Читать книгу "Убит кровью, рожден смертью"

Глава 9

Dernière Danse – Indila

Последний танец

О, моё сладкое страдание

Стою перед домиком на дереве, закидываю голову так высоко, что начинает тянуть шею, и смотрю на лестницу, по которой когда-то вместе с Джонатаном поднимались вверх. На ту лестницу, что каждый раз вела нас не просто в укрытие, а в другую реальность – мягче, светлее и, как тогда казалось, безопаснее настоящей.

Ничего не изменилось. Ни одна ступенька не обломана, ни одна доска не перекошена. Домик будто законсервирован во времени – неизменным остался всё, кроме нас.

Я живу, дышу, люблю, смеюсь – по-своему счастлива.

Джонатан же получил тот конец, к которому шёл. Тот, которого так отчаянно желал.

Позади раздаётся громкий, нарочито раздражённый вздох Мари; второй, третий. Слышу, как Лиам шёпотом просит её успокоиться, но она будто специально шумит для всех. Не обращаю внимания. На её нервозность нет ни сил, ни желания реагировать.

Вернуться в место, где каждый уголок пропитан человеком, который лгал, манипулировал и в итоге разрушил всю твою жизнь, – не прогулка по пляжу. Каждый сучок этого дерева, каждая царапина на перилах – как напоминание о том, кого потеряла и кого всё ещё странным образом люблю.

До сих пор не понимаю, как сердцу удаётся держать в себе эти две несовместимые вещи: любовь и понимание, что этому человеку нужна была серьёзная терапия, а не романтическое самопожертвование. Джонатан был одержим. Больным. Опасным.

Перестала винить себя в его смерти, но тоску по тому, какими мы были, так и не отпустила – и, вероятно, уже не смогу. Наше прошлое застряло во мне занозой, с которой научилась жить, но вытащить не в силах.

Лиам устраивается рядом, тоже закидывает голову к домику. Его пальцы едва касаются моих, потом уверенно сжимают ладонь.

– Это больно, – признаюсь, не отрывая взгляда от деревянной конструкции. Голос срывается тише, чем хотелось бы.

Ответом становится более крепкая хватка. Кажется, он правда пытается забрать хоть часть боли на себя – и, к удивлению, у Лиама это получается. Чем дольше удерживает мою руку, тем легче становится дышать. В груди всё ещё жжёт, но дыхание выравнивается.

– Я рядом, – тихо говорит он. – Если не готова, мы не будем этого делать.

Закрываю глаза и медленно качаю головой.

Нет. Назад дороги нет.

Хуже уже было. Хуже пережила – переживу и это.

Сделать нужно не ради памяти о Джонатане, а ради дочери. Ради её безопасности. Нужно поскорее закончить с этим кругом ада и вернуться домой к Эйми. Сейчас за ней и Мелани присматривает парень из ФБР, прошедший обучение под крылом Мари, но это мало успокаивает. Любой чужой человек остаётся чужим.

– Спасибо, Лиам. Справлюсь, – говорю и сжимаю его ладонь в ответ, прежде чем отпустить и шагнуть к лестнице.

Пальцы медленно касаются верёвочного переплёта, и в тело будто бьёт ток. Мысль, что это – чья-то энергетика, что он где-то рядом, вспыхивает в груди иглой. Представлять не хочу, но сознание всё равно подкидывает имя: Джонатан.

Игнорируя боль и это призрачное ощущение, начинаю подниматься.

Он любил меня. Это была та самая любовь, ради которой готовы сжечь весь мир, лишь бы сохранить одного человека. Но, в отличие от сказок, подобные чувства не спасают – они убивают. Мне не нужна любовь, которая сводит с ума и ломает психику.

У дверей домика рука толкает ручку – и та поддаётся слишком легко, с хрустом. Замок сломан.

Значит, после нашей последней встречи здесь кто-то уже приходил. Джонатан относился к этому месту как к святыне – не допустил бы, чтобы хотя бы одна доска отломилась.

Догадка подтверждается, как только переступаю порог. По деревянному полу тянутся широкие грязные следы от ботинок, размазанные по доскам. На белом коврике, где Джонатан всегда спал, виднеются такие же грязные разводы.

Человек, побывавший здесь, оставил слишком много следов – возможно, где-то остались и отпечатки пальцев. По идее, этого хватило бы, чтобы выйти на него.

Слишком просто. Слишком открыто. В таких играх простых решений не бывает.

– Аккуратнее. Ничего не трогайте, пока я не сниму отпечатки и остальные улики, – позади раздаётся твёрдый голос Мари.

Оборачиваюсь, замечаю, как она уже раскрывает свой чёрный кожаный рюкзак. Внутри – набор привычных инструментов: порошки, пакеты, кисточки, контейнеры… и, как всегда, несколько предметов, больше напоминающих инструменты для пыток.

Фыркаю. Эта женщина – единственный человек, который способен засунуть в крошечную сумку дробовик.

Мари никогда не ходит налегке: в её рюкзаке есть всё на случай любого сценария – от слежки до апокалипсиса. Единственная черта, которой искренне восхищаюсь и тихо завидую: собранность и готовность ко всему. У самой такого уровня организованности нет и, кажется, уже не будет.

– Слишком легко, – шепчет Лиам, приседая возле одного из следов.

Он хмурит брови, внимательно рассматривая отпечаток ботинка, словно в нём зашифрован ответ на все наши вопросы.

– Согласна, чересчур легко, – отзывается Мари, аккуратно собирая образцы в отдельные пакетики. – Но всё равно отправлю это ребятам на экспертизу.

Оба одновременно поднимаются, сталкиваются плечами. Мари на секунду замирает от этого случайного контакта, а Лиам будто просто не замечает произошедшего, продолжая осматривать домик глазами, проверяя каждый угол.

Иногда вообще не понимаю его холодности по отношению к Мари. И не понимаю, что именно происходит между ними.

Одно ясно: Мари явно дышит к нему неровно. Слишком пристально смотрит. Слишком остро реагирует.

– В письме он написал: «встретимся на рассвете». Как думаете, появится сам? – задаю вопрос, отрываясь от своих мыслей.

В ответ – синхронные отрицательные движения головами. Оба одновременно указывают в сторону кровати.

И только сейчас замечаю то, что должна была увидеть сразу.

На тёмном пледе почти незаметно лежит чёрный ноутбук, слившийся с цветом.

Шаг делаю автоматически, уже тянусь за ноутбуком, но запястье перехватывает цепкая рука Мари.

– Осторожнее, Картер, – с упрёком произносит она, чуть сильнее сжимая моё запястье. – Это может быть взрывчатка.

Закатываю глаза.

Если бы хотел меня убить, не стал бы устраивать такой театр и тянуть с этим. Ему нужна игра. Нужна плата. Нужна реакция. Не смерть.

Лиам поднимает с пола небольшой мячик и бросает его в ноутбук. Тот ударяется, отскакивает, но ничего не происходит. Никакого взрыва, никакого дыма.

Как и ожидалось.

– Бум, – громко произношу, изображая испуг и раскидывая руки. – Это фантом. Настоящую Ребекку убило взрывчаткой в ноутбуке.

Губы Мари сжимаются, но в уголке рта мелькает едва заметная тень улыбки.

– Дура, – бурчит она, отталкивая меня плечом и подходя ближе к кровати.

Пока перебрасываемся репликами, Лиам успевает открыть ноутбук. Выражение его лица не обещает ничего хорошего – челюсти сжаты, взгляд потемнел.

Подхожу ближе, становлюсь рядом. Он чуть отодвигается, оставляя между собой и экраном место для меня и Мари.

На мониторе стоит на паузе видео.

– Включай, – прошу ровно, хотя внутри всё уже напряглось, как струна. Хочется только одного – поскорее закончить и вернуться к дочери.

Мы одновременно замираем, когда запись запускается. На экране появляется мужская фигура.

Кулаки сами сжимаются, когда вижу этого человека. На лице – чёрная маска, волосы скрыты под капюшоном. Глаза заслоняют красные линзы – такие же, какие когда-то надевала на гонке, чтобы монстры не узнали меня.

Намёк слишком явный.

Он знает о моей мести. Знает детали.

Мысль, что этот человек из организации, становится почти осязаемой.

– Ну, здравствуйте, – голос звучит искажённо, будто говорит не живой человек, а дешёвый робот из старого фильма.

Идея, что мы с этим типом знакомы, нагло встаёт в полный рост.

Он не просто так изменил голос с помощью программы – хочет, чтобы не узнали.

Руки тоже спрятаны: перчатки, длинные рукава, ни сантиметра голой кожи. Ни шанса опознать по пальцам или ногтям.

Такой набор предосторожностей продумывает только профессионал. Человек, который знает, как работает система. Человек, который работал внутри.

– Я годами думал о том, как собрать вас вместе, – продолжает он. – Вынашивал планы в своей голове, и наконец-то это свершилось.

Замолкает. Мы втроём напряжённо следим за каждым непроизвольным движением, но его тело почти не двигается. Никаких жестов, никаких мелких привычек.

– Вы трое связаны. Ваши истории настолько переплетены, что вы даже представить себе не можете, в какой котёл угодили.

Что, чёрт возьми, он несёт?

– Но я не собираюсь раскладывать все карты сразу. Всему своё время, – в конце фразы раздаётся смех. Звучит это мерзко, как в плохом хорроре, где злодей наслаждается каждой секундой чужого страха. – Единственное, что вы узнаете сейчас, – это плата. Её нужно будет исполнить в течение трёх дней. Иначе ждите последствий.

На экране снова воцаряется тишина.

Пауза длится чуть дольше, чем комфортно, будто мы действительно чтим чью-то память.

Скоро, если всё пойдёт по плану, именно его память будут чтить.

Молчание начинает откровенно раздражать Мари. Девушка резко ударяет пяткой по полу. Звук получается ещё более нервирующим, чем пауза в записи.

– Ну, говори уже, – тихо рычит она, не отрывая взгляда от экрана.

Будто он слышит её. Мужчина сразу продолжает:

– Моя плата начнётся с тебя, – взгляд меняется, смещается туда, где в комнате сидит Мари, и по спине пробегает холодок. Создаётся ощущение, будто это не запись, а видеозвонок, и он видит нас в реальном времени. Девушка рядом замирает, перестаёт стучать ногой – всё её внимание приковывает экран. – Ты должна отказаться и перестать расследовать дело по торговле детьми.

Незнакомец хлопает в ладоши три раза, легко покачиваясь на стуле, словно беззвучно смеётся. Ни звука, ни фона – только этот пустой жест, и в следующую секунду запись обрывается. Экран темнеет.

Мы втроём уставились в чёрный монитор, и никто не решается первым нарушить тишину. Только мысли продолжают метаться, поднимая вокруг новый шум.

Ничего не понимаю. Абсолютно ни-че-го.

Какая торговля детьми? Как мы связаны?

«Как?!» – кричит внутренний голос, пока снаружи сохраняется полная внешняя тишина.

Мари резко вскакивает с кровати. Поднимаю взгляд – в её глазах не просто гнев или раздражение, а чистая агония. Руки заметно дрожат.

Никогда прежде не видела её такой.

Наша работа требовала холодного расчёта и абсолютной сдержанности, и Мари всегда была воплощением этого кодекса. Сейчас же передо мной стоит человек, которого будто только что ударили по самой глубокой, тщательно спрятанной ране.

Ладони взлетают к голове, пальцы болезненно сжимают волосы. Жест до ужаса напоминает Лиама – он делает так же, когда что-то всерьёз его задевает.

– Что всё это значит? – наконец задаю вопрос вслух, разрывая вязкую, почти безумную тишину.

Мари поднимает на меня свои чёрные глаза, и в этом взгляде – такая уязвимость, что где-то внутри всё сжимается. Хочется просто подойти и обнять, спрятать её от всего этого.

Передо мной сейчас не волчица организации – не жестокая, хитрая, беспощадная хищница. Передо мной сломанный ребёнок, чью старую рану только что грубо расковыряли.

Пазл в голове щёлкает.

Картинка начинает складываться.

Приходится отводить взгляд вниз, к полу, чтобы не выдать догадку раньше времени.

Мари всегда брала только кейсы, связанные с торговлей людьми, и уже около шести лет ведёт одно конкретное дело, которое никак не может закончить. Это расследование значит для неё столько же, сколько для меня значила моя собственная месть.

Как вообще можно требовать от неё отказаться от этого ради меня? Что за игра начата против нас? Где граница между атакой и шантажом?

Ответа на вопрос не следует. Девушка разворачивается и направляется к выходу. Лиам тут же поднимается, буквально в два шага оказывается рядом и загораживает ей путь.

– Не беги, – твёрдо говорит он, и вижу, как сам сжимает кулаки до побелевших костяшек.

– Мне нужно подумать, – сквозь стиснутые зубы отвечает Мари и резко отталкивает его.

Она выше, шире в плечах, возвышается над ним, словно демонстративно доказывает своё превосходство. Лиам криво усмехается, но уступает дорогу. Мари исчезает в следующую секунду – стремительно, словно её унесло ветром.

В домике остаёмся вдвоём. Взгляды сталкиваются – оба напуганы. Оба с одинаковым ворохом вопросов и полным непониманием, что делать дальше.

Отталкиваюсь от матраса, встаю и подхожу ближе к Лиаму.

Вижу по глазам – он знает больше, чем говорит. Хочет защитить не только меня, но и чужую тайну. Но в моём мире ложь и недомолвки уже неоднократно приводили к крови.

– Скажи правду, – требую, не отводя взгляда.

Лиам качает головой.

– Это не моя правда, – отвечает спокойно, но твёрдо. – Я не имею права раскрывать её вместо неё.

Делаю шаг назад, заставляя себя вдохнуть глубже и удержать нервы в узде. Он прав. Не могу требовать того, чего сама бы не позволила сделать с собственной историей.

– Что мы тогда будем делать дальше? Что решать? – в голос неизбежно просачивается паника.

Хуже всего в этой игре – неизвестность. В неё придётся нырнуть с головой всем троим, если хотим добраться до истины. Но не окажется ли эта правда такой же жестокой, как тогда, три года назад?

Кого сломает на этот раз? Кто сорвёт маску?

– Решать будет Мари, – отвечает Лиам.

И в этой фразе вдруг становится ясно: нас уже не просто втянули в игру – нас расставили по клеткам. И первый ход принадлежит не мне.

Глава 10

Apologize – OneRepublic

Стою как твой верный раб,

Свобода – в десяти шагах…

В отражении на меня смотрит убийца. Палач. Человек без души и морали.

Не свой собственный взгляд вижу – чужую личность, которую вылепил отец. Роль, которую никогда не хотел примерять.

Хотел быть обычным.

Лицо в зеркале залито кровью, и ни единого движения внутри. Ни вины. Ни раскаяния.

Абсолютно ничего.

И именно эта пустота заставляет кровь стынуть в жилах. Страх поднимается изнутри: однажды дойду до точки невозврата, и эта сторона раскроется перед моей семьёй.

Рука, тянущаяся к крану, возвращает к реальности. В отражении позади проступает силуэт Алекса. Его глаза ничем не отличаются от моих – тот же холод и та же пустота голубых зрачков. От этого в груди вспыхивает новая волна вины.

Их привёл сюда я.

Думал, смогу устроить парней обычными рабочими, по глупости доверившись отцу. А он сделал из них убийц – специально, зная, что именно это будет разрывать меня изнутри.

– Прекрати винить себя, – твёрдо говорит Алекс и кладёт ладонь на плечо.

Это моя вина.

Я причина того, что парни не свободны.

Алекс ставит руку под струю воды, смывая кровь. Я наблюдаю за этим процессом, не решаясь умыть лицо и очистить руки. Вода не способна смыть все мои грехи. Не способна стереть то, что я сделал, следуя приказу отца и из страха, что моя семья будет убита по моей вине.

Внезапно ледяная струя бьёт по лицу – Алекс хватает за шею, наклоняет к крану, вынуждая подчиниться. Легко могу оттолкнуть друга, уйти, закрыть эту сломанную сторону под ключ. Сторону, которая до сих пор хочет быть свободной.

Но остаюсь, позволяя ему делать своё. Позволяю умыть меня. Позволяю смыть за меня кровь и свежие воспоминания.

Рядом с ним могу позволить себе то, чего не позволяю почти никому, – быть слабым. Настоящим. Зная, что он не воспользуется этим.

Глаза закрываются сами, погружаюсь в темноту под веки. Холодная вода обжигает кожу, пробегаясь по скулам и подбородку. Руки Алекса грубые, твёрдые, но в этих жестах есть странная осторожность, когда он смывает кровь с моего лица. Когда хватка на шее ослабевает и кран перекрывается, распахиваю глаза и сталкиваюсь с реальностью.

Отражение меняется.

Часть тьмы отступает, пропуская внутрь живой блеск. В зеркале больше не чудовище с пустыми глазами – человек. До тех пор, пока кожа снова не покроется чужой кровью.

– В следующий раз заставлю тебя мыть мою задницу, – фыркает Алекс и отталкивает от раковины, бросая в лицо полотенце.

Тихий смешок вырывается из груди. Полотенце ловлю на автомате, вытираю капли со щёк и подбородка, ухмыляюсь другу, отбрасывая на секунду только что пережитую тьму.

Дверь распахивается, и в проёме появляется голова Гарри. Он всё ещё в крови, как после художественного забоя, и с его лица ухмылка не сходит. До конца не уверен, маска ли это или настоящее удовольствие от произошедшего.

– Кто сказал «задница»? – возбуждённо спрашивает, сверкая глазами.

Ещё один смешок вырывается наружу. Они идиоты – мои идиоты. Без этих двоих давно бы сдох. Без них жизнь уже была бы оборвана где-то на полпути. Парни дали свет там, где была только тьма, дали семью, опору, цель и силы добиваться свободы.

Алекс хватает Гарри за руку, тянет к умывальнику и включает воду, направляя струю прямо ему в лицо.

– Пора умыться, ребёнок.

Гарри пытается отбиваться, но хватка Алекса всегда была сильнее. Ухмыляюсь и присоединяюсь, помогая удержать упрямого клоуна на месте.

– Вы портите мой образ! – надрывается он, перекрываемый шумом воды. Дёргается так, будто действительно сейчас умрёт от умывания. Удар под рёбра заставляет его согнуться сильнее. – Придурки!

Это последнее, что успевает выкрикнуть, прежде чем вода окончательно заглушает бессмысленные обвинения.

Когда Алекс наконец отпускает его, Гарри с притворным гневом оборачивается ко мне. В следующую секунду кулак летит в мою сторону. Увернуться не успеваю – удар приходится точно в губу, голова отбрасывается вбок. На вкус сразу выступает тёплая, металлическая кровь. Уголки губ поднимаются сами. Наконец-то ему удалось достать меня.

Гарри хлопает в ладоши, довольно шалея от собственной «победы».

– Это тебе за все те разы, когда ты лупил меня и не получал сдачи. Мне осточертело быть благосклонным.

Наши с Алексом смешки сливаются, отражаясь от кафеля.

Гарри никогда не признает поражение и не смирится с тем фактом, что слабее нас в чисто физическом плане.

Облизываю губу ещё раз, стирая кровь, и на секунду наслаждаюсь терпким, горьким вкусом. Слишком сильно напоминает Ребекку.

Сбитый пульс мигом срывается ещё выше, член болезненно откликается, и тут же выталкиваю из головы все греховные мысли. Если парни заметят то, что творится под тканью брюк, этот позор уже не отмою.

– Если это утешает твоё раздутое эго, продолжай так думать, – бросаю Гарри.

В ответ он только расплывается в ухмылке.

Мысль на секунду перескакивает к идее разукрасить ему лицо так, чтобы пару дней стыдно было на людей смотреть и ни одна девушка не повелась на его фирменное «обаятельное» выражение.

Голос Алекса отрезает фантазии.

– Нам пора возвращаться к твоему отцу, – тон меняется, и воздух в комнате холодеет.

Каждый вжимается в себя от этих слов. При одном его упоминании внутри всё сжимается. Не знаю, успел ли Марсель рассказать хоть часть правды, догадался ли отец. Не знаю, что ждёт в кабинете. И меньше всего хочется тащить парней, но это его обязательное условие. Осмелиться ослушаться права нет.

– Ты прав, – выдыхаю и открываю дверь.

У входа толпятся наши люди. Возвращаются к празднику, будто только что никто не истекал кровью у них на глазах. На танцполе плавятся тела, клуб гудит.

На сцене – девушки, сжатые изнутри, но без права выбора. Им приходится терпеть самовольные касания тех, кто платит им зарплату. В другой части зала наши люди напиваются до беспамятства, совершенно не заботясь о том, что в любую минуту может случиться нападение.

Это результат правления моего отца.

Отсутствие дисциплины, самоконтроля и мозгов. Одни греховные желания и слабости. Отец управляет людьми только тогда, когда ему это нужно. Всё остальное его мало интересует – даже тот факт, что эти люди не выполняют свою работу. Главное – чтобы выполняли приказы, когда ему взбредёт в голову.

Толпа на танцполе напрягается, когда прохожу мимо, направляясь к лестнице. Взгляды цепляются, как крюки. Смотрят на меня, как на чудовище. Как на хищника, который в любую секунду может вцепиться в горло и разорвать.

И они, в принципе, правы. Сделаю это, если понадобится ради моих целей.

В остальных случаях их взгляды вызывают только желание отмыться. Отмыться от личности, впившейся в меня когтями.

Мы с Ребеккой похожи.

Из нас сделали монстров, не спрашивая, чего хотим. Заставили принять роли, которые разъедают изнутри. Права голоса нам не дали, но у нас осталось будущее. То самое, которое я ей обещал.

Преодолеваем лестницу и сопровождающий шёпот за спиной. Втроем добираемся до кабинета отца.

Кулак поднимается к двери и трижды стучит. В ответ – тишина. Отец, как всегда, играет, заставляя нервничать и ждать.

Гнусный манипулятор. Все его игры знаю наизусть.

Наконец спустя минуту за дверью раздаётся знакомый голос, велящий войти. Стиснув зубы и загоняя зверя поглубже, открываю дверь и встречаюсь с ним взглядом.

Отец развалился в кресле. Ноги забросил крест-накрест прямо на стол, голубые глаза пронзают, словно рентген.

Не выражая на лице ничего лишнего, прохожу вперёд, закрывая собой парней. Намёк остаётся не замеченным: они занимают места по обе стороны, как передовая линия.

– Присаживайтесь, – кивает на свободные стулья.

Небольшая пауза – и всё-таки опускаю себя в кресло, как велено. Ноты в его голосе цепляют нутро тревогой. Внимательно отслеживаю каждое движение, каждую морщину на лице – ни одной опасной эмоции снаружи.

– Мы сделали всё, как вы велели, господин, – сообщает Гарри с лёгким сарказмом, за что сразу получает от меня пинок в голень.

Сейчас точно не момент для его шуточек.

– Сделал мой сын. Вы – всего-навсего пешки, – ухмылка очерчивает губы, взгляд скользит к моему лицу. – Я ведь прав, сынок?

От этого «сынок» подступает тошнота.

Я ему не сын.

Общие гены не делают нас родными. Он уничтожил мою прошлую жизнь. Я уничтожу его будущее.

Должен согласиться. Должен добить парней ради их же безопасности. Должен сыграть по его правилам.

Но внутри всё поднимается в протест. Эти двое не пешки. Они – семья.

– Нет, отец, – слова срываются резко, и всех, включая меня, накрывает волной удивления. Возникает острое желание ударить себя лбом о стол, но уже поздно. – Эти парни – мои люди. И только мне решать, кем они будут являться.

Брови отца ползут вверх. Он задумчиво оглядывает меня с ног до головы, будто пытается заглянуть прямо в мозг.

– Похвально, – медленно произносит. – Мне не будет стыдно отдать тебе свою империю, когда придёт моё время.

Каждое слово отдаётся сухим звоном в ушах. В его голосе слышу насмешку, скользящую под тоном.

Мне будет стыдно стать правителем кровавой империи, построенной на лжи и невинных смертях.

«И только от меня зависит, когда придёт твоё время, отец».

Эта мысль остаётся внутри. Смакую её, словно запретный алкоголь. Вижу перед глазами картину, как его эпоха заканчивается по моей воле, и внутри разгорается тихий, опасный огонь.

– Для меня это честь, – наклоняю голову, пряча глаза. Не должен увидеть ложь в словах и желание расплаты.

Отец тихо усмехается. От этого звука мышцы под кожей напрягаются до боли. Кулаки сжимаются так, что побелели костяшки.

Ещё не время. Не сейчас, Райан.

– Не ожидал, что один из самых верных мне людей окажется предателем, – лениво бросает он, меняя тему.

Взгляд поднимается выше, ловит его глаза, пытаясь выцепить хоть намёк на подозрение. Пусто. Ни одной тени догадки о том, что именно мы провернули с Марселем.

– Он был верен, но все замечали его проблему, – спокойно вступает Алекс, перетягивая внимание на себя, чувствуя, насколько я на грани. – Марсель был зависим, и это свело его с ума. В последние минуты жизни он признался, что не помнил тот день, будучи под сильным воздействием.

Рука отца подтягивается к подбородку. Он сжимает его пальцами, в упор сканируя нас жёсткими голубыми глазами.

– Если он признался, почему вы не дали ему помилование? – вопрос-западня, тонкая попытка ткнуть в чувство вины.

Не позволю.

– Зачем? – перехватываю инициативу, и взгляд отца тут же возвращается ко мне. – Чтобы каждый начал думать, что может воровать у нас, а потом прикрываться тем, что был под кайфом? Милосердие в нашей работе недопустимо, отец. Это слабость.

На секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на гордость. Искра гаснет так же быстро, как и появилась.

– Сегодня вы приятно удивляете, – произносит он с широкой, многообещающей улыбкой, от которой по спине пробегает знакомый холодок.

Знаю все его улыбки. Эта означает только одно: неприятности. Очередное задание, новая кровь, новая боль.

– Приятно слышать, господин, – продолжает провоцировать Гарри, не чувствуя, как в кабинете растёт напряжение.

Если этот клоун не научится вовремя заткнуться, однажды придётся вырвать ему язык.

– Вам будет ещё приятнее услышать остальную часть моего решения, – голос отца звучит почти добродушно.

Мы застываем, не давая себе даже дёрнуться.

Значит, задумал что-то ещё. Новый ход, новое поле.

Планировал завтра отправить парней в Чикаго – подальше от него. Но, похоже, жизнь только что сожгла этот план прямо у меня в руках.

– Парни завтра возвращаются в Чикаго, – его улыбка становится шире, если это вообще возможно. Золотой зуб блестит, как дешёвый трофей.

– Они вернутся не одни.

Сердце делает резкий скачок и переходит на бешеный ритм.

Что это значит?

Неужели что-то узнал? Это проверка?

Сталкиваюсь взглядом с ребятами. В их глазах то же непонимание и тот же лёгкий страх.

Мы все думаем об одном человеке. Мы все боимся за неё. Каждый из нас готов на любые жертвы ради этой девушки – как когда-то она была готова ради нас. Ребекка всегда шла первой под удар, если речь шла о нашей безопасности. Теперь все трое готовы сражаться и умереть ради её.

– Кого ты собираешься отправить с ними? – задаю вопрос, делая вид, что не улавливаю сути.

Отец пронзает меня взглядом, не убирая дурацкой улыбки.

– Тебя.

После этих слов сердце вновь ускоряется, переходя на орбитальные обороты. Гул собственного пульса оглушает.

Возможность быть рядом с ней делает внутри всё живым, болезненно ярким.

Но где подвох? Где ловушка?

Перспектива привести его влияние туда, где Ребекка чувствует себя в безопасности, – пугает до судороги. Дом, который она построила после всего, пережитого, – последнее место, куда хочу привезти чужую угрозу.

Готов сделать всё, но от этой идеи отказываюсь внутренне сразу.

Не смогу держаться от неё подальше, если окажусь настолько близко. Сойду с ума.

– Почему вы приняли это решение? – голос остаётся ровным, но внутри достигает кульминации то, что в груди всегда связано с её именем.

Любовь к этой женщине живёт в каждом атоме. Эти частицы сейчас будто сходят с ума, ударяются о кости и требуют свою. Внутри просыпается искра надежды: смогу увидеть её со стороны. Просто находиться рядом, поймать взгляд океана, один раз случайно задеть плечом, вдохнуть тот запах, который не забывается. Любить каждую линию её сильного тела и каждую трещину в душе, которую она прячет.

И всё это разорвёт меня, когда придётся снова уходить. Оставлять её одну.

– В Чикаго давно не было кровавых боёв, – лениво поясняет отец. – Тебе нужно будет развлечь и показать достойное шоу для инвестора в наше дело. Если победишь, он купит у нас самую крупную поставку.

Намёка на неё в его тоне нет. Только бизнес. Только кровь и деньги.

– Когда я должен уехать и вернуться?

Упираться не стану. Не могу.

Чёрт, насколько же слабым становлюсь, как только в эту игру вмешивается она.

Мысль о том, что отец ничего не подозревает, а у меня появится шанс увидеть Ребекку, дарит ту самую иллюзию свободы, от которой не в силах отказаться.

Даже если это будет всего один взгляд издалека.

– Через два дня уезжаете, – голос звучит окончательно. Мы втроём качаем головами, принимая условия. – В Чикаго даю тебе пять дней. За это время успей устроить бой, подготовиться и вернуться.

Пять дней Рая.

Пять дней дышать с ней одним воздухом.

Пять дней, когда смогу видеть свою любовь живой.

– Хорошо, отец. Я принесу тебе победу, – произношу вслух.

Он довольно улыбается и жестом показывает, что можем покинуть кабинет.

В груди взрывается одна-единственная мысль:

Чёрт возьми, я еду в Чикаго.

Еду к Ребекке.