Читать книгу "Убит кровью, рожден смертью"

Дара Мир
Убит кровью, рожден смертью

ПРОЛОГ

Heathens – twenty one pilots

А теперь они вырвались на свободу и готовы крушить.

Грохот отцовского «На колени!» разрывает тишину кабинета, словно удар хлыста. Внутренности сводит от всплеска ярости, поднимающейся со дна груди. Ненависть кипит в каждом нерве – к его тону, к самому звуку его голоса, к его лицу, от которого в зеркале на меня смотрит почти собственное отражение: те же тёмные волосы, те же татуировки, будто принадлежу не себе, а этому чудовищу.

Свобода – единственное желание, которое преследует всю жизнь. Несбыточная мечта… до Ребекки. После неё внутри осталась только зияющая пустота.

– Ты плохо расслышал мой приказ? – голос отца становится ледяным.

Стиснутые зубы хрустят. Колени всё же опускаются на холодный пол – только ради семьи. Ради маминой улыбки. Ради смеха Эбби. Ради того, чтобы хоть раз увидеть Ребекку живой, а не в памяти.

Отец довольно хмыкает. Кулаки сжимаются до боли, костяшки белеют, на коже засохшие следы чужой крови – крови, которую никогда не хотел проливать.

Желания? О них никто не спрашивал. Приходится драться, убивать, выживать – всё ради того, что ещё удерживает в этом мраке: ради семьи.

– Сделал всё так, как ты сказал, – голос звучит ровно, хотя под ним – кипящая ярость.

Три года – без света. Три года – в тьме, которую он потребовал. Три года – убийств, от которых отец был в восторге. Три года – как угасает Эбби без своих танцев. Три года – без её океанских глаз.

Каждый день – на грани того, чтобы вгрызться в горло человеку, что называет себя отцом. Но время ещё не пришло.

– Он страдал недостаточно, – бросает отец и жестом позволяет подняться.

Ему нравится ломать меня. Нравится отпускать цепь лишь для того, чтобы резко дёрнуть назад.

– Каждую кость ему переломал, и это мало? – в голос прорывается металл. Слишком поздно останавливаю себя.

Охранники обмениваются взглядами. Ещё одно слово – и отец сорвётся. А после страдать будет мама.

Глотая отвращение к собственной зависимости, выдавливаю:

– Прости, отец. Впредь буду следить за тоном.

Он поднимается. Жёсткие татуированные пальцы впиваются в плечо, лицо приближается. Холод его голубых глаз – тот же, что однажды видел в Ребекке, когда монстр управлял её телом.

Но у неё всегда был свет. В нём – только стылый лёд.

Он создал царство из лжи и манипуляций. И когда придёт время, этим же оружием его и уничтожу. Ребекка говорила:

«У каждого монстра есть слабости».

Я собираюсь их найти.

Татуировка паука на его ладони будто смотрит на меня, напоминая о клятве, которую дал, спасая сестру.

– В следующий раз пришлёшь видеоотчёт, а не просто труп, – пальцы на плече сжимаются до хруста. – Уяснил, сынок?

«Сынок».

Это слово – не про родство. Это повод показать власть. Я для него – пешка, которую он уничтожит, когда надоест.

Киваю. Этого достаточно, чтобы он ушёл, оставив меня с охранниками, что смотрят с жалостью… и надеждой.

Но их ждёт разочарование. Наследовать трон я не стану. Сотру этот ад дотла и наконец заберу свободу.

– Осторожнее со словами, – тихо напоминает Люк.

Глаза закрываются, дыхание задерживается, удерживая рвущийся изнутри гнев.

– Стоит помнить, кто меня воспитал, – когда взгляд снова поднимается, Люк вздрагивает от той тьмы, что на секунду показывается наружу.

Тьмы, которую никому не позволю увидеть. Особенно семье. Их страх – мой худший кошмар.

Отвожу взгляд. Люк всегда пытался пробраться под броню, но он – человек отца. Доверия быть не может.

Карл молчит, наблюдая пристально, но не вмешивается.

Разворачиваюсь и направляюсь к двери.

– Мы надеемся на тебя, – бросает кто-то за спиной.

Пальцы сжимаются в кулак.

– Напрасно, – дверь захлопывается так сильно, что за ней рушится штукатурка.

***

Снаружи – тишина. Детройт встречает привычной серостью и пустотой. Это не Чикаго, где Ребекка смеялась, где океан отражался в её глазах.

Мысли о ней сжимают грудь.

Есть цель. Ради себя. Ради Ребекки. Ради ребёнка, глубоко спрятанного внутри.

Сажусь на мотоцикл – железо, которое невыносимо видеть пустым. Раньше она сидела позади, обнимала за талию, расправляла руки, словно крылья. Тогда впервые ощущал свободу рядом с ней.

Сейчас – лишь тоска.

Рёв мотора заглушает всё. Несусь по улице, будто скорость может прожечь этот мрак.

Первую нашу поездку помню до мелочей: её волосы в ветре, распахнутые глаза, доверие. Она дала то, чего никто не смог – показала, кем могу быть, если перестану быть оружием в руках отца.

И ни секунды не жалею, что украл её у её прежней жизни. Это были лучшие дни.

Дом из серого кирпича появляется впереди. Свобода меркнет. Остаётся волнение – Эбби.

Отец сделал её боль слабым местом, за которое держит меня на цепи.

Выключаю двигатель и иду к дому.

Запах лаванды и выпечки ударяет в нос. Мама в сером платье у духовки. Пальцы дрожат, взгляд пустой. Но, услышав шаги, она натягивает слабую улыбку.

Слишком много морщин для её возраста. Слишком мало сил.

Обнимает крепко, будто ищет защиты.

– Привет, сынок. Почему так долго?

– Работы много. Как вы?

Она отводит взгляд. Это нехороший знак.

– Что в пакетах?

– Еда, – коротко бросаю. – Что случилось?

Плечи мамы вздрагивают.

Тарелка падает, разбивается. Но она даже не смотрит вниз – просто идёт к окну и будто растворяется в сером свете.

– Эбби почти не говорит со мной, – голос дрожит. – Не делает упражнения… ест мало… всё время спит или притворяется… чтобы не слышать меня.

Она опускается на пол, и из груди вырывается всхлип.

Подхватываю её, обнимая так крепко, будто пытаюсь собрать по кускам. Мама дрожит, лицо прячет в моём плече, слёзы жгут кожу.

– Мне страшно, – выдыхается она. – Страшно потерять её. Как он мог? Почему не я? Лучше бы со мной…

Её отчаяние рвёт меня изнутри.

Это моя вина. Моё бремя. Моя сестра пострадала из-за меня. И я должен был быть на её месте. Не она.

– Мы не потеряем её. Я подниму её на ноги. Обещаю. Он больше не прикоснётся к вам, – от собственного голоса идёт вибрация силы, которую давно не ощущал.

Она постепенно затихает и засыпает прямо в моих руках. Поднимаю её на руки, выключаю духовку, аккуратно кладу на кровать. Хрупкое тело кажется почти невесомым. Кости отчётливо проступают под тканью.

Поцеловав маму в лоб, шепчу:

– Я возьму все грехи на себя. Вас больше никто не тронет.

Перед дверью в комнату Эбби замираю. Сердце будто падает внутрь. Тяжело вдохнув, открываю дверь.

Фиолетовые оттенки – как память о той девочке, которая любила танцевать.

Эбби лежит, отвернувшись к стене. Шаги делаю тихими, присаживаюсь рядом, наблюдая за тонкой линией её плеч.

Голос хрипнет сам по себе:

– Прости. Прости за то, что страдаешь из-за меня. Прости, что не сдержал обещание. Но, клянусь, никто больше не причинит тебе боль, пока я дышу. Даже после – я позабочусь об этом

Пальцы скользят по тёмной пряди её волос.

– Прекращай так поступать с матерью, она сильно переживает. Позволь ей помочь тебе – мы сможем пройти через это. Я найду выход. Всё скоро станет как прежде… только доверься мне.

Она слышит. Дыхание сбивается, выдавая её.

Касаюсь её макушки. Поднимаюсь и направляюсь к двери.

Перед тем как закрыть её, слышу едва различимое:

– Я доверяю тебе.

Сердце сжимается так, будто кто-то ладонью давит на грудь.

Смогу ли оправдать это доверие?

ГЛАВА 1

My Blood – Ellie Goulding

Моя кровь на камнях напоминает о том, что ты не со мной.

Тишина накрывает мягким коконом, и только ветер прикасается к коже, сметая лишние мысли. Вместе с Адель будто взмываю над землёй, летя по узкой дорожке между высокими деревьями, ведущей к дому.

Закрытые глаза дарят мне единственное чувство, которое способно вытянуть из пучины – свободу. Руки поднимаются вверх, отпуская поводья, позволяя ветру скользить между пальцев.

Свободна. Свободна… но не целая.

Без кусочка души, который третий год болит и никак не заживает.

Адель несётся вперёд, и, когда распахиваю глаза, мир вокруг будто сияет. Солнце освещает наш путь, птицы кружат высоко в небе – такие свободные, как когда-то была я.

Пальцы вновь обхватывают поводья, заставляя Адель ускориться. Бежать нужно быстрее, сбрасывая с себя тоску до боли знакомой тяжестью. Бежать от реальности, где живу нашу мечту одна, пока Райан, заброшенный судьбой в тьму, страдает где-то без меня. Это бегство от собственной беспомощности, от правды, которую страшно произносить вслух.

Мчусь до тех пор, пока ветер не становится единственным звуком, а пустота – единственным чувством.

Адель постепенно сбавляет ход. Дом виднеется впереди – большой, родной… и в то же время ранящий. Каждый раз, когда возвращаюсь, сердце сжимается от понимания: внутри не ждёт его улыбка, его лесной взгляд, его тепло. Тишина там – хуже любого крика.

Но ждать придётся. Райан пообещал, и я чувствую – вернётся. Душа знает это так же точно, как знает, что без него не умеет жить.

Адель завожу в конюшню, достаю яблоко. Лошадь глядит пристально, будто через меня – глубже, чем может позволить себе человек. Будто чувствует мою боль. Будто скучает вместе со мной.

– Я так сильно скучаю по нему, Адель… – тихий шёпот срывается, пока лоб греется на тёплой шее лошади. Губы дрожат, но слёз не допускаю – не здесь, не при ней.

Ещё немного вдыхаю запах сена, гладя её по холке. Нос Адель касается ладони, холодный и мягкий, будто пытается утешить. Животные понимают больше, чем люди готовы признавать. Их сердца чище.

Отдаю ещё одно яблоко, нежно хлопаю по боку и, бросив последний взгляд на свою лошадь, выхожу из конюшни. Эту красавицу Райан выбрал для меня четыре года назад. С тех пор не было ни одного дня без поездки верхом. Мы мечтали купить жеребца… мечта так и застыла между нами. Осуществлять её без него – неправильно. Почти кощунственно.

Быстрым шагом направляюсь к дому. Внутри хочется спрятаться от ветра и холода. Но, переступив порог, не слышу привычного тарахтения и смеха, которые каждый раз звучат после пробуждения маленького вулкана.

Только тишина встречает меня.

Скидываю ботинки и иду в гостиную. Грязную экипировку даже не снимаю – слишком хочется увидеть ее.

Картина тёплая: Мелани и Эйми сидят, обнявшись, смотрят мультфильм. Мой ребёнок снова провёл слишком много времени с телефоном, но Мелани всегда слишком мягкая к ней.

Делаю шаг, давая понять, что пришла. Дочь резко поворачивает голову, глаза загораются дерзкой, почти хулиганской улыбкой. Два года – а характера на десять.

– Ма-амочка! – визг радости, колени стукаются о диван, и она уже летит в мою сторону.

Объятия распахнуты заранее, принимают её на руки. Это маленькое тело, эти горячие ручки… ради них готова переворачивать мир.

Эйми строит глазки – зелёные, яркие, как листья после дождя. Улыбка хитрая, ласковая, заранее пытается смягчить потенциальный выговор. Ох, с этим ребёнком мне будет нелегко. Завтра просто уменьшу время с телефоном вдвое – и всё.

– Что смотрели? – целую её в две розовые щёчки.

– Спирит, – отвечает Мелани.

Дочь радостно кивает и крепче обнимает за шею.

Опускаюсь с ней на диван и любуюсь. Как же быстро растёт… больно думать, что Райан не видит этого. Не видит её редких глаз, мягких черт, унаследованных от него. Её волосы – точная копия его цвета. От меня у неё только пухлые губы.

– Ты так любишь этот мультфильм, что смотришь его каждый день? – пальцы осторожно перебирают её пряди, массируя кожу головы.

Эйми довольно урчит, как маленький котёнок, зажмурившись от удовольствия.

– Да! – выкрикивает так громко, что мы с Мелани смеёмся. – Я тоже хочу ездить на лошадях! Как ты!

Горячая гордость поднимается в груди. Прижимаю к себе, целую в шею, а она извивается, визжа от смеха.

Этот смех – лучшая часть моей реальности. Всё исчезает: и тревога, и тоска, и страх за будущее. Лишь она звучит – и сердце живёт.

– Немного капризничала, – мягко поясняет Мелани. – Но мультфильмом получилось отвлечь.

Поворачиваюсь к подруге. Сузив глаза в шутливом укоре, замечаю, как сильно она изменилась. Волосы длинные, до талии. Взгляд стал взрослым, слишком взрослым. Хмуринка на лбу появляется всё чаще – тревожит.

Этот год прошёл по ней бульдозером – расставание с Алексом, смерть Беатрис. Живёт у нас четвертый месяц, но держит всё внутри. Насильно вытаскивать боль не имею права. Знает, что плечо рядом всегда будет, если понадобится.

– Она манипулировала тобой, – говорю в полушутку.

Эйми делает выражение лица “нет, мама, это ложь века”. Это выражение – копия Райана.

Боюсь представить нашу подростковую версию.

И нет – в её будущем не будет только мамы.

Райан вернётся. Обязательно.

– Пусть так, – вздыхает Мелани, закрывая лицо ладонями. – Ты ведь знаешь меня.

Собираюсь спросить Эйми о том, что ещё они делали сегодня…

…но звонок в дверь прерывает этот момент.

Сердце дёргается.

Нет, парни не могли вернуться раньше – они никогда не звонят в дверь.

Тонкая искра надежды вспыхивает – опасная, дрожащая.

– Запритесь с Эйми у меня в спальне. Пистолет достанешь, если закричу, – шепчу Мелани на ухо.

Прошлая жизнь осталась позади, но враги Райана – никогда. И если хоть кто-то сунется к моей дочери… монстр, который ещё живёт во мне, проснётся мгновенно. И будет рвать на куски.

– Мама, – тихо зовет Эйми, расширив глаза.

Дети чувствуют всё. Каждую эмоцию, каждую тревогу. Тоску всегда глушу – ради неё.

Целую в лоб, выстраивая мягкую, игривую улыбку.

– Будем играть в прятки.

Эйми радостно пищит, пока Мелани уводит её в спальню. Как только дверь закрывается, пальцы хватают нож с барной стойки.

Почти неслышно подкрадываюсь к двери. Но всё забывается мгновенно, как только заглядываю в глазок.

Тело цепенеет. Дыхание сбивается.

Сердце бьёт в висках.

Счастье ударяет так резко, что ноги подкашиваются.

Что они здесь забыли?

ГЛАВА 2

AURA – Ogryzek

Холод. Пустота. Ярость.

Именно это отражается во взгляде, когда на собрании медленно осматриваю всех присутствующих. Слушаю внимательно – каждое слово, каждый жест, каждую дрожь в голосе. Любая слабость может стать моей возможностью. Любая возможность – оружием, которое однажды позволит уничтожить их всех.

Алекс сидит справа. Снаружи – безразличие, изнутри – пустота, какой никогда в нём не видел. Он не рождён для жестокости, но прошлой ночью сам вызвался помочь с поручением от отца. И внёс куда больше разрушений, чем требовалось. Забрал на себя мою работу – будто стремится стереть что-то в себе.

Слева – Гарри. Ухмыляется, словно идиот, слушая рассказ Марселя о новом кровавом убийстве. Этот придурок однажды доведёт меня, и займусь его воспитанием лично. Его дерзость по отношению к отцу одновременно раздражает и заставляет гордиться, но каждая подобная провокация ложится мне на плечи: новые шрамы, новые трупы, новые приказы.

– Как обстоят дела в Чикаго? – голос отца прерывает гул мыслей.

У обоих парней едва заметно дёргаются челюсти – приказной тон делает своё дело.

Чикаго больше не моё место, но именно там оставил ребят, обеспечив им безопасность и расстояние от отца. Так должно было быть.

– Всё под контролем. Поставки идут по графику, прибыль стабильная, – голос Алекса твёрдый, как сталь. Его отчуждённость начинает настораживать.

Он всегда был холодным – но не рядом со мной. Я спас его. Дал ему семью, пусть и суровую, пусть и кровавую. Но сейчас Алекс отгородился даже от меня.

– До меня дошла другая информация, – тихо бросает отец.

Спина моментально напрягается. Холод просачивается под кожу. Перед глазами – испуганный образ Ребекки. Сердце сжимается от дикого страха, что он мог добраться до неё, как до Эбби.

Взгляд цепляется за Гарри. Его ухмылка исчезает. Он думает о том же.

Тишина затягивается, и отец мракотворно наслаждается нашим напряжением.

– Слишком мало крови вы проливаете, – выдыхаю незаметно, когда понимаю, что речь не о ней. – Красные Вороны должны оправдывать своё имя. Или мне стоит рассмотреть ваше изгнание?

Гарри громко рассмеялся. Метнув в него ледяной взгляд, почти шиплю в его сторону:заткнись. Он роет себе яму.

– Это вы отправили Райана обратно в Детройт, – голос Гарри полон презрения. – Никто не сравнится с ним на ринге. Никто не принесёт столько крови, сколько хотитевы. Никто, кроме вашего сына.

Гарри ненавидит отца. Ненавидит после того, что тот сделал с Эбби. Но эта война изначально проиграна. Эбби он не нужен. Она никогда не полюбит его.

– Отец, – голос выстреливает резко, привлекая в мою сторону все взгляды. – Кажется, ты забываешь, что Чикаго – моя территория. Все клубы, которые я поднял, принадлежат мне. И люди тоже. Только мне решать, сколько крови они проливают. Красные Вороны – мои.

Отец щурится, раздражённый тем, что смею перечить. Но Чикаго – последнее место, куда не позволю ему протянуть руки. Детройт он контролирует. Но не мою вторую жизнь.

Осознаю последствия. Но не отдам отцу своих людей. Не позволю втолкнуть их туда, где сам тону каждый раз, когда убиваю по приказу.

Не дам разрушить свою семью. Ни за что.

– Ты стал мягким, младший Рассел, – насмешливый голос Марселя заставляет поднять голову. На него падает взгляд, полный тьмы.

– А ты слишком смелым после нашей последней встречи, Марсель.

В ту ночь, когда он посмел оскорбить Эбби, сломал ему пять рёбер и уродливый нос. Его спасло только вмешательство отца. Это единственное, что держит этого манекена в живых.

– Он прав, – вмешивается Портер. Второй помощник отца. Старый, прожжённый мудак с ничтожным мужским достоинством – во всех смыслах. Становится «смелым» лишь тогда, когда отец рядом, зная, что я не могу его разорвать.

– Люди перестали шептаться о наших убийствах. Перестали бояться. А если страх исчезнет – мы потеряем власть над Детройтом.

Отец кивает, соглашаясь. Внутри всё стягивается в тёмную пружину.

Портер – ничтожество. Он ничего не сделал для организации. Единственный его «вклад» – проверка шлюх перед тем, как отец брал их на работу. Вот уж достижение.

– Ты считаешь, что власть можно заполучить кровью? – голос превращается в хищное рычание, будто зверь приближается к добыче. – Власть получают деньгами. Масштабы торговли приносят прибыль. Никто не смотрит на то, сколько крови у тебя на руках, когда ты по уши в финансовом дерьме. А мы можем расшириться на другие страны. Мои люди сделали всё возможное.

Парни бросают тревожные взгляды. Но не уступлю. Семью в грязь не дам. Меня – пожалуйста. Их – никогда.

– Твоя злость – доказательство того, что правда тебя задела, – выплёвывает Портер. Лицо его краснеет так, будто сейчас разорвётся.

Собираюсь броситься на него, но Марсель делает худшее, что мог.

– Может, причина твоей мягкости – некая… —

Он не успевает закончить. Тело движется раньше мысли. Стул отлетает. Пальцы сжимаются на его горле, прижимая к полу.

Реакция чисто защитная, непроизвольная, яростная. И только одно имя могло сорваться с его губ.

Её имя.

Не позволю никому произносить его рядом с отцом. Никому. Ни единому ублюдку.

Я раздавлю каждого, кто решит приблизиться к Ребекке. Каждый сантиметр их тела будет кричать перед смертью.

Три года держу её в тайне. Три года вырываю каждый след, чтобы отец не узнал. Не смог манипулировать. Не добрался.

Как Марсель узнал? Уверен – он не доживёт до того момента, когда расскажет.

Он дёргается, захлёбываясь. Кулак летит в его лицо, ломая его мерзкий нос второй раз.

Это сигнал. Отец видит, что я не стал мягче.

И Марсель понимает, что переступил черту.

Тело подо мной дёргается, как выброшенная на берег рыба. Пытается вырваться. Тщетно.

Надо убить его. Не из-за гнева. Из-за необходимости. Он – угроза Ребекке.

– Отпусти его, – голос отца вспарывает пространство.

Приходится разжать пальцы. Ненадолго.

Вернусь за ним.

Поднимаюсь, лицо остаётся пустым, как маска. Марсель лежит, задыхаясь, закрывая рукой разбитый нос.

Отец изучает меня, пытаясь прочитать причины вспышки. Его взгляд – то, что давно перестало пуга́ть… но одно упоминание Ребекки – способно заставить холод пройтись по позвоночнику.

Комната молчит. Все боятся дышать.

– Собрание окончено, – бросает отец.

Все поднимаются. Я остаюсь сидеть – знаю, что не отпустит.

Когда Марсель проходит мимо, бросаю взгляд. Он морщится и ускоряет шаг. Вот и вся смелость.

Парни подходят ближе, глаза тревожные. Киваю, будто всё в порядке.

Но если отец решит сейчас наказать – они не помогут.

Дверь громко хлопает. Мы остаёмся вдвоём.

Отец подходит, садится на край стола. Поднимаю подбородок, готовясь к очередному приговору.

Собака на цепи. Так и выглядит.

– Найди предателя, который ворует со склада, – произносит он. – У ребят недостача.

Молчу. Знаю – это только начало.

– И докажешь мне силу своих Красных Воронов. Или я убью этих парней у тебя на глазах. Понял?

Рука отца грубо сжимает мой подбородок, демонстрируя власть.

Приходится кивнуть. Другого выхода нет.

Мы докажем. Мы покажем ему, что значит столкнуться с Красными Воронами.

И Марсель скоро поймёт, что тронул не то, что можно трогать.

Не то, что можно произносить. И уж тем более – не то, к чему можно даже приблизиться.