![](/books_files/covers/thumbs_240/koroleva-v-rakushke-kniga-vtoraya-voshod-i-zakat-chast-pervaya-117019.jpg)
Автор книги: Ципора Кохави-Рейни
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава третья
“Перестань писать об этом, Наоми. Ты только навредишь себе. Ты должна обострить повествование, а не упростить его”.
Слова Израиля звучат, как приказ. Хотя Наоми уже не совсем начинающая писательница.
В одном из первых рассказов она усадила на скамейку на Тель-Авивской набережной бойцов, вернувшихся с войны за Независимость. Скамья была для нее символом бездомности. Солдаты остались без духовного прибежища, потому сидят на скамье и не входят в дом.
Наоми уверена в том, что граждане еврейского государства в долгу перед диаспорой. А в это время в стране набирает силу движение “ханаанцев”. Приверженцы этого течения отрицают значение диаспоры.
Наоми выступала против политической атмосферы, которая установилась в Израиле после окончания войны. Отрыв от иудаизма, разделение народа на “евреев” и “иудеев”, отрицание диаспоры и сионизма, решительный отказ от любой связи с евреями вне государства Израиль, с многовековыми еврейскими традициями вызывают в ней отвращение.
Основная идея “ханаанцев” – создание нового человека в новом обществе как возвращение к основам культуры древнего Ханаана (Финикии) – кажется ей смехотворной. Популярность этих идей среди молодых интеллектуалов и бунтовщиков, уроженцев страны, вынуждает Наоми выступить против них.
Когда ткань повествования уже стала обретать внутреннюю логичность и соразмерность, ее не устроили отдельные фрагменты текста. Словно бы она уперлась во внутреннюю преграду, преодолеваемую творчеством. Писать – стало ее насущной потребностью.
Судьба ее семьи не давала покоя, пробуждая самые потайные душевные струны.
“Родилась я маленькой черноволосой иудейкой…” Из шепота возникает картина отчего дома. За этим шепотом таятся: гувернантка, гости, члены огромного рода Френкелей. И только один ребенок выглядит, как типичная еврейка. Может, именно поэтому из всей семьи только эта девочка так горячо воспринимала рассказы тети Брин о нелегком и в то же время чудесном мире еврейских первооткрывателей, возводящих поселения в стране Израиля. Бертель надоедала близким вопросами: кто такие евреи, как себя чувствует еврей, как он должен себя вести? Какие заповеди он должен выполнять? Что я должна делать, чтобы быть истинной еврейкой? На улицах нацисты проклинали евреев, а в отчем доме самые близкие родственники не принимали всерьез ее вопросы. И особенно главный из них: почему ненавидят евреев.
В детстве она читала об испанских евреях, которых преследовали и в конце концов изгнали из страны. Удивление рождало вопрос: когда же прекратят преследовать людей ее племени. В страну Израиля она репатриировалась с мечтой о расцвете ее народа. Глубоко в ней таилась уверенность, что еврейство диаспоры и страны Израиля – единое целое.
Движение “ханаанцев” распространяется по стране. Наоми в который раз задается вопросом: почему пытаются размежевать евреев диаспоры и евреев Израиля. Мы стали свободны и независимы. И не должно быть на земле Обетованной никакого различия между евреем и евреем!
Она стремится подвести итог своей жизни.
“В каждом прикосновении к твоей личности, я ощущаю, что в тебе таится потенциал большого прозаика. Ты подвержена невероятно сильным эмоциям” – Израиль чувствует ее и старается поддержать.
Она глубоко вздохнула. Он взял ее голову в свои ладони, поцеловал в щеку, рукой легко прикоснулся к ее лицу. И тут внезапно электрический разряд сотряс все ее тело. Прикосновение Израиля напомнило прикосновение покойной матери, которой ей не хватало всю жизнь. Когда девочке исполнилось пять лет, гувернантка нарядила ее в белое платье, повязала белый бант на черные, как смоль, волосы и повела к фотографу в Пренслау. Вернувшись, девочка зашла в комнату матери, и та внезапно коснулась рукой ее щеки. Материнское тепло, такое для нее непривычное, сотрясло все ее детское тельце. Надо знать, что подобные неожиданные ласки не были приняты в немецких семьях. Это прикосновение осталось для нее загадкой по сей день. Позже она пыталась истолковать материнский порыв тем, что, быть может, превращение маленького уродца в такое красивую, нежную девочку, разволновало мать и вовсе не было связано с материнской любовью. О чем тогда подумала ее мать? Нет ответа на этот вопрос, но чувство, возникшее от этого прикосновения – какой бы ни была его причина – осталось главным в ее жизни и сознании. В ней живет постоянная тоска по тому незабываемому чувству любви, которое она ощутила пятилетним ребенком.
“Наоми, я не говорю, что написанное тобой не важно”, – сказал Израиль, не зная, что в это мгновение возникло между ними. Он вернул ей материнское прикосновение. “Ты должна привыкнуть к мысли, что ты писательница. Именно поэтому, то, что ты написала – неинтересно. Это не литература. В искусство нельзя так просто открыть дверь и войти”. Она покраснела. Смущение, дрожь овладели ею и не прошли при его дальнейших словах:
“Наоми, “ханаанцы” – не твоя тема. Ты должна проделать долгий путь, чтобы вернуться домой. Неважно, что процесс этот нелегок. Говорю тебе: вернись домой, и тогда ты сможешь творить”.
“Домой? Что ты имеешь в виду?
“Расшифруй это сама”.
“Что это означает: вернись домой? Я ведь сирота. Мой дом в Германии разрушен. Я участвовала в войне за Независимость, но и по сей день не акклиматизировалась в Израиле. Мне необходимо это преодолеть”.
“Нет, ты должна вернуться домой”.
“Ты что, считаешь, что я должна вернуться в дом, в котором родилась? Росла? Вернуться в дом, в котором воспитывалась до прихода Гитлера к власти? Я была девчонкой, лишенной понимания”.
“Ищи точку, с которой все началось. Важнейшую точку в твоей жизни”.
Домой, пусть мысленно, она должна вернуться в Германию, в диаспору. Но израильское общество делает невероятные усилия, чтобы “освободиться” от диаспоры.
В дискуссии, развернутой в прессе, на множестве конференций, демонстрируется презрение к евреям в странах рассеяния. А ее друг считает, что еврей не может вычеркнуть из своей судьбы диаспору. Он солидарен с теми, кто не хочет забыть о трагедии европейского еврейства.
Молодые говорят, что это всё очень печально, но их уже не интересует. И другие катастрофы случались в истории.
“Израиль, ты считаешь, что я должна писать о диаспоре?”
“Во-первых, не обращай внимания на глупости “ханаанцев”. Пиши о диаспоре, если ты ощущаешь ее в своей душе”.
Израиль читает ей главы из романа Льва Толстого “Война и мир” Вот юная Наташа Ростова и ее отец ждут приезда отца и сына Болконских. Отец, старый князь, который не одобряет брак сына, унижает гостей, явившись перед ними в домашнем халате. Это оскорбительное отношение напрягает нервы Наташи, но она вовсе не собирается отказываться от замужества с князем. “Это унижение вызвало в ней внутренний отпор”, – объясняет Израиль. – “Таким образом, князь достигает обратного эффекта. Передать состояние невесты может только большой художник. Умение передать средствами литературы внутренний трепет и является критерием оценки величия художника. Кстати, не только любовь приводит писателя к нервному напряжению”.
Роман “Война и мир” и его автор не раз будут возникать в их беседах. Израиль уважает историческое мировоззрение Толстого. В романе жизнь героев тесно переплетена с политическими и историческими событиями эпохи. Особенно выделена тема народа и его судьба в жестокой войне с Наполеоном.
Израиль показывал Наоми, как ритм и стилистика толстовской прозы сохраняются на протяжении всего романа. Он особенно подчеркнул синтез содержания и ритма.
Они читали вслух роман, следя за тем, как тема войны уходила и возвращалась в сюжет. Они сравнивали “Войну и мир” с другим романом Толстого – “Анна Каренина”, чтобы отметить разницу стилей, сложность первого и простоту второго.
“Толстой – великий писатель. Томас Манн не дотягивает до его уровня”. Анализируя роман “Будденброки”, Израиль считал, что Манн подражал Толстому. Любил Израиль и роман Максима Горького “Мать”. Долгие месяцы они вместе читали Пушкина, Достоевского. Чтение мировой литературы научило начинающую писательницу находить и выделять шедевры. Он чувствовал, что нет предела её возможностям. Она даже находила в книгах то, что ускользало от его взгляда.
Переживания, связанные с творчеством, изматывали. Перед ее внутренним взором, подобно привидениям, возникали отец, мать, дед, бабка.
“Нет, нет, Наоми, – говорил Израиль, – это не дом. Это связано с тем, чем ты занимаешься. Но это не дом. Ищи свой дом. Начальную точку твоего развития”.
Её выматывает головная боль. Израиль продолжает:
“Наше поколение обязано подвести итог, рассчитаться с прошлым. Понять то, к чему мы принадлежим. Каковы истинные наши права и в чем смысл и значение нашей принадлежности к еврейству”.
Сложные, еще не до конца понятные самой, проблемы возвращают ее в Германию, где сконцентрировались все противоречия ХХ века. Так возникли и окрепли идеи, возник тип человека, с которым следует свести счеты. И рассчитаться с Германией, начиная с тридцатых годов. И без предварительного предупреждения возникла в ее памяти ясная картина.
Кто-то словно бы открывает перед ней окно, и она видит скамью на улице. Но скамья – не дом. Скамья на улице – противоположность дому.
“Израиль хочет, чтобы я вернулась домой, но у меня нет дома. Ни деда, ни семьи, которые и были моим домом. Куда я вернусь? Нет у меня выхода, следует выйти на поиски дома, сотворить его. Скамья, чуждый мне предмет, приведет меня к дому”.
“Скамья” – написала она слово. И пейзаж из детства захватил ее воображение.
Скамья стоит между несколькими липами, отстаивающими свое существование в самом центре огромного города. Они почернели от уличной пыли, и кора их стволов покрыта вырезанными на ней руками влюбленных сердечками, пронзенными стрелой Амура. Скамья стоит на узкой полоске зеленой травы, и весной там расцветают майские цветы, главным образом, фиалки.
Липы, скамья, чахлая травка вокруг них – это центр бедного квартала.
Вернись домой. Слова Израиля западают в душу, и в какой-то миг открывается глубина его мысли. Так начинается путешествие в страну ее рождения. В памяти вспыхивают картины. Переулок в рабочем квартале Веддинг, мясная лавка, гирлянды колбас висят в витрине, и продавщица – полная, неряшливо одетая женщина. Двоюродный брат адвоката доктора Филиппа Коцовера Реувен Вайс знакомит Наоми со своей матерью Розалией, хозяйкой лавки. Они идут по коридору, ведущему из лавки в столовую и спальню Реувена и его совсем дряхлого больного отца, который не говорит ни слова. Реувен через заднюю дверь выводит ее во двор и указывает на женщину, которая за подвальным окном стирает белье, говорит, что она проститутка, и он любит ее посещать. Мать ругает его на чем свет стоит за связь с проституткой Эльзой. Это первая встреча Наоми с переулком, в котором живет Реувен, и его окружением.
“Ритм повествования важнее текста”, – учит ее Израиль. На скамью присаживается человек, которого она никогда не встречала в жизни – коммунист Отто. Низкого роста, в кепке. Он открывает свой газетный киоск на одном из углов рабочего квартала. Образ человека, с которым она не была знакома, приближается. Вся первая глава выстраивается вокруг Отто. С самого начала Израиль будет следить в ее тексте за тем, чтобы при переходах от субъективного описания к описанию реальности менялся ритм повествования.
Она завершила первую часть и дала роману название – “Саул и Иоанна”. Саул – в честь парня по имени Саул Кенигсберг. Когда она училась на сельскохозяйственной ферме, он посылал ей письма из кибуца Эйн-Харод. Затем они встретились в молодежной группе, в кибуце Мишмар Аэмек. С 1937 года он был членом кибуца Хацор Гимел. Саул погиб, работая в каменоломне около шоссе между поселениями Ришон ле Цион и Бейт Овед в 1942 году. Это была первая потеря в молодежной группе. Его именем она и назвала героя, но это вовсе не был Саул Кенигсберг. Прототипом героя стал Реувен Вайс, польский еврей, эмигрировавший с семьей в Германию. Они поселились в Берлине, на улице Гренадир, заселенной евреями и соседствующей с рабочим кварталом Веддинг. Реувен вступил в движение “Ашомер Ацаир” в Берлине. Доктор Филипп Коцовер, брат матери Реувена, был опекуном Наоми. Он погиб в Катастрофе. Имя Иоанна шло от имени прабабушки из семьи португальских крещенных евреев-марранов. Она вышла замуж за Натана – отца деда Наоми Якова Френкеля. С раннего детства эта прабабка жила в мечтаниях Наоми. О ней она сочиняла рассказы.
Первые страницы романа. Улицы Берлина, чужие дома… Почему она начинает не с родного дома?
Быть может, желание освободиться от него или страх туда вернуться оттеснили отчий дом во вторую часть. Или, быть может, она боялась, что будет тосковать по дому, в котором евреи не хотят ими быть. И эта тоска может помешать ей укорениться в стране Обетованной. А быть может, в ее сознании родилось нечто абсолютно новое…
Дом этот, как полагает Саул, заколдованный дворец, которым повелевают черти и привидения. Стоит дом в глубине погруженной в дрёму площади. В самом ее центре, можно сказать, пуповине – небольшое озеро между плакучими ивами, концы ветвей которых погружены в воду. Это аристократический квартал. Раньше здесь жизнь била ключом, но кайзер приказал долго жить, и пожухло величие аристократов. Молодежь покинула, упорхнув из квартала, и остались лишь старики. На окна особняков опустились жалюзи, словно веки, прикрывшие глаза. Вьющиеся растения и клумбы стали дичать. И подобна теперь площадь спящей королевской дочке, которая ожидает поцелуя, чтобы восстать из сна.
Дом этот похож на все остальные дома на площади. Но он более старый, серый, словно порос сединой. Он покрыт дикими вьющимися растениями и прячется в тени шеренги широколистных каштанов. Окна же дома распахнуты, и оттуда льется музыка радио и граммофона, слышны песня и смех.
В их доме можно говорить о болезнях, но ни в коем случае не всерьез.
– Тихо! – говорит Бумба. – Братец мой, Франц, поспорил с другом: у кого до завтрашнего дня будет больше комариных укусов. Брат любит заключать пари. Это у него болезнь. И всегда он выигрывает. Вот уже два часа он сидит здесь и втирает в кожу сахарную воду. Тихо! Ты еще отгонишь от него комаров.
– Страх Божий, какие люди живут в этом доме.
Доходят они до небольшого шалаша, увитого дикими белыми и алыми розами. В шалаше, в опрокинутой набок бочке сидит девочка десяти лет. Только голова её с толстыми черными косами торчит наружу. Девочка погружена в чтение книги и не обращает на них внимания. Любопытный Саул хочет войти в шалаш, но Бумба его остерегает:
– Это моя сестра, Иоанна, не приближайся к ней. Сразу же начнет кричать: “Не заслоняй мне солнце!” Она читала о каком-то мудреце, который точно так же сидел в бочке, и с тех пор сама не вылезает оттуда. Это у нее тоже такая болезнь – чтение. Идет в ванную с книжкой, выходит оттуда, забыв помыться. Это у нее болезнь.
Она напряжена. Длинный коридор на втором этаже наводит на нее ужас. Со стен, обшитых дубом, смотрят на нее сверкающие глаза чучел оленей, подстреленных охотниками, бывшими жильцами дома. Садовник Зиммель взбирался по лесенке, чтобы стереть с чучел пыль. От его движений, особенно когда он вытирал рога, дубовая обшивка стен издавала скрипы, которые возбуждали ее воображение. Она садилась в углу комнаты и сочиняла рассказы и стихи каждому из восьми оленьих чучел. Бумбе она рассказывала, что один из оленей был раньше колдуном. Домоправительница Фрида не выдержала. “Фрида, девочка не сумасшедшая”, успокоил ее хозяин дома и запретил мешать дочери сочинять странные истории и стихи. И Лотшин добавила: “Она необычная”. Но Фрида не успокоилась.
Карандаш ломается у нее в руках. Она видит ковер на полу салона. Из небольшой ниши на нее смотрит высеченная из белого мрамора Фортуна. Только из уважения к деду, который поставил эту скульптуру, отец не велит убрать это “произведение”.
Старинный, аристократический, обширный дом. На нём лежит печать прошлых владельцев – юнкеров. Много лет назад этот дом купила богатая ассимилированная еврейская семья Леви – преуспевающие промышленники. К юнкерскому стилю они прибавила роскошь и культуру процветающего класса. И только на этом этаже остался в целости старинный стиль. Круглый салон обшит потемневшим от времени дубом, стены украшены рогами воинских головных уборов Германии. В небольшой нише стоит статуя Фортуны, вытесанная из белого прозрачного мрамора. Лицо ее нежно и молодо, как у мечтательной девушки Пол покрыт мягким ковром, скрадывающим голос и вбирающим шум. Атмосфера сдержанности и вежливости охватывает гостей.
Доктор Ласкер вошел в столовую. И тут стены тоже обшиты темным постаревшим дубом. Так же выглядят занавеси из алого бархата с золотыми кистями на окнах, словно остатки былой роскоши. Да и камин, издавна не используемый, стоит как никому не нужное украшение, сохраняемое лишь для стиля. Над камином висит большая картина, на которой изображена брюнетка со спокойным выражением лица, но черные ее глаза пылают огнем в противовес всему ее облику. Это хозяйка дома в момент полного покоя. Она умерла несколько лет назад.
Вернись домой. Что имел в виду Израиль? Вернись к себе самой, будь честной и прямодушной с самой собой? С безропотным смирением она редактирует две первые, сочиненные ею главы. Новый словарь Эвен-Шошана распахнут перед ней. Друг ее, известный своей интеллектуальной честностью и жестким отношением к сочинителям, не смягчит своей критики ее текста. “Наш учитель Моисей определил абсолютные формы Десяти заповедей”, – говорит он, и добавляет: “Истинный писатель обязан огранить содержание подобающей ему формой. Неотъемлемая необходимость формы забывается многими писателями в современной литературе. По этой причине многие из них не создают талантливые произведения”.
Израиль читает третью главу, и блестящее описание понятия “мелкая буржуазия” в диалоге коммуниста Отто и еврейского подростка Саула воспринимается им с изумлением, как чудо.
– Отто, что это такое “мелкобуржуазный”? – испуганно спрашивает Саул.
– Мелкобуржуазный?.. Ну-у… Гм… Погоди, – Отто выпрямляется. – Представь себе такие длинные сани. Представил?
– Да.
– Сани везут из рая в ад, понимаешь?
– Понимаю.
– По разным причинам властителям тесно в раю, понял?
– Да.
– Нет. Сейчас поймешь. Итак, понятно, что те отверженные не хотят спускаться в Преисподнюю, хватаются с двух сторон за сани и пытаются затормозить спуск. Но они просто не понимают, в чем дело. Сани скользят легко и, в конце концов, все окажутся в Преисподней. Эти попадают туда быстро, а те – помедленней. Понял?
– Да.
– Нет. Сейчас поймешь. И вот, когда кто-то теряет терпение, перестает тормозить руками и, хоп, спускается вниз, тотчас его товарищи на санях кричат: Караул! Ничтожество! Изменник! Теперь ты понял?
– Понял и не понял! Ведь правы те, кто хочет затормозить сани. Зачем же им спускаться в Преисподнюю?
– Ага! – Отто сдвигает кепку в сторону. – Прямо политическая мысль! Жить в нашей Преисподней не большое удовольствие! Но пойми, мальчик, есть кто-то, кто сооружает лестницу из ада в райский сад, и тогда люди думают, что если поймут в чем дело, научатся по этой лестнице взбираться, понимаешь?
– Да, понимаю. Но почему я мелкий буржуа?
– Потому что ты еврей. Евреи все – мелкие буржуа.
Израиль хочет понять, что тревожит любимую женщину.
Наоми отвечает, что ее невестка, жена брата Лоца, не хочет с ней знаться. Клара никак не могла понять, что материальное положение и манера поведения не определют принадлежность человека к привилегированному классу. Культура развивается в течение поколений, вырабатывая свои традиции.
Невестка согласилась завести детей только после того, как электрик Лоц стал хорошо зарабатывать. И при условии, что рожать она будет только в частной клинике, ибо может потребоваться постоянный врачебный уход. Так и случилось. Стремясь воспитать дочь, как леди, она послала ее учиться в США и объяснила Наоми, что для них деньги всегда стоят на первом месте. Это нечто священное. Во время войны за Независимость Лоц купил племянницам, спасенным при бомбардировке кибуца Мишмар Аэмек, трехколесный велосипед. И получил нагоняй от жены. Она не могла простить мужу, что он в трудные дни работал на фабрике деда бесплатно. Клара ненавидит и мстит Френкелям, которые не хотели признать ее и даже не явились на их свадьбу. Лоц построил красивую виллу на горе Кармель. Клара покупает роскошную одежду, играет в теннис, дружит с израильскими предпринимателями. Дом их закрыт для его родни. Для сохранения спокойствия в семье Лоц отдалился от своих братьев и сестер.
Израиль для Наоми – сон, который врывается во все уголки ее души. Он рассказывает ей о философии жизни вместо того, чтобы жить с ней. Но существует ли разум без чувства? Или – реальность без любви? Ведь силой любви жизнь обретает смысл. Не может быть любви без радости. Мелодия их жизни может быть нежной. Но отчаяние, подобно всаднику, скачет верхом на радости и любви каждый раз, когда Израиль говорит ей, что он – сердечник и, вообще, пожилой человек. Она же – молода. Вся жизнь у нее впереди. Он не позволит себе испортить ей жизнь. Он и раньше не хотел связывать свою жизнь с женщиной. А что будет с ней? Без него нет ей жизни.
В чем смысл существования? Противоречия, которые нужно превратить в единое целое.
В третьей главе романа появится доктор Филипп Ласкер. Его прототип – адвокат Филипп Коцовер. Отец Наоми назначил его попечителем, и надеялся, что тот женится на ее старшей сестре Лотшин. Размышлениями Филиппа она хочет ответить Израилю на его слова – “Дорогая Наоми, я безумно тебя люблю, лелею в душе эту любовь и не собираюсь ее преодолеть. Но я хочу, чтобы ты была свободной птицей”.
Будь мужчиной! Воду, прорвавшую плотину, уже нельзя легко перекрыть. Но можно закрыть ее тем камнем, который надо, в конце концов, сбросить с души.
Ты хочешь отказаться? Нет, не хочешь. Ни от неудовлетворенной страсти, ни от того скрытого тонкого трепета нервов. Это – счастье, нет ему замены. Чего стоит реальность без всего этого – всего лишь серая и крохотная, впадающая в ересь, Филипп? Любовь направляет твою жизнь? Где же хваленый твой разум – разум адвоката?
Слово – далеко не лучший инструмент творчества. Слово лишено звука, цвета, пластики. Так она отвечает Израилю на его критику переходов от реальности к воображению, и наоборот. Она объясняет ему, что мелодия диктует предложения. Ритм меняется от образа к образу, от ситуации к ситуации. Герои движутся в определенном, присущем им ритме. Израиль с любопытством приглядывается к тому, в какие литературные одеяния она облачает человеческий материал. Например, образ героини, красавицы Эдит, прообразом которой служит ее старшая сестра Лотшин.
“Дай душе свободу говорить – она всегда права”, – направляет ее Израиль, зная, как текст, подобно лезвию, режет ее душу. От главы к главе отчий дом встает из развалин, как живое существо из агонии. Она с мертвыми и он – с мертвыми, погибшими в Катастрофе. Сердце ее не на месте. Любовь к ней Израиля гипнотически влияет на ее творчество, вторгается в образы ее героев. Она не отходит от письменного стола. Вот дед, с присущим ему юмором, рассказывает о недостатках его покойной жены.
И вот – трагические сцены. Через год после смерти Марты, отец, одинокий, сломленный, посещает могилу своего деда, профессора анатомии. И внутренний монолог овдовевшего еврея поражает своей лиричностью.
Господин Леви потеет и ощущает холод ночи. “Надо встать, пойти и стереть пот, закутаться, спрятать от простуды больное тело. Глупости! Если бы я боялся хвори, то остался бы в Давосе. Мне приятен и этот ветерок, и эта ночь. Я научился довольствоваться малым, самыми простыми вещами. Деревом, цветком, птичьей трелью. Страдание – отличный проводник к счастью. Самое глубокое счастье я ощущал после самого тяжкого страдания. Ночь жива и оживляет всё. Я помню Верден. Облако газа ползет на тебя. Дрожь во всем теле. Выдержит ли маска противогаза? И больница для солдат, отравленных газом. Когда ты открыл глаза и увидел стакан с водой, что стоял у твоей кровати днем и ночью. Ты не мог повернуть голову, поэтому опять и опять возникал стакан с водой, поглощая все твои мысли и боли. Ты останешься живым, но в каком виде? Ты уже никогда не будешь здоровым человеком. Это ты знал еще тогда. Сильно, до рези, скучал по ней. Ты ехал на поезде вместе с другими ранеными, полулюдьми или четверть людьми, домой. К ней. И гладил ключ от дома в кармане, вновь и вновь, всю эту долгую поездку – пока не увидел перед собой ночной Берлин. Берлин! – собрал остаток сил, и вот ключ уже скрежещет в замочной скважине. И голова твоя с гривой черных волос – в ее ладонях. И губы медленно раскрываются. Бросайся! Возвращайся в жизнь! Из бездны страданий – к вершинам любви. И я получил ее! Нежную женщину, черноволосую, с глазами темными, полными страсти и жизни. Были у нас мгновения великого счастья. И когда пришел такой быстрый и жестокий конец, я все еще ощущал счастье, стараясь его задержать, но надо было от него отключиться. Я сделал все, что мог. Страсть существования исчезала во мне с задушенным истошным криком. Страшным был первый год после ее смерти. Когда я вернулся с кладбища, комки земли, покрывавшие могилу, прилипли к рукам. Ни одной слезы я не проронил. Я просто онемел. Беда тянулась за мной, как тяжкий камень, привязанный к моей плоти. Я старался освободиться от этого камня. Тяжело и долго боролся. Старался снова любить и наслаждаться жизнью. Жить, как должен жить человек. Так и не преуспел.
Я уже не верю, что можно преодолеть трещину и снова захотеть жить. На шее висит тяжесть горя. И потому, что я не хотел склонить голову, склонилась и искривилась душа, и долгие годы после ее смерти я шел по тропе одиночества. Тропа была узкой, не было на ней места хотя бы еще одному единственному другу, сообщнику в боли и радости. Я не поворачивал ни влево, ни вправо, не в прошлое, не в будущее. Что осталось от великой любви к ней, которая столько лет была смыслом моей жизни? Ничего не осталось, кроме одиночества, слабого характера, позорной сдачи судьбе, которой так и не удалось овладеть. Так и не сумел полюбить другую женщину, не хотел больше страдать. И потому, что не хотел снова уколоться о шипы, отказался от запаха роз, и опоздал на поезд.
Надо рассказать Эдит о матери. Письмо, которое она мне написала, вызывает у меня беспокойство. Она уехала с другом, офицером полиции. Не евреем. Почему это вызывает во мне неприятие? Не еврей. По сути, это для меня не имеет никакого значения. У Эдит хороший вкус. Может, это вообще мимолетное приключение? Она созрела для него. И лучше, чтобы это было до замужества, чем после. Дочки мои – бабочки. Они не станут пчелами. И мать их была такой. Не была домохозяйкой в принятом смысле слова. Надо дочерям рассказать о матери. Следует также посидеть с Филиппом, завершить дела с завещанием. За детей я не беспокоюсь. Они обеспечены всем в жизни. Есть у них имущество. Они красивы, воспитаны. Они образованы, живут в культурной и красивой стране. Да и тяга к жизни у них достаточна, чтобы одолеть любые препоны. Все у них в порядке, и всё же… Сегодня не так гладко, ушли дни, когда отцы могли завещать сыновьям свое богатство и быть уверенными, что оно в гарантированной безопасности. Ушли эти дни. Мир весь в кипении, и Германия – в нем. Когда это было в этой стране, чтобы орущие клоуны находили массу слушателей? Хотя я не верю, что они приведут к бедам, но есть периоды, текущие медленно, когда поколения живут в тишине и покое. Ведут образ жизни, согласно ценностям, которые принимаются ими как абсолютные и вечные. Но бывают времена, такие, как сейчас, когда процессы перехлестывают берега и с легкостью влекут за собой людей и их жизни. Нет, не следует отделять судьбу этой страны от судьбы детей. Германия. Куда она держит путь? И что ждет детей в этом кипящем котле? Следует обо всем поговорить с Филиппом. Вернусь домой, позвоню ему. Хорошо, что когда-то приблизил этого человека к своему дому. Он необходим в это время. Надо встать и идти. Я должен беречь себя. Еще много у меня дел впереди. Я все еще не свободен”. Господин Леви надевает пальто. Что-то шуршит в кармане. А-а! Кучка пожелтевших листьев, которые собирал по дороге. Плоды листопада. Вспомнил стихотворение Рильке:
Господи! Обильно время, долгое лето.
Но нет у меня дома, больше не буду строить,
И нет мне отрады.
Буду идти одиноким по дорогам, в мире этом,
Читать по ночам, писать письма и долго гулять по аллеям
В шелесте листопада”.
Господин Леви вынимает листья из кармана и кладет на могилу. Памяти твоей, дед мой, памяти твоей! Я кладу эти символы увядания между паутиной на могиле твоей, в которой рождается новая жизнь.
Она следит за поступками отца, пытаясь понять их мотивы. Девочка прячется за бархатными портьерами в кабинете, прислушиваясь к разговорам взрослых, и фантазирует. Она проделала щелку в ткани портьер, чтобы следить за отцом, и ей казалось, что нечто меняется в ней.
Изучив принципы, ценности, характер, она выстраивает образ господина Леви. Она не пытается подражать модной экзистенциальной литературе. Она старается решать вопросы морали, человечности, с юмором соблюдая разумные пропорции. Она пишет о потерянном детстве и борется с печалью.
Июль 1953. Письмо от Израиля:
Исход субботы. На комиссии по выдвижению руководителей секретарем кибуца избрали Натана Шахама. Он сидит рядом со мной, пошучивает. Мы – друзья. Видишь, я – друг писателей. Напала на меня великая лень. Виной тому то ли лето, то ли просто усталость. Всю неделю я вел животное существование. Ел и спал. Немного соскучился. Писал письма в часы приближающихся сумерек, но это были лишь черновики. Это были часы, когда прохладой веяло с вершин гор Гильбоа, обвевало мое тело и давало отдохновение духу. Лежал обнаженным в постели (по совету твоей сестры). Воистину отдыхал.
Перехожу к другой теме. Хочу объяснить, как вырастает в стране идеология в стиле Бен-Гуриона, и как она распространяется в Истории, в литературе, в публицистике, и так далее. Объяснить это нелегко Мне ясно, что есть осколки идеологии, приклеивающиеся один к другому. В данный момент не могу их склеить. Но я их склею. Может, это потребует времени. Есть мелкобуржуазная идеология, и она овладевает нами. И это ужасно. Она отравляет нашу жизнь. Твой Отто в романе определил это прекрасно. Когда я рассчитаюсь с “еврейской идеологией”, как Маркс рассчитался с “буржуазной идеологией”, тут же тебе напишу. Это давно не дает мне покоя.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?