Текст книги "Карнавал разрушения"
![](/books_files/covers/thumbs_240/karnaval-razrusheniya-39396.jpg)
Автор книги: Брайан Стэблфорд
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Почему бы тебе просто не заглянуть в мой разум, чародей? – довольно язвительно бросил Анатоль. – Разве мастерство сатаниста не позволяет тебе при помощи оккультных методов выяснить все необходимое?
– Зелофелон действительно может читать в умах людей, – отвечал Асмодей с самодовольной улыбкой. – Но людей вокруг так много, и мысли их занимают настолько разные, чаще всего они слишком далеко от того, что необходимо выяснить. Разумеется, он мог бы разделить твой поток сознания, но в этом мало проку, даже если ты на самом деле более важная и интересная персона, чем кажешься. У Зелофелона есть более неотложные задачи. Он ограничен во времени и должен очень осторожно расходовать свои ресурсы. Он может подчинить своей воле материю и пространство, но это не обходится без затруднений, поэтому большую часть своих задач должен перекладывать на своих преданных слуг. Однако, не стоит заблуждаться, никто из остальных падших ангелов не вездесущ, и врагам Зелофелона его не одолеть. Они слишком слепы во всем, кроме отдельных участков земли и умов людей в отдельные моменты времени, поэтому их легко захватить врасплох. Ангелы не так уж отличаются от нас, понимаешь ли.
– Они могут умирать? – спросил Анатоль, одновременно с любопытством и вызовом.
– О, да, – отвечал Асмодей. – Потенциально они бессмертны, но их можно ранить или истребить. Кто сказал тебе обо мне, Анатоль? Кто послал тебя в церковь?
– Я не знаю, – произнес Анатоль, ощущая странное, извращенное удовольствие от неприемлемости своей правды. – Я лежал, умирая. На поле боя в Шемин-де-Дам. Мне кажется, меня спасла Жанна Д’Арк, но, скорее всего, это был сон. Однако, мое видение подтвердило, что я – истинный патриот, коммунист или нет – прямо как мой тезка.
– Иногда сны более реальны, чем то, что происходит наяву, – поучительно изрек Асмодей. – В мире есть маги, которые могут управлять снами, они часто носят маски, дабы ввести в заблуждение порядочных людей. Скажи мне, Анатоль: был ли какой-то еще образ или идея, которые занимали твой ум, когда ты общался со своей спасительницей. Ты должен помочь мне понять произошедшее, если сумеешь.
– Нет, – отозвался Анатоль. – Ничего больше не было.
Асмодей нетерпеливо поднялся со стула, сделал два шага вперед и теперь возвышался над пленником. Анатолю ничего не оставалось, кроме как в страхе смотреть на него.
Асмодей медленно поднял руку, описывая в воздухе полукруг. Анатоль, однако, не успел отреагировать, хотя руки его инстинктивно дернулись, чтобы отразить удар.
Но никакая защита не помогла бы. Асмодей был чрезвычайно силен. Анатоль перехватил его руку, но все равно удар сшиб его со стула, и, падая, он почувствовал, как невыносимой болью отозвались его раны. Он готов был поклясться, что кости на сломанном бедре прорвали кожу и теперь торчат наружу.
Он закричал.
Вместо того, чтобы попытаться подняться или нанести ответный удар, Анатоль старался свернуться в клубок, лишь бы только унять кошмарную боль. Он ждал нового удара или пинка, пытаясь лихорадочно прогнать все мысли и ощущения.
И не мог.
Асмодей пинал его – методично и безжалостно. Сапоги сатаниста добрались до ребер Анатоля, как тот ни пытался защитить их, и теперь боль, казалось, добиралась до самого сердца. Несмотря на сильное головокружение, сознание не покидало его. Он упорно не отключался, хотя страшнейшая боль словно пожирала его душу, насмехаясь над ним.
Асмодей присел на корточки и склонился над ним.
– Слушай меня очень внимательно, друг мой, – произнес он задушевным тоном. – Я открою для тебя двери к просветлению, а ты, в свою очередь, просветишь меня. Честный обмен – вот все, что я прошу. Попытайся не ненавидеть боль слишком сильно, ибо боль может стать вратами к открытию, и может случиться так, что тебе придется проделать долгий путь по неизвестной территории за этими вратами, дабы обнаружить все, на что ты способен.
– Это безумие, – выдохнул Анатоль, сделав усилие над собой.
– Это урок, который мы должны получить, – печально изрек Асмодей. – Мир, который наши прадеды считали добрым, а отцы – разумным – ни то, ни другое. Нет никакого всемогущего, великодушного и любящего Бога-Отца, чтобы спасти наши души, есть лишь спокойное и убедительное отсутствие божественной силы, которое позволяет нам с радостью делать все, что пожелаете. Ужасно оптимистично было бы считать, что богов может быть либо один – либо ни одного. Любой, у кого есть голова на плечах и способность видеть, поймет: мир – это место конфликтов и хаоса, нет никакой безопасности в том, что люди величают прогрессом . Мир, конечно же, безумен, друг мой, и мы должны справляться с этим безумием так виртуозно, как только можем. Забавляться снами, которые насылают нам ангелы и ведьмы, и искать истину, которая в них содержится.
К концу своей речи Асмодей уже снова стоял, поднимая ногу в тяжелом сапоге – аккуратно так поднимая. Он замешкался на мгновение, будто выбирая, куда опустить ее. Анатоль смотрел на кожаную подошву, желая, чтобы головокружение завертело его в своем вихре и унесло далеко-далеко – до того, как эта подошва опустится.
Наконец, Асмодей позволил ноге двинуться – не слишком быстро, но достаточно резко – на ребра Анатоля. Ужас происходящего лишил Анатоля последних сил, но, как только боль охватила его, словно пожар, ужас стал чем-то неважным. Прошло не более полминуты, прежде чем агония добралась до его встревоженного сердца, сжимая его в стальные тиски, вышибая дух вон, унося… но не к блаженному покою.
Казалось, будто ослепляющий свет заполнил его голову, заставив мелькать хаотичные образы. Анатоль не мог сказать, было ли то вызвано воздействием лекарства или просто возрастанием боли, но теперь он словно бы обитал одновременно в двух мирах: один, залитый ярчайшим светом, но чрезвычайно тесный мир кельи, где он находился один на один со своим мучителем; другой – огромный, не имеющий горизонта мир, где ничто не имело значения и где он уж точно был не одинок, где его окружало множество ангелов.
Его охватило головокружительное ощущение расширения, словно он стал воздушным шаром, наполняемым воздухом, словно нечто в нем одновременно зрело и взрывалось . И микрокосм – маленькая, жалкая сущность – чудесным образом стал макрокосмом, где находилось все, кроме Бога, чье мудрое лицо было Великим Извне, лишенным силы и значения. Анатоль-Бог не мог посмотреть в собственное лицо, ибо все лица и маски стали недоступны, скрылись от любопытствующих взглядов в ослепляющем свете, который был связующим звеном бесконечной вселенной. Стена эта состояла из звезд и созвездий, из скоплений созвездий, столь кучных, что они образовывали единую кристаллическую сферу, сверхплотную, но при этом невещественную, твердую, но наполненную пространством, где малюсенькие клеточки-звезды отстояли так далеко друг от друга, что терялись в бесконечном океане темноты…
И при этом, плавая в безбрежном океане, живые, светящиеся во мгле, здесь были ангелы. Их кольцеобразные фигуры свивались одна вокруг другой, извиваясь, сотворенные из ничего, которое было всем, замкнутые друг на друга в вечном, неразрешимом конфликте, который одновременно являлся и бесконечным, экстатичным содружеством, бесконечной войной – она же бесконечное творение…
«Вот об этом-то я и просил Деву, – подумал он. – Именно это состояние Лаплас сотворил в своем воображении для своего аллегорического Демона. Если бы я только мог видеть то, что может быть увидено…»
Раз Анатоль-Бог видел все Творение, оно и стало тем, что он видел. Раз оно было в нем, он и стал им, и его глаза стали огромными, всевидящими, способными различать пять тысяч оттенков цвета – и даже больше, а уши были способны уловить отдаленный шепот Изначального и неясный шелест Конечного…
Одна мысль криком кричала в божественном сознании: «Он – машина!» Одна частица его самого, за которую он цеплялся, боясь отыскать паттерн, значение, план – пусть даже весь мир сойдет с ума, Век Чудес вернется на землю, а сам он исчезнет, умрет от пули в мозгу и попадет в ад за грех неверия и преданности Свободе, Равенству и Братству всех людей…
Анатоль почувствовал – всего на долю секунды – что никогда уже не будет самим собой, что он потерян навеки…
Он слышал голос: реальный голос, чья мощь прорвалась сквозь зловещее безумие, словно лезвие скальпеля: командный голос. И произнес он следующее: – Ты думаешь, он сможет увидеть еще что-нибудь отчетливо в момент своей смерти? Ты еще не избавился от своих глупых предрассудков?»
Голос звучал по-английски, но Анатоль без труда разобрал слова.
Внезапно, словно выключили электричество, он очутился в темноте: так ему казалось несколько секунд, пока глаза привыкали к обычному свету.
Первое, что он увидел, был человек, называвший себя Асмодеем: он поднял его с пола и держал перед собой, лицом к лицу. Анатоль ощущал его потные ладони на своих ушах. Но Асмодей уже отвернулся, глядя на того, с кем разговаривал. Выражение его диких глаз было трудно прочесть, но в них был страх, разочарование и зависть.
– Это была ты ? – горько проронил Асмодей. Он тоже говорил по-английски. – Это ты отправила его сыграть со мной эту шутку, дабы проверить любовь моего отца к его пешке?
– У меня были дела получше, – прозвучал ответ.
Лишь когда Асмодей освободил его голову, Анатоль смог повернуться на голос. Это было нелегко. Когда мучитель отпустил его, он лишился поддержки, и боль обрушилась на него, заставляя сползти на пол. Но он успел обернуться.
Это отказалась женщина, стоявшая в дверях. Одна из самых заурядных женщин, какую Анатолю доводилось видеть. Простецкая фигура, лицо мясистое, мучнисто-бледное. Ей могло быть и сорок лет, и пятьдесят. Глаза – узкие, тонкие губы. Волосы – темно-каштановые, обильно припорошенные сединой. Одета она была достаточно добротно, но все равно могла сойти, скорее, за кухарку или жену крестьянина. Но при всем при том голос ее звучал повелительно, в нем сквозило явное презрение к тому, у кого на побегушках состояли демоны.
Женщина шагнула вперед и склонилась над Анатолем. Она легонько коснулась его щеки рукой в перчатке.
– Ты мог убить его, – произнесла она.
– Сомневаюсь, – отвечал Асмодей. – Тот, кто прислал его сюда, пока не желал его смерти.
– Сумел ты прочесть то, что хотел, в его глазах? Значили для тебя что-нибудь его грезы?
Анатоль увидел, как Асмодей опустил глаза. Ответ должен был быть отрицательным, но, если Асмодей сумел каким-то образом увидеть то же, что и он, Анатоль, тогда странно: неужели существовал иной ответ?
– Подними его, – велела женщина.
– Ты не можешь мне приказывать, – огрызнулся Асмодей, но подошел и все же поднял на руки разбитое тело Анатоля.
– Уложи его в кровать, – бросила женщина, и Асмодей послушно шагнул через порог, двинулся по темному коридору в келью, где спал снятый с креста священник.
Асмодей опустил Анатоля на ветхую кровать, укрыл одеялом. Выпрямился. Женщина вошла в келью и посмотрела на Анатоля.
– Отдохни, – сказала она. – Отдохни немного.
Он попытался засмеяться. Отдохни! Как будто он мог отдохнуть!
Она, похоже, прочла его мысли – ей явно помогали оккультные силы. Снова коснулась его правой рукой, но перед этим потянула за пальцы перчатки, и она соскользнула с руки. Женщина коснулась лба Анатоля своими пальцами – тоже простецкими, некрасивыми, как и ее лицо.
– Ты не знал, что пуля засела у тебя в мозгу? – спросила она, все еще по-английски. Поэтому в первый момент он решил было, что неправильно понял ее, но она взяла его за руку и поднесла ее к его же правому виску, где он ощутил отверстие. Кожа словно бы провалилась на этом месте.
«После этого я и умер!» – подумал он.
– Нет, – ответила она. – Не умер, ты просто счастливец – настоящий счастливец.
Он ощутил, что проваливается в сон. Теперь у него было достаточно времени, чтобы радоваться.
8.
Анатоль шел по нейтральной полосе, пересекая гигантское грязевое море, раскинувшееся от горизонта до горизонта. Область была занята траншеями, но войска отсутствовали: казалось, траншеи давно никто не занимает. Многие просто разрушились. Кое-где еще оставались спутанные мотки колючей проволоки, но защитную функцию они уже не выполняли. На проволоке торчали обрывки ткани. Эти, изготовленные людьми, колючие «цветы» были единственной пародией на жизнь. Ни деревца до самой линии горизонта, лишь выжженные, почерневшие от копоти воронки. Небо – свинцово-серое, низкое.
«Если бы только лидеры наций могли видеть, во что их война превратила эту, прежде прекрасную, землю, – услышал как-то Анатоль замечание одного из английских офицеров, – они бы живо очнулись ото сна и начали бы задумываться о необходимости мира». Он тогда решил: до чего же наивны представления этого самого офицера о тяготении сильных мира сего к красоте. Но, похоже, каждый третий из английских офицеров был поэтом-любителем, и для них было важно рассуждать о жутких вещах в печальных и высокопарных выражениях. Британцы словно бы не замечали суровой реальности войны, вели себя так, будто все эти легенды могли оправдать их эксцентричность. Анатоль вспомнил приказ, который официально запрещал британским солдатам посещать французские бордели на основании того, что война является «священной миссией», которую непозволительно запятнать аморальным поведением. Вначале Анатоль решил, что это лишь глупые слухи, но позже выяснилось: чистая правда.
Его охватила боль, но он не мог понять, почему. На теле не заметно никаких ран; может быть, он сам производит эти симптомы, используя воображение, в отчаянной попытке выиграть свое освобождение? Говорили же, что истерия помогла появиться ранам на телах людей, которые долго находились в окопах: настоящие стигматы Века Разума, но проблема Анатоля в другом. Он поднес руку к голове, ожидая нащупать ужасную рану, но коснулся лишь чистой и гладкой кожи.
«Боль, – думал он, – это же так просто. Если боль – цена свободы, почему бы войне не окончиться завтра? Конечно же, среди нас нет ни одного, кто не мучился бы от страха и сожаления, видя, как рушится наш мир».
Он шел вперед и вперед, мимо лежащих на земле мертвецов. Некоторые были немцами, некоторые – англичанами, но больше всего оказалось французов. Какая же черная несправедливость, думал он, – французская земля, так щедро поливаемая кровью французов. У некоторых трупов не было ног, у других – рук, а у иных и вовсе на месте лица или живота зияли кровавые дыры. Встречались, правда, и вовсе нетронутые, без признаков насилия: видимо, умерли от газа, что подкрадывается и лишает жизни незаметно и коварно.
Все уже слышали о новых видах газов, которые доставляли на поле битвы даже сейчас, в отчаянной надежде остановить наступление немцев. Американцы, не желая посылать войска в ухудшившейся ситуации, были просто счастливы отправить химическое оружие вместо людей – убийство есть, а люди для этого не требуются.
– Кто-то должен был похоронить этих мертвецов, – подумал вслух Анатоль. – Мы же цивилизованные люди, разве не так? Нужно предать плоть земле, со всеми необходимыми церемониями.
Но здесь, похоже, никого не осталось из живых, некому было выполнить эту важную работу, и он не мог отложить важную миссию, с которой его послали сюда, в эту проклятую местность.
Была ли она и в самом деле проклята, подумалось ему. Или просто возвращенной Богу?
Он остановился передохнуть, но покой сделал боль в голове просто невыносимой. Он понял, что позабыл, в чем состояла его жизненно важная функция, но это вовсе не расстроило его. Придет время, и вспомнит.
Он потер глаза ребром ладони. Когда поднял их снова, увидел, как кто-то приближается к нему сквозь море мертвецов.
Он поднял ружье, чтобы быть наготове. Но быстро догадался: в том не было нужды. Другой носил британскую униформу, при нем не было оружия – разве что, поддавшись панике, выхватит ружье у одного из лежащих. Британец выглядел существенно старше Анатоля – не меньше тридцати, но лицо его было свежим, с широко раскрытыми глазами, густыми светлыми волосами, напоминающими шелк – если бы не были испачканы грязью и кровью.
Светловолосый где-то потерял свою каску, как и Анатоль, на нем не было респиратора, но это не заставит разозлиться никакого сержанта – ибо он сам оказался офицером. Приближаясь, он начал насвистывать. Анатоль, против своей воли, прислушался, уловив незатейливый мотивчик грубой доморощенной версии той самой песенки. Странно, подумал он, отчего все британцы так увлечены глупыми частушками с описаниями непристойностей. Разве война не должна быть для них священной миссией? Разве им не запретили посещать французские бордели, дабы не осквернить их умы и сердца?
Когда британский офицер поравнялся с Анатолем, он остановился и посмотрел ему в лицо. – Я бы хотел, чтобы вы передали послание моему отцу, сэр, – сказал он по-английски с акцентом, выдававшим в нем человека образованного, но не аристократа.
– Конечно, – ответил Анатоль, тоже заговорил по-английски, из вежливости. – Слушаю вас.
– Скажите ему: неважно, что мой дед заблуждался, ибо ему было присуще настоящее чувство красоты. Передайте, что необязательно любить своих врагов; простая вежливость – хороший щит против ненависти.
Анатоль нахмурился, но подумал, что требовать объяснений было бы невежливо, ибо послание адресовано другому. – Кому передать послание? – вместо этого спросил он. – И где я найду его?
– Дэвиду Лидиарду, – был ответ англичанина. – Вы встретите его в Конце Света.
– А от кого послание? – спросил Анатоль.
– Скажите, от Саймона, – откликнулся тот. – Он не поверит, но поймет.
«Что это такое или где это – Конец Света? – внезапно подумал Анатоль, удивляясь, как это он собирался оставить такой вопрос незамеченным. Он открыл рот, чтобы спросить, но собеседник уже приложил палец к губам.
– Нет времени, – сообщил он приглушенным шепотом. – Будущее приближается – то, которого нам не избежать, как бы мы ни старались. Но вы не отчаивайтесь: больше того, что сделано, уже не сделаешь, просто вся история есть фантазия. Даже у Глиняного Монстра есть пупок. Ева невинна, как Орлеанская Дева, хотя некоторые и считают ее ведьмой.
– Но…
Анатоль не успел вставить хотя бы слово. Светловолосый вдруг стал опадать на глазах – как марионетка, у которой внезапно перерезали нити. Он упал лицом вниз. Анатоль подошел, перевернул его, но при этом обнаружил, что смотрит на череп со скудными остатками плоти на нем: должно быть, он пролежал незахороненным несколько месяцев. Он не смог удержаться и в ужасе отшвырнул от себя скелет в униформе, и пару мгновений сожаление мешалось в его сознании с болью, затопившей его целиком.
«Я что, тоже мертв? – спрашивал он себя, не смея верить в обратное. – Может, весь этот кошмар – просто череда снов, заключенных один в другой, как китайские шкатулочки, засевшие в моем сознании?
Его внимание привлек негромкий звук, он поднял голову, снова поднимаясь на ноги. Звук мотора аэроплана, но самого аэроплана не было видно. Он думал: интересно, может быть, за плотной завесой туч, скрывающих солнце, непонятно, что летающая машина довольно близко к земле. Звук стал громче, он понял: летит целая эскадрилья, но все равно не видел их и не знал, французские они, английские или немецкие. В страхе Анатоль втянул голову в плечи.
«Будущее! – подумал он. – Будущее приближается!»
Темные тени начали снижаться, оторвавшись от облаков. Они оказались куда больше тех самолетов, которые он видел прежде. Звук моторов достиг необычайной громкости, и земля отвечала им дрожью. Сосчитать их не удавалось, но их были десятки, сотни. Они двигались с востока на запад, а потом начали сбрасывать бомбы, сыпавшиеся, словно дождь или град.
Анатоль подбежал к ближайшему окопу, дабы укрыться в нем, забрался туда, но это была всего лишь прорытая в земле канава и не могла защитить его хорошенько. Респиратора на нем тоже не было. Анатоль улегся на землю, думая, отчего это так больно просто сгруппироваться, прижимаясь к почве.
Пожалуй, ему хотелось, чтобы земля поглотила его – и, в конечном счете, так и произошло. Она приняла его легче, чем вода, без сопротивления. Как будто проходишь в открытую дверь. Призраки, вспомнил он, легко проходят сквозь стены. Очевидно, он все-таки умер и превратился в фантом, легко передвигающийся по полю битвы в любом выбранном направлении.
Сейчас он выбрал двигаться вниз .
В глубине земли не было света, так что он не мог видеть, куда движется, но остальные чувства, видимо, в порядке компенсации, обострились. Он мог слышать грохот разрывающихся бомб, ощущал сейсмические толчки, а снизу поступали другие, более тонкие, вибрации, словно деликатные касания. Там, где он находился, было холодно, но под собой он ощущал источник жара. Все еще было больно, но боль перестала быть такой резкой и неприятной . В каком бы состоянии сознания он сейчас ни находился, оно было лучше, нежели предыдущее.
Опускаясь ниже, в поисках приятного тепла, он ощущал, как вибрации наверху превратились в фоновый шум, а нижние – стали напоминать нежную музыку.
Он миновал область покоя и тишины, но, по мере увеличения температуры, чувства тоже стали усиливаться, словно музыка расплавленного земного ядра стремилась к медленному, торжественному крещендо. Анатоль испытывал странное чувство принадлежности , будто готовился постичь состояние, которое всегда считал своей судьбой, впрочем, не зная, что это за состояние. Он осознал, что все-таки движется не сквозь полужидкую мантию, а, пожалуй, сквозь нечто твердое. Тело его стало твердым, как скала, как, впрочем, и хрупкая оболочка из плоти. Он стал человеком из камня – но не смешивался с прочими камнями. Вся земля стала его владениями, его пристанищем. Он обладал способностью быть везде, расширить уровень сознания до самого жидкого центра планеты, ощущать свою биосферу.
«Здесь находится утроба всех человеческих душ, – думал Анатоль, – и отсюда они движутся, чтобы обрести человеческое тело. Я словно бы помню это. Знаю, как глупо было все забыть, представляя себя всего лишь хрупким, мягким существом из жалкой плоти и кальциевых костей. Есть место, где я смогу отдохнуть – никакого Ада, просто уютная колыбель посреди неопределенного мира голого камня и успокаивающая мелодия расплавленного металла. Вот для чего я сотворен, вот что я такое. Для меня это означает отдаленное будущее, конечный пункт, лежащий за пределами исторической фантазии».
Где-то глубоко внутри него раздался слабый скептический голос: – Увы, это лишено смысла! – Но он был волен опровергнуть эти слова. Мог и принять все, что угодно. Боль ушла, он, наконец, мог уснуть.
Он совершенно расслабился, позволил себе упасть – и падал к центру Вселенной, к концу всего.
9.
Он проснулся при слабом пламени свечи, под шепот на латыни. Священник, которого распяли и сняли с креста, все еще бормотал, произнося слова молитвы Всевышнему – снова и снова, словно изгоняя из головы все прочие мысли. Во рту и горле Анатоля страшно пересохло, но боль в груди и ноге стала тупой. Он с усилием сглотнул, пошевелил языком, стараясь увлажнить рот слюной. Откашлялся, затем повернулся – очень медленно – в сторону соседа. Теперь он мог его видеть.
– Сколько? – слабым голосом спросил он. Он не был уверен, что хочет спросить, но, отчего-то, сам вопрос показался важным.
Молившийся священник умолк и повернул к Анатолю изможденное лицо.
– Сколько я спал? – спросил Анатоль.
– Я не знаю, – хрипло ответил священник. – Часа два, может, три, прошло с момента, когда они принесли вас назад. – Он словно бы замешкался, вспоминая, нахмурив брови.
– Асмодей решил показать мне путь к просветлению, – проговорил Анатоль. – Ввел мне в вену какое-то лекарство, потом стал растравлять мои раны. Какая-то женщина остановила его. Что, Асмодей действительно расследует тайны человеческих снов?
– Он располагает чужой силой, – отвечал священник. – Но у ведьмы ее больше. Она, пожалуй, опаснее остальных двоих.
– Вы имеете в виду женщину, которая принесла меня назад? Она ведьма? – «Ева невинна, – подумал он. – Как Дева Орлеанская, хотя ее и называют ведьмой».
– Она величает себя Гекатой, – сказал ему отец Фериньи, и голос его звучал на сей раз спокойно. – Пусть вас не вводят в заблуждение ее внешность и манеры. Этот самозваный Асмодей – больше шоумен, чем маг, а она – более близкая помощница того, кто остается за кадром, управляя всеми пешками. Она более тонкая последовательница Отца Лжи.
– Если он Антихрист, значит, она должна быть Вавилонской блудницей? – проговорил Анатоль.
– Пожалуй, что так, – согласился священник.
Дверь в келью открылась, и вошла та самая заурядная женщина. Она была одна. – Пожалуй, что так, – сказала она Фериньи, видимо, услышав сказанное о ней на пороге. – Может, в этом случае я должна ехать на алом звере о семи головах, с десятью рогами? И держать золотой кубок, до краев полный скверной? Вам бы лучше грезить о чем-нибудь более приятном, чем то, что написано в вашей секретной книге. Ваши собратья, люди с рыбьей душой, уже видели представление, повествующее о грядущем, пусть даже и упорно считают своего собственного ангела отличающимся от остальных.
Она говорила на лучшем французском, чем Асмодей, могла даже сойти за местную.
– Бог един, – промолвил священник. – Он – наш Спаситель.
Она дотронулась до его лба. – Я бы могла сказать Асмодею, что вы не знаете, где книга, и он бы поверил, – негромко произнесла она. – Сделать это для вас, страдалец?
Священник не отвечал.
– Конечно, это неправда, – продолжала она. – И вам бы это не понравилось, верно? Вы можете сказать ему неправду, при этом станете героем, но, если я сделаю это за вас, дело другое. Самое смешное то, что ему в этой книжке не больше проку, чем вам – вам и прочим, таким же серым котам в полосочку. Оба вы враги науки, однако, вцепились в собственные представления об истине. Пожалуй, Асмодей собирается передать это Харкендеру, но вряд ли, слишком уж он ревнует к бывшему хозяину. Вы ничего не потеряете, если отдадите ему книгу, кроме шанса стать мучеником. Или это наполняет вас гордостью?
Анатоль по-прежнему видел лицо священника, видел, каким сердитым оно сделалось во время этой речи. Священник смотрел на женщину, как любой слуга Божий смотрел бы на ведьму, выслушивая ее соблазняющие слова, хотя и не произносил вслух: «Изыди, Сатана!»
«Да он безумец! – поразился Анатоль. – А она – разве нет?»
Женщина повернулась, взглянула на Анатоля. Ее мясистые щеки покрылись бледными пятнами, глаза и губы казались еще уже благодаря изучающему выражению. Она даже на обычную проститутку бы не потянула, не говоря уж о легендарной блуднице Апокалипсиса, разъезжающей верхом на звере.
– Речь вашего друга необыкновенно изобретательна, так ведь? – сказала она. – И еще: последователи римской церкви объявили бы его гнусным еретиком, ведь он придерживается ереси альбигойцев, считавших, что материальный мир был сотворен дьяволом – как ловушка, и только дух несет в себе дыхание Бога. На членов этого Ордена охотилась Инквизиция с незапамятных времен, но они и сами с собой обращались немногим лучше, нежели их гонители. Его собратья голодали, истязали себя веками, искренне веря, будто умерщвление плоти есть тернистый, но единственный путь для спасения души. Он должен быть благодарен Асмодею за его дар в виде стигмат, которыми он, без сомнения, гордится, даже если и не возражал бы против их исцеления.
Анатоль не знал, что ответить. Казалось, несмотря на ее сверхъестественный разум, она ошибочно поняла причину его молчания, ибо спросила: – Это очень больно?
Она протянула руку и положила ему на щеку, провела до подбородка, потом – над макушкой, описывая овал указательным пальцем.
Он не понимал, какой ощущал дискомфорт, пока это не закончилось. С благодарностью он глубоко вздохнул, но благодарность ограничивалась сознанием того факта, что, если она сумела сделать такое, значит, и вправду, обладает силой ведьмы… если не большей. Он пристально посмотрел на нее, но она не утратила своего вида распустехи, слишком старой и уродливой, чтобы быть кем-то еще.
– Кто ты? – спросил он.
Она скупо улыбнулась. – Ты начинаешь верить. Я думала, ты сильнее будешь упорствовать в неверии – но, видимо, ты сумел оглянуться на весь этот странный период бреда, если только вообще способен оглянуться.
– Чего ты хочешь от меня? – спросил он. – Если Асмодей жаждет мести, пусть удовлетворится – но с меня достаточно колкостей и бреда. Если ты, и вправду, смогла заглянуть в мое сознание, значит, знаешь, почему я хотел убить Асмодея.
– Способность разделять чье-либо создание куда менее полезна, чем ты себе представляешь, – сардонически проронила она. – Даже Асмодею известно: истинные мотивы человеческих деяний скрыты глубоко и сильно отличаются от их сознательных мотивов. Марионетки едва ли сознают, куда тянутся их нити, и не устают находить оправдания своим поступкам. И не то чтобы было легко читать скрытые значения, кроющиеся во снах; сам сновидец старается скрыть свои надежды и чаяния. Вот почему преданные сновидцы Святого Амикуса никогда не были достаточно изобретательны, чтобы понять ошибку, кроющуюся в их фундаментальных суждениях. Даже если ты пытался убить их Антихриста, они станут преследовать тебя, объявив безвольным орудием, одержимым Дьяволом.
– Потому что я коммунист-безбожник?
– И поэтому тоже – но я имела в виду, что ты – своего рода маг. Непрочное тепло твоей души заимствовано, как и то тепло, что превратило рыбью душу Люка Кэпторна в могущественного Асмодея, но это – реально. В голове у тебя засела пуля, она едва не убила тебя. Сила, сохранившая тебя, могла бы быть расценена священниками братства Святого Амикуса как дьявольская.
– Я не друг того дьявола, которому служит Амикус, – холодно отозвался Анатоль. – Если ты служишь тому же мастеру, лучше убей меня, и покончим с этим. Если я избежал этой мышеловки, то, разумеется, предприму новое покушение на Асмодея, с более изощренным оружием.
Она улыбнулась. – В конце концов это может и получиться. Не могу себе представить, почему Зелофелон продолжает терпеть его – разве что, он должен выполнить определенную роль, начертанную в скрижалях судьбы. Но я в этом сомневаюсь, как и ты.
«Будущее приближается, – подумал Анатоль. – Будущее, которого нельзя избежать, как бы мы ни старались… Но она в этом сомневается, как и я. Может, она пытается успокоить меня или завоевать мою симпатию? И если так, то почему?»
Вслух же он произнес: – Я прежде думал, что знаю лучше, но теперь ни в чем не уверен. Мир – весьма странное место.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?