкие кожаные куртки и финский аппарат «секс-мужчина». Загнала их на местном рынке: куртки взяла Васса-перекупщица, мать бывшего начальника ОБХСС, а «секс-мужчину» пожелала иметь супруга директора хлебокомбината. Так что баксы у шахматистки были.
Кончая разговор с Надеждой Петровной, Виктория спросила:
– Ты знакома со Славком Тарасовичем Ажипой?
– Который мэр?
– Именно. Загляни к нему. Да захвати на всякий случай баксы. Но говори не с ним, а его замом паном Будко.
– Нет у меня баксов, – призналась Надежда Петровна. – А сына я все равно заберу.
– Дура, – сказала Виктория. – Ты в каком государстве живешь? Тебя за твою вольность так штрафанут, что твой муж, хотя и лауреат, без штанов останется.
– Как же мне быть?
Виктория нервическими глазами кольнула посетительницу:
– Обратись в фонд Сороса. Если твой муж еще не совсем пропил свои драгоценные мозги, пусть повкалывает на иностранцев.
Дома Надежда Петровна рассказала мужу и квартиранту о посещении горсобеса. Анатолий Зосимович, выслушав жену, прошелся матерком по начальству, а квартиранта спросил:
– Знаете, чем занимается этот фонд? – И сам же ответил: – Грабит дураков. В частности, Россию.
– Но мы же Украина!
На щетинистой щеке Анатолия Зосимовича – ухмылка:
– А чем отличается Украина от России?
– Ну, прежде всего, названием.
– Отчасти да, – согласился Анатолий Зосимович. – Русские и белорусы оставили в своем корне «русь». А вот наши предки, жители Приднепровья… Ясновельможные паны Речипосполиты называли наших предков «быдлом окраины». Лучшие умы славянства протестовали против этой оскорбительной клички, пытались жителей Приднепровья называть просто «росами» – тот же профессор Грушевский, – а Северное Причерноморье – «Малороссией». Но презренная кличка оказалась липучей… Многое мы забыли. Наша забывчивость перешла даже в лично нашу фамилию. А вот во мне, видите, сработала генная память.
Уже не первый раз хозяин что-то уточняет квартиранту, считая, что тот то ли наивный, то ли хитрый, ведь наивным и хитрым живется легче! Но Иван Григорьевич не прикидывался ни наивным, ни хитрым: он умел выслушивать собеседника, особенно если мысль заслуживала внимания. Для него этот военный изобретатель представлял повышенный интерес: Анатолий Зосимович генерировал оригинальные мысли, притом преподносил их в эмоциональной окраске, за что его коллеги называли «ненормальным», более того, «психом». А психи, как правило, люди талантливые.
Себя Анатолий Зосимович психом не считал. Да и то, какой псих признается, что он псих? А вот человек со здоровой психикой нередко прикидывается придурком. Хотя… с введением веселой демократии придурки исчезли – все они ушли в бизнес.
Когда Анатолий Зосимович был крепко выпивши, у него появлялась потребность чесать язык. Все чаще он касался личности квартиранта. Чуть ли не вслух говорил, что тот уже себя ни в чем не проявит.
– У вас, Иван Григорьевич, – говорил он с философским подтекстом, – начисто отсутствуют качества современного человека. И главное из них – вы не знаете своей страны. Когда вы плавали, у вас и у нашей страны по-разному протекало время.
Он охотно просвещал квартиранта, прибегая к постулатам теории относительности. И в политике он был своеобразным.
– Вы, Иван Григорьевич, – развивал он свою мысль, – далеко не простой, как может показаться. Вот вы намекаете, что Украина может выжить одна, без России. И на этот счет я скажу определенно, могу с математическими выкладками: интеллект Украины вне интеллекта России все равно, что нога без человека. Человек без ноги, конечно, выживет, хотя и будет на костылях. А вот нога… ее тут же обглодают шакалы.
Слушал Иван Григорьевич несомненно талантливого конструктора и с горечью для себя заключал: его мысль схватывала явления, но до сущности не доходила. Под шакалами он подразумевал инофирмы. Но далеко не все инофирмы питаются интеллектом обнищавших держав. В городе Прикордонном была по крайней мере одна фирма, которая заявилась со своими наработками, и со временем заметят, но уже будет поздно, как она убьет город.
Ни лауреат всяческих премий инженер Забудский, ни его супруга, народная учительница республики, еще даже не догадывались, что их любимый Игорек, как и где-то блуждающий по Русскому Северу любимый Женечка, по вине этой таинственной фирмы уже не будут иметь здорового потомства.
Со временем они, конечно, узнают и поверят. А пока, терпеливо выслушивая конструктора, Иван Григорьевич укреплял себя в мысли: этот человек – его будущий помощник. Может быть, с ним предстоит искать людей, которым известно, под какой вывеской притаилась зловещая фирма.
Глава 9
Незаметно закончилась неделя. В субботу Иван Григорьевич пообещал посетить мэра Ажипу на его даче. Как туда попасть, он знал. Лучше всего на автомашине. Славко Тарасович просил не опаздывать, подруливать ровно в шесть.
«Подруливать»… Это там, в проклятой богатой Америке, Джон Смит не мыслил себя без автомобиля. Да, там он рулил каждый день, не забивал себе голову, где достать хотя бы канистру бензина, о чем ежедневно пекся председатель Союза офицеров Михаил Спис, бывший майор, бывших некогда могущественных Вооруженных сил. Тот радовался, как ребенок радуется игрушке, каждому литру бензина. Его «москвич» бегал чуть ли не на мазуте – так он отрегулировал двигатель. Подобной рационализацией здесь никого не удивишь: в этом городе, что ни человек – то умелец.
И вообще, как вскоре убедился Иван Григорьевич, в Прикордонном люди чрезмерно изобретательны. Почти все они годились для работы в разведке. Да что в разведке! Уже не первый год они гнали самогонку, например, из… дерьма. Называлась она «Гурьмовка» – по крепости не уступала «горилке».
Об этом изобретении Иван Григорьевич узнал случайно. Анатолий Зосимович попросил его сдать бутылки (накануне группе конструкторов удалось подхалтурить на патронном заводе, денег у патронщиков не было, но была «Московская» чеченского разлива). Патронщики расплатились шестью поллитровками. До утра пили всем КБ. На сданную тару предстояло купить хлеба – после выпивки в квартире Забудских не осталось ни крошки.
Стоя в очереди в пункте сдачи посуды, Иван Григорьевич услышал об этом невероятном изобретении. Рассудок отказывался верить: здесь должна быть сложнейшая технология.
– Самогонка из дерьма? Ну, это вы, ребята, маленько загнули, – заметил он.
Стоявший сзади синий от перепоя алкаш принялся на этикетке пустой бутылки рисовать формулу, как дерьмо превращается в спирт. По быстроте движений чувствовалась рука опытного химика-технолога. Подобного виртуоза охотно бы заполучил Исследовательский центр Пентагона.
– Вы как инженер…
– Обижаете, папаша, – ответил алкаш. – Я и есть инженер. К тому же известный.
– Битьем окон, – подтвердили в очереди, гогоча.
Алкаш огрызнулся:
– Во дурье! – И к Ивану Григорьевичу: – Я вижу, папаша, вы в нашей очереди новенький. А здесь, между прочим, цвет города. Элита.
Алкаш-химик был недалек от истины. Анатолий Зосимович подтвердил: да, по утрам сдает бутылки в основном техническая интеллигенция – зарабатывает на хлеб насущный. А технологию самогона из дерьма первым освоил профессор Лев Георгиевич Гурин, начальник лаборатории органического синтеза, сын знаменитого сталевара, того самого, который когда-то был учеником не менее знаменитого сталевара Мазая.
– Спивается профессор, – посетовал Анатолий Зосимович.
– А ты? – тут же упрекнула мужа Надежда Петровна.
– Я, Наденька, пока еще держусь. В выгребные ямы не заглядываю.
– Но готовую пьешь, – опять уколола хозяйка.
После того как Иван Григорьевич обследовал Игоря и посоветовал забрать сына из интерната, она приободрилась, стала принимать живое участие в разговорах мужчин и в спорах была не всегда на стороне мужа. Это Анатолию Зосимовичу не нравилось. Он сердился, кричал, особенно когда был подвыпивши.
– Гурин – талант! Гений! – изрекал он повышенным тоном. – Если во всеукраинском масштабе применить его технологию, нужники будут пустые, а в ближайшем зарубежье – сплошной запой.
Анатолий Зосимович все чаще бывал в прекрасном расположении духа. Он был доволен, что квартирант оказался человеком дела: регулярно сдавал бутылки и на вырученные деньги покупал сразу две буханки хлеба, хотя в государственной булочной – дешевой – в одни руки отпускали только одну.
В ту субботу Иван Григорьевич пообедал с хозяевами: Надежда Петровна подала к столу тушеную капусту и хлебные кубики, поджаренные на постном масле. Получилось дешево и вкусно. Ужинать он рассчитывал у Славка Тарасовича.
На дачу рулил пешком. В полиэтиленовом пакете с рисунком обнаженной Аллы Пугачевой нес бутылку коньяка и два лимона. Шоколад оставил дома. Гостинец был не ахти, но что поделаешь?
За все годы жизни впервые в кармане у него не было ни гроша. Даже в студенческую пору он не оставался без денег. Помогали, конечно, родители. Кое-что перепадало от брата-летчика. Потом… работая в разведке, завел чековую книжку – неиссякаемый ручеек долларов. Чековая книжка была у Мэри. Богом не обижены были и сыновья.
Знали б они, где и чем питается их отец, вот изумились бы! Но он и без чековой книжки жил и радовался жизни. Голодные земляки тешили себя тем, что они суверенные, а он был счастлив, что вернулся на родину, избежал электрического стула…
Он шел по пыльной обочине шоссе. Далеко сзади остался пропахший свинарниками пригород. Вокруг, насколько видел глаз, пестрели лоскутки давно уже убранных огородов. Чтоб люди не сильно голодали, местная власть наделила каждую городскую семью шестью сотками земли. Кто сажал картошку, а кто и вовсе махнул рукой – одним сторожам надо было отдавать половину урожая.
С голоду никто не умирал: в городе были заводы – Гималаи разнообразных ценностей. На рынках Прикордонного торговали всем и не в последнюю очередь предметами индустрии. Так, огнеупорный кирпич добывали из потухших домен. Покупателями были турки, поляки, румыны.
Несколько большегрузных «фордов» с литерами «ТIР» и португальскими номерами обогнали неторопливо шагавшего пешехода. Что у них было под брезентом, знали только продавцы да покупатели.
Ослепительно яркое солнце садилось на днепровские плавни, и машины из далекой Португалии словно растворились в его огненно-желтых лучах. Иван Григорьевич свернул на тщательно ухоженную шоссейку, обсаженную молодыми пирамидальными тополями. С тополей уже облетала листва. Здесь пешехода обогнали две иномарки. Иван Григорьевич поднял руку, но машины промчались, как голубые метеоры. В лощине, у пруда, около высоких ветвистых верб, встретилась живая душа. Старик с пышными усами косил зеленую траву. Тот еще издали заметил странного пешехода, при галстуке и в шляпе, голосующего машинам, вышел на шоссейку.
– Эх, вы, святая простота! – покачал он головой, встречая пешехода. – Ну, кто вас тут подберет?
– А что им стоит?
– Стоит, – сказал старик. – А если вы грабитель? А если в вашей Аллочке, – показал на пакет, – граната?
– Бутылка.
Старик засмеялся, обнажая под усами здоровые белые зубы.
– И в машину вас не возьмут, и в город не пустят.
– А я на дачу.
– А это и есть город, – уточнил старик. – Город нового панства. Пешком туда не ходят. Перестренут и на возраст не посмотрят – набьют жопу. А вздумаете пререкаться, то набьют и морду.
Такое предостережение показалось Ивану Григорьевичу весьма забавным. В Америке подобным образом не предупреждали, даже если путник попадал в частное владение. Но это была не Америка и набить морду могли просто так.
– Как же быть?
– А вы прикиньтесь иностранцем, скажите, что таксист побоялся везти вас дальше, высадил на повороте.
– Иностранца?
– А что тут такого? Он для власти что-то значит…
Иван Григорьевич поблагодарил разговорчивого старика и продолжил свой путь, уже не делая попыток останавливать попутный транспорт. Пешеходов здесь не подбирают, а иностранцы пешком не путешествуют.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?