Читать книгу "Убит кровью, рожден смертью"

Ограничиваюсь коротким кивком. Поднимаю руку, подавая сигнал. Через пару секунд рядом уже слышны знакомые шаги. Всё это время под ногой где-то в районе нижних рёбер Марсель мелко дрожит, как загнанный пес, и в нос резко ударяет запах мочи.

Твою ж мать. Даже ещё не начинали.

Сделав глубокий вдох, убираю ногу с его спины. Марсель тут же пытается отползти, шаря руками по полу в поисках мнимого выхода. Но выхода нет. Ни для кого не найдётся спасения, если он – или любой другой – поставит под угрозу то, что принадлежит мне и нуждается в защите.

Рывком бросаюсь вперёд, хватаю его за волосы. Они настолько залиты лаком, что пальцы словно цепляются за пластик. Марсель вскрикивает от боли, когда тяну пряди сильнее, заставляя прогнуться назад и снова подняться на колени.

Алекс с Гарри становятся по обе стороны, ожидая приказов. Пальцы тянутся к другу:

– Нож.

Через пару секунд холодное лезвие ложится в ладонь, кожа покрывается приятными мурашками.

– Нет! Нет! Я не виновен, не трогайте меня!

Визгливые крики начинают раздражать, а судя по выражению лица Гарри – не только меня. В следующую секунду он хватает Марселя за затылок и с размаху бьёт головой об пол. Хруст костей прокатывается по клубу, заставляя многих вздрогнуть, а из глотки Марселя вырывается новый, ещё более истеричный вопль.

Гарри опускается на колени, наклоняется к самому уху жертвы. Тот с ужасом поворачивает голову в его сторону, взгляд расширен до белков.

– Не стоило переходить нам дорогу, – шепчет друг тихо, но каждое слово отчётливо доносится, пока я отмечаю реакцию толпы. Гарри никогда не умел держать язык за зубами. – Мы жёстко наказываем тех, кто пытается дотянуться до наших девушек. Думал, ты усвоил это ещё в тот раз, но, видимо, нужно было прикончить тебя тогда.

Внутри что-то дёргается, но лицу не позволяю поменяться. Удивление приходится прятать глубже, туда, где и так живёт слишком много ненужного.

Что Гарри имеет в виду, вспоминая «тот раз»?

Марсель дёргается всем телом, открывает рот, но очередной кулак Гарри выбивает ему зуб. Кровь брызжет на одежду, тёплыми каплями ложится на руки.

Смотрю на алые пятна на ладонях и чувствую, как просыпается то, что так старательно прячется от женщин в моей жизни. Та часть, которой по-настоящему боюсь их напугать.

Человек, который проливает кровь. Человек, который мучает и разрывает противников на части. Человек, которому не остаётся ничего, кроме бушующей жажды жестокости.

Кулаки сжимаются снова, когда Марсель плюётся кровью в мою сторону и пытается что-то прохрипеть.

Пальцы смыкаются на его шее, разворачивая лицом к толпе, чтобы каждая душа в этом клубе видела происходящее.

И именно в этот момент он произносит слова, окончательно срывающие с петель последние замки контроля:

– Она пострадает, как и твоя сестра, – сиплый, почти сорванный голос дрожит, но продолжает говорить. – Ты наивен, если думаешь, что спасёшь эту бабу. Шлюхи не стоят того, чтобы из-за них отказываться от целой империи.

Опускаюсь перед ним на корточки, пододвигаясь ближе, чтобы наши лица разделяли только пару сантиметров. Говорю тихо, так, чтобы услышал только он:

– Только мне решать, чего стоит моя женщина. И для меня она стоит всего, Марсель. Всего.

Ладонь усиливает хватку на его шее, пальцы вонзаются в кожу, лишая воздуха. Булькающий хрип рвётся из его груди. Поднимаю взгляд на отца, спрашивая разрешения на последнюю черту.

Ответ приходит коротким кивком.

Ему плевать на жизнь Марселя. Важно другое – чтобы сын сейчас показал себя во всей красе, чтобы каждый запомнил: у этого человека есть безжалостный наследник, способный на всё.

Подзываю Алекса ближе одним жестом.

– Достань язык.

Друг сжимает челюсть Марселя так, что она почти трещит, и силой вытягивает язык наружу. Глаза жертвы выпучиваются, она наконец понимает, что происходит на самом деле.

Нож поднимается выше, в воздух. Несколько девушек в зале зажимают рты, от одной слышится сдавленный всхлип.

Резкий, отточенный движением лезвие рассекает плоть. Тёплая кровь фонтаном брызжет на лицо, шею, руки. Алекс отпускает его, и тело с глухим стуком падает на пол, захлёбываясь собственным кровавым хрипом.

Клуб замирает. Вокруг – тишина, из которой вырастает только одно ясное осознание: ради своих людей и своей женщины способен стать тем чудовищем, которого когда-то во мне и воспитал этот мир.

Никому не позволено произносить о моей женщине грязь и тем более ставить её жизнь под удар.

Каждого, кто осмелится это сделать, ждёт один и тот же итог.

Смерть.

Каждого.

Глава 8

Clocks – Coldplay

Я против волн опять плыву,

На коленях жду рассвет

Мы кружимся в танце, и внутри распускается тихое, почти болезненное счастье. Солёный запах морского бриза щекочет ноздри, где-то совсем рядом лениво перекатываются волны, накатывают и откатывают, будто подыгрывая нашему беззвучному танцу. Солнечные лучи касаются открытых участков кожи – тёплые, мягкие, ласковые. Берег Мичигана стал точкой отсчёта, нашим началом, и каждый раз возвращение сюда превращается в маленькое паломничество по собственным счастливым воспоминаниям.

Райан крепко удерживает за талию, пальцы будто врезаются в кожу, фиксируя в этом моменте. Смотрит прямо в глаза – так, как умеет только он, настолько открытой любовью, что внутри поднимается целый табун бабочек, гулко хлопающих крыльями где-то под рёбрами.

Руки крепче обвивают его шею, тело тянется ближе, не желая отпускать ни на шаг. Мир может рухнуть, но рядом нужен только один человек. С этим мужчиной хочется строить дом, семью, год за годом стареть, собирая морщинки и новые истории – только рядом с ним.

Райан заправляет прядь моих волос за ухо, подушечками пальцев едва касается кожи у виска, и от этого почти неощутимого прикосновения по спине пробегает дрожь. Движение лёгкое, бережное, почти призрачное, словно он боится причинить боль неосторожным движением.

– Я люблю тебя, – слова срываются сами, без подготовки, как чистая правда, которую невозможно больше держать внутри, когда он смотрит именно так. Только его отношение, его бесконечное терпение дали шанс снова вспомнить, что значит быть любимой, а не просто нужной.

Райан не отвечает. Продолжает вращать в тихом танце без музыки, где аккомпанементом служат только шорох воды и крик птиц, летающих над берегом.

Молчание режет сильнее любого слова. Раньше он никогда не оставлял признания без ответа. Неуверенность медленно тянется от груди к горлу, расползается липким холодом. Стоит заглянуть в его глаза – и внутри что-то сжимается. Тёплый лес, который так любила, вдруг превращается в выжженную рощу: пусто, голо, ни листочка.

– Почему ты молчишь? – голос предательски дрожит, паника искажает слова.

Собственные чувства становятся неразборчивой кашей. Тревога накрывает так резко, будто кто-то выключает свет внутри. Плохое предчувствие поднимается из глубины, как чёрная вода.

Мой мужчина продолжает хранить молчание, губы сомкнуты в тонкую линию, взгляд пустой, далёкий. Только глаза удерживают, не мигая, а тело двигается в том же мерном ритме, будто застряло в этом призрачном танце. Его прикосновения стремительно теряют вес, становятся невесомыми, почти ненастоящими. Тепло ладоней исчезает, кожа его рук будто перестаёт существовать. Даже грудная клетка не поднимается – нет ни вдоха, ни выдоха.

– Райан, что с тобой? Всё в порядке? – кулак с силой ударяет ему в грудь, попытка вернуть к жизни, вырвать из этого странного оцепенения… и рука проходит насквозь, не встречая сопротивления, ухватывает лишь холодную пустоту.

Нет. Нет. Нет.

Крепкие татуированные руки окончательно теряют плотность, пальцы разжимаются и исчезают, растворяясь в густом белом тумане. За ними начинает расползаться всё тело, то самое, которое по ночам заслоняло собой кошмары. Контуры расплываются, тают, как дым. Остаётся только лицо, и наконец губы приоткрываются:

– Я иллюзия, тигрёнок, – голос врезается прямо в сердце. Отвыкла от тембра, от этого мягкого, хрипловатого звучания.

Его голос начал стираться в памяти. Начала привыкать к тишине вместо него. Начала забывать.

Что это за мысли? Почему они звучат так отчётливо? Где вообще нахожусь?

В голове поднимается гул – много голосов разом, каждый тянет одеяло на себя, и сложно понять, какой из них принадлежит мне.

Перед глазами остаётся только Райан – тот, что постепенно расплывается в воздухе. Райан, который снова уходит. Который снова оставляет меня одну.

– Не уходи! Нет! Не оставляй меня, не смей! – голос срывается на отчаянный крик, рука тянется к нему, пальцы пытаются ухватить хоть что-то, но белый туман поглощает всё.

«Я иллюзия».

Резкий вдох – будто выныриваю из ледяной воды. Глаза распахиваются и упираются в белый потолок. Сердце как бешеное колотится в груди, готовое в любой момент пробить себе путь наружу. Воздух даётся тяжело, приходится судорожно ловить его, будто в комнате резко стало тесно.

Взгляд опускается вниз, на грудь, и мир вторично ударяет по сознанию. Уложенная поперёк, как маленький тёплый котёнок, спит дочь, положив голову мне на грудь.

Райан спал так после моей остановки сердца в больнице. Лежал, уткнувшись ухом в грудную клетку, слушал стук – только для того, чтобы быть уверенным, что сердцебиение не остановилось, что действительно жива и не ушла, бросив его.

Усталое тело падает обратно на подушку, затылок вминается в мягкость. Ладони дрожат, когда стираю выступивший на лице пот, пальцы скользят по влажным вискам и горячему лбу.

Эйми сонно шевелится, голова на груди слегка ёрзает, будто пытается устроиться удобнее. Моё беспокойство тревожит её сон. Через пару секунд зелёные, ещё мутные от сонливости глазки поднимаются вверх. Смотрит строго, по-детски недовольно, словно я виновата в том, что посмела шевельнуться.

– Спать, мамочка, – произносит так уверенно и властно, что с губ невольно срывается тихий смешок. Сон с Райаном и гулкая пустота после него понемногу отпускают, отступают к краю сознания.

Пальцы находят её мягкие, ещё короткие волосы, слегка взъерошивают аккуратные пряди. Эйми хмурится сильнее, миниатюрные брови сходятся к переносице, взгляд становится почти грозным.

Пренебрегая её суровым видом, поднимаю голову, смотрю на стену. Там висят часы в виде полумесяца – стрелки уже перевалили за десять утра.

Пора выбираться из постели.

– Нет, никакого сна. Время чистить зубки и завтракать, – голос звучит уже увереннее, вытягиваюсь, поднимаюсь в сидячее положение.

Обхватываю дочернюю талию, поднимаю её, пересаживаю к себе на колени. Сопротивления нет, но недовольство никуда не исчезает – губы чуть надуваются, зелёные глаза смотрят исподлобья.

Хочется больше света, больше движения, чтобы разогнать тяжёлые мысли и липкую тоску, которая в любой момент способна стащить обратно в иллюзию, где Райан рядом, где всё ещё можно сделать вид, что ничего не изменилось.

Начинаю засыпать лицо Эйми мягкими поцелуями. Лоб, макушка, круглые румяные щёчки, небольшой носик, явно доставшийся ей от меня. Как только губы добираются до шеи, резко начинаю дуть, зная, чем это закончится.

Дочка подпрыгивает на коленях, комната наполняется её звонким смехом. Озорной, светлый звук разрывает любую тьму лучше солнца.

– Не надо! – кричит сквозь смех, цепляясь маленькими ладошками в мои плечи, будто пытается удержаться.

Так сильно хочется, чтобы Эйми всегда помнила: эти плечи выдержат любую её тяжесть. Чтобы однажды, когда мир станет слишком жёстким и невыносимым, она не искала спасения в одиночестве, а приходила сюда, в эти объятия. И сделаю всё, чтобы она знала – здесь её всегда ждут.

– Тогда вставай и беги чистить зубки, – не прекращаю атаковать её поцелуями, пока она, визжа, не соскальзывает с колен и не запрыгивает на край кровати.

Эйми озорно оборачивается, показывает язык и тут же убегает, спрыгивая на пол и шумно топая в сторону ванной.

Желание рухнуть обратно на подушку и вернуться в сон, где рядом Райан, подступает почти физической слабостью. Приходится буквально заставлять себя подняться, сбросить с кровати ноги и направиться за дочерью.

По пути подхватываю халат со стула, на автомате накидываю его, затягивая пояс на талии. Раньше вокруг меня был устойчивый хаос: вещи хаотично валялись по дому, порядок считался чем-то из области фантастики. С появлением дочери пришлось учиться быть хозяйкой – не имею права показывать ей пример взрослого, который не уважает собственное пространство. Единственное, что не изменилось, – кухня. Готовить так и не научилась, и моё появление у плиты до сих пор грозит, скорее, пожаром, чем вкусным завтраком.

В ванной Эйми уже стоит на подставке и старательно чистит зубы, прикусывая щёку от усердия. Медленно подхожу ближе, в уголках губ рождается улыбка. Наклоняюсь и целую в лобик, ощущаю запах её детского шампуня, тепло маленького тела.

Для своих лет она удивительно самостоятельна. Стоит только попытаться помочь одеться или накормить – начинается буря протестов. Дочь упрямо хочет пробовать всё сама, падает, ошибается, злится, но снова возвращается к попыткам. Пришлось смириться с этим стремительным ростом. Пускай учится, даже если пока получается криво – придёт день, когда всё начнёт выходить так, как нужно.

Закончив свои водные процедуры, подхватываю Эйми на руки, прижимая к себе чуть крепче, чем это необходимо. Хочется ещё немного её тепла и запаха. За одну ночь успеваю соскучиться по собственной дочери. Даже страшно представить, что будет, когда она вырастет и однажды решит уйти из этого дома – уже не как ребёнок.

Мы одновременно вдыхаем запах еды, доносящийся с кухни, и синхронно двигаемся туда под аккомпанемент наших дружно бурчащих животов.

На кухне нас встречает Мелани, аккуратно расставляющая по столу тарелки. Мари сидит с чашкой кофе, взгляд прикован к экрану телефона, пальцы быстро бегают по экрану. Лиам помогает Мелани: что-то подаёт, что-то убирает, незаметно берёт на себя половину мелких дел.

Пока проводила утро с дочерью, удалось на мгновения забыть о том кошмаре прошлого, который подняло на поверхность письмо. Стоит только увидеть ребят за одним столом – воспоминания снова всплывают, как тёмные пятна на воде. Неясно, что делать дальше. Неясно, что ждёт впереди, и эта неизвестность морально выматывает.

Ребята останутся у нас на какое-то время. Это самый разумный и безопасный вариант. Не хочу снова оказаться в ситуации, когда очередной безумец из прошлого подбирается к моей семье, а я не готова дать отпор. Сегодня придётся заняться планом и начать разбирать загадки по кусочкам.

Как бы ни хотелось просто отречься, сделать вид, что вся эта история больше не имеет ко мне отношения, такой роскоши нет. Прошлое, от которого отворачиваешься, возвращается чаще и больнее. Чтобы моя семья была в безопасности, придётся закрыть эту главу до конца.

– Доброе утро! – звонкий голос Эйми разрезает воздух, привлекая к нам всё внимание.

Все головы поднимаются, и в нашу сторону летят улыбки – мягкие, тёплые. Все, кроме Мари. Её губы остаются ровной полоской, взгляд серьёзный, изучающий, словно она наблюдает за сценой, которую нужно проанализировать и разобрать на части.

– Доброе утро, малышка, – откликается Лиам.

Он тут же бросает всё, чем занимался, и уверенной походкой направляется к нам. Несмотря на явное недовольство, написанное у меня на лице, дочку забирает так легко, будто имеет на это полное право.

Эйми широко улыбается, вешается ему на шею и крепко обнимает, укладывая голову на плечо.

– Как спалось? – интересуется у неё этот «наглый вор чужих дочерей», и все девушки в комнате залипают на происходящее, не отрывая глаз. Особенно Мари.

Чёрные глаза буквально прикованы к Лиаму, и в крови отзывается знакомое искушение – поддеть её, ткнуть в самое больное, вызвать реакцию. Направляюсь к девушке и опускаюсь на соседний барный стул.

Но внимание отвлекает ответ дочери, и внутри поднимается волна недовольства.

– Плохо, – драматично вздыхает Эйми, отбрасывая волосы назад крошечным жестом взрослой дивы. – Мама храпела!

Маленький палец уверенно показывает в мою сторону, но сто́ит встретиться с моим строгим взглядом – тут же резко опускается вниз.

Лиам и Мелани одновременно взрываются смехом, кидают в мою сторону заговорщицкие взгляды.

– У меня есть одна вещь, которую мы наденем на лицо твоей матери, чтобы она больше не мешала тебе спать, – многозначительно подмигивает Лиам, и не ускользает от меня, как напряглась Мари.

Что, чёрт возьми, он сейчас имел в виду?

Иисусе, только не то, о чём думаю.

Но по выражению лица Мари становится ясно: именно то.

– Не наденет, – резко бросает девушка рядом, даже не отрывая кружку ото рта. В голосе – гранит. От её слов лицо Эйми заметно грустнеет.

Локтем с ощутимой силой врезаю ей в бок – хоть бы поморщилась. Ничего. Эта женщина будто из камня, ни звука, ни гримасы.

– Если я храплю, милая, сегодня будешь спать в своей постели, – проговариваю быстро, стараясь стереть тень расстройства с лица дочери.

Глаза Эйми расширяются, осознание собственной «ошибки» накрывает её с головой.

– Я шучу! – поспешно выкрикивает она, и на губах рождается улыбка от этой попытки выкрутиться.

– То есть ты солгала мне? – Лиам делает голос нарочито обиженным, и на лице дочери проступает искреннее сожаление.

Она ещё сильнее цепляется за него, пряча лицо у него на шее. В следующий момент Лиам переходит в атаку: начинает её щекотать, вынуждая поднять голову и посмотреть в глаза. Комната наполняется её громкими визгами и смехом.

– Это наказание за ложь, малышка, – произносит он строгим тоном, но видя улыбку в уголках его губ, сложно поверить в строгость. Руки не прекращают щекотать её рёбра.

У этого мужчины есть опасная склонность – всех щекотать. Сначала объектом пыток была я, теперь под прицел попала моя дочь.

Взгляд снова находит Мари, и память услужливо возвращает недавнее желание подколоть её.

– У тебя слюнки текут, – лениво замечаю, протягивая ей салфетку со стола.

Она резко отталкивает мою руку, на лице появляются одновременно отвращение и злость.

– Замолчи и убери салфетку от моего лица, – процедает сквозь зубы. Улыбка только шире расцветает на моих губах, что злит её ещё сильнее. – Я сломаю тебе руку, если не прекратишь.

– Что именно прекратить, Мари? – подначка ложится мягко, но искры в чёрных, как омут, глазах вспыхивают с новой силой.

Она хватает моё запястье, сжимая пальцы болезненной хваткой, но голос Мелани из-за спины обрывает назревающую стычку.

– Прекратите! – злой шёпот лучшей подруги в первый момент вызывает усмешку… до тех пор, пока не звучит продолжение: – На вас смотрит Эйми.

Ох чёрт. Облажалась.

Мари молча убирает руку и откидывается назад, делая вид, что всё её внимание снова поглощено экраном телефона. Поднимаю глаза на дочь – та смотрит на Мари прищуренно, внимательно, как маленькая хищница. Моя маленькая защитница.

Но показывать подобную жестокость у неё на глазах – ошибка, которую нельзя повторять. Не хочу и не позволю, чтобы дом превратился для Эйми в арену разборок. Она не будет видеть драки там, где должна чувствовать себя в безопасности.

– Присаживайтесь за стол, – мягким, но не терпящим возражений голосом обращается Мелани к Эйми и Лиаму.

Кухонное царство она взяла на себя полностью. Жить у меня и не платить за аренду ей неловко, но брать с неё деньги бессмысленно – сама не плачу ни за что, дом принадлежит моему мужчине. В итоге Мелани взвалила на себя роль хозяйки кухни, должность, которая раньше принадлежала Райану.

Пока мы устраивали локальные перепалки, она успела разложить по тарелкам блины. Стоит только увидеть это блюдо – и в груди будто что-то сжимают изнутри.

Сегодня всё вокруг договорилось напоминать о нём.

За год наших почти безоблачных отношений, после того, как я разобралась с монстрами из прошлого, между нами с Райаном образовалась странная, но очень живая связь. Мы научились чувствовать друг друга интуитивно – в эмоциональном плане связаны так сильно, что это звучит почти мистикой. Если мне плохо, его сердце начинает биться чаще, ладони покрываются потом. Если ломает его, перед глазами начинают мелькать знаки, связанные с ним, – вещи, запахи, музыка.

Сейчас нет ни единой возможности связаться с ним и проверить, всё ли в порядке. Парни не позволят. И рисковать безопасностью дочери, ломая правила, не собираюсь. Преследователя и без того хватает.

– Тебе нравится? – голос Мелани вытягивает из тяжёлых мыслей.

Эйми сидит на коленях Лиама и спокойно позволяет себе давать в рот кусочки блина с его вилки. Брови сами ползут вверх. Значит, маме она такой чести не оказывает, а симпатичному мужчине – пожалуйста?

Смешок вырывается сам собой. Встряхиваю головой, осознавая: растёт коварная девочка, которая однажды поставит не одного мужчину на колени, если захочет.

Эйми молча кивает на вопрос Мелани, продолжая одновременно жевать и моргать на Лиама густыми ресницами.

– А где Кексик? – интересуется она, когда проглатывает очередной кусок.

Лиам улыбается, явно вспоминая свою собаку. Когда-то подарила ему этого пса в надежде, что часть его излишнего внимания переключится с меня на животное и он перестанет бесконечно лезть в моё воспитание. План окончательно провалился после рождения дочери.

– Через два дня его должны привезти, – отвечает он.

Эйми радостно хлопает в ладоши, едва не роняя вилку.

– Планируете задержаться надолго? – спрашивает Мелани, и в голосе звучит настоящая радость.

После ухода Райана и расставания самой милой пары в нашей компании общие сборы стали редкостью. Дом опустел.

Мелани всегда любила, когда за столом собирались все. Мечтала о большой семье, полной смеха, запаха еды и вечных разговоров до ночи. Всё снова развалилось, но однажды придёт время, когда мы соберём все осколки назад. Мы обязаны это сделать. Большая и крепкая семья обязательно вернётся в строй. Райан обещал, а я обещала никогда не сдаваться.

– Надеюсь, нет, – сухой голос Мари раздаётся рядом, и уголок губ непроизвольно ползёт вверх.

Она так и не притронулась к еде, всё так же пьёт чёрный кофе без сахара и молчит больше, чем говорит.

– Прекрати, – огрызается на неё Лиам, забывая, что на его коленях сидит моя дочь.

Накал в воздухе начинает расти. Если прямо сейчас не перевести разговор в другое русло, эта кухня рискует превратиться в ринг.

– Спасибо, Мелани, – наклоняюсь и целую подругу в щёку, после чего поднимаюсь из-за стола, ловя взгляды ребят.

Лиам кивает в сторону Эйми, которая устроилась настолько комфортно, что сдвинуть её с места получится только серьёзным аргументом.

– Милая, – мягко зову, и дочь тут же поднимает глаза на меня. – Мелани нужна помощь. Надо всё это убрать. Поможешь ей, пока мы с дядей Лиамом будем придумывать игру для тебя?

Мелани бросает непонимающий взгляд: вчера не успела рассказать ей о письме и всём том, что за ним стоит, слишком была в шоке. Губы едва шевелятся, когда беззвучно формируют слово: «позже».

– Да, я помогу, – с готовностью отвечает Эйми, спрыгивает с колен Лиама и подбегает к девушке. – Спасибо!

Гордая улыбка сама появляется на губах, когда вижу, как дочка тянется к Мелани, обнимает за шею и благодарит поцелуем в щёку.

Мари, конечно, не даёт долго наслаждаться моментом. Поднимается, толкает меня плечом в сторону выхода, призывая идти.

Мы втроём – я, Лиам и Мари – уходим в гостиную. Повисает напряжённая тишина, наполненная невысказанными мыслями. Первым её разрезает Лиам.

– Что значит «на рассвете»? – произносит задумчиво, явно уже начав перебирать в голове варианты и выстраивать цепочки.

Это его стиль. Так работает его мозг – пока не найдёт ответ, не успокоится, а заодно не даст успокоиться никому вокруг.

Память послушно перебирает события, лица, фразы, но ничего подходящего к словам преследователя не всплывает. Никакой связи. Ничто в моей жизни не связывает с этим человеком напрямую, кроме одного: он работал с Джонатаном. Чтобы понять смысл его послания, нужно вспомнить именно его. Но этот образ спрятан слишком глубоко.

– Ребекка должна знать, – уверенно заявляет Мари, опускаясь на диван с такой грацией, словно сама здесь хозяйка.

Руки сами взлетают вверх, жестикулирую резко, взглядом швыряю в неё невидимые ножи.

– Откуда мне знать? – гнев обжигает голос, шаги становятся резкими, когда начинаю ходить по комнате взад-вперёд. – Меня ничего не связывает с этим человеком, не могу понять, кто он и чего хочет.

– Вас связывает Джонатан, – спокойно напоминает Мари.

Имя ударяет в грудь так, будто кто-то с размаху вложил кулак прямо в солнечное сплетение. Сердце делает лишний удар, потом ещё один.

За эти годы удалось отпустить его настолько, насколько вообще можно отпустить мёртвых. Но имя всё равно до сих пор болит, стоит только произнести его вслух. Джонатан оставил после себя пустоту, которую никто не сможет заполнить. Эта пустота просто существует – и с ней научилась жить. С ней научилась быть счастливой. Никто не заменит тех, кто ушёл на другой свет, и пытаться сделать это даже не собираюсь. Они продолжают жить где-то внутри, в этой самой пустоте.

Глаза закрываются, голова откидывается назад, плечи упираются в спинку дивана. Нужна хотя бы секунда тишины, чтобы успокоиться и начать думать, а не реагировать. Не могу сидеть и тут же встаю.

«Встретимся на рассвете».

Не заметила, сколько кругов уже намотала по гостиной, пока резкий толчок воспоминаний в голове не сбивает с ног почти буквально. Мир качнулся, пришлось ухватиться за спинку кресла.

Боже. Как же сразу не поняла.

Сознание не успокаивается, наоборот, толкает глубже, проваливая в прошлое семилетней давности:

«История повторилась. Адриан снова сделал это.

Он ведь обещал прекратить. Обещал бросить.

Кулак со всей силы врезается в дверцу школьного шкафчика, глухой удар отдаётся в костях. Рычание срывается с губ от бессилия и разочарования. Как он вообще мог? Как посмел унизить меня перед друзьями? Как мог не услышать мольбу в голосе и вынюхать эту чёртову дорожку прямо в спортивном зале, демонстративно игнорируя мои слова?

Слёзы катятся по щекам, разбиваются на горячей коже и падают на стремительно вздымающуюся грудь. Коридор пуст, в этом единственный плюс – можно не думать о собственном образе. Никто не увидит этих слёз, этой слабости.

Беззвучный плач разрывает внутри, не находя выхода. Не знаю, куда себя деть, не понимаю, как справиться с этим комом чувств. Адриан приносит только боль, и разум шепчет, что его нужно бросить. Но как? Как вырвать из сердца того, за чью жизнь переживаешь больше, чем за свою? А если он умрёт без меня?

Тяжёлая ладонь опускается на плечо. Вздрагиваю, но стоит вдохнуть знакомый запах – напряжение уходит.

Джонатан.

Разворачиваюсь к нему, не пытаясь спрятать заплаканное лицо. Этот человек примет любой мой вид. Его глаза опасно сверкают, в глубине кипит злость, когда он понимает, кто причина моих слёз.

Друг резко притягивает в объятия, грудь становится самым надёжным укрытием. Утыкаюсь носом в футболку, впитывая в себя его тепло, и позволяю себе наконец выдохнуть боль и разочарование.

Звонок на урок разрывает нашу крепость, вынуждая отстраняться друг от друга. Джонатан большим пальцем стирает слёзы и потёки туши с моих щёк, а в конце легко щёлкает по кончику носа.

– Встретимся на рассвете, звёздочка.

Улыбка сама появляется на губах – слишком хорошо знаю, что скрывается за этими словами. Когда Адриан окончательно перестал контролировать себя под наркотиками, бегство к Джонатану в домик на дереве стало единственным спасением. Всегда на рассвете, когда никто не мог помешать. Когда Адриан ещё спал и не успевал использовать свою любовь как оправдание и инструмент давления. Когда можно было выключить чувства и не пытаться в очередной раз спасти того, кто упорно тянет себя на дно.

Там, в тишине утреннего света, оставались только рассвет, домик на дереве и Джонатан».

Ноги подкашиваются, колени подламываются, приходится прислоняться к спинке дивана, чтобы удержаться. Это было так давно, что казалось – успела забыть, вычеркнуть этот период, запретить себе туда возвращаться. Видимо, зря.

– Ты в порядке? – голос Лиама звучит рядом, ладонь уверенно ложится на плечо, давая опору. Позволяет перенести часть тяжести на него.

– Я знаю, куда мы отправимся на рассвете, – слова выходят уже ровнее, а внутри постепенно выстраивается цель.