Читать книгу "Сапер. Панцирная пехота"

Глава 5

Днепр я услышал раньше, чем увидел.

Мы стояли в лесу в четырёх километрах от воды, и всю первую ночь оттуда шёл звук – ровный, глухой, идущий отовсюду сразу. Не отдельные разрывы, а фон. Будто впереди работал большой завод, и делал это круглосуточно и никогда не останавливался.

Я лежал под машиной, на плащ-палатке, и слушал этот фон часа два, покамест не заснул.

Потому что это была река.

Точнее, это было то, что делалось на реке и над ней.

Увидел я его двадцать восьмого сентября, на рекогносцировке.

Гурьянов взял с собой пятерых: двух ротных, Луконина, Ткаченко и меня. Меня – я до сих пор не знаю почему, ибо формально мне там делать было нечего.

Шли пешком, лесом, потом кустарником, потом ползли.

Последние двести метров ползли по-настоящему, в полный прижим, потому что левый берег тут был голый как ладонь и просматривался с той стороны насквозь.

Вышли на обрыв и легли.

И я увидел.

Я вырос на реке – в той жизни. Не на такой, конечно, но я знал, что такое река шириной в полкилометра. Я через такие переправлялся на пароме и один раз переплывал на спор, и мне тогда было девятнадцать, и я думал, что это подвиг.

Тут было другое.

Дело было не в ширине, хотя ширины хватало: по прикидке метров семьсот, а с разливом и старицей и того больше.

Дело было в берегах.

Наш берег – левый – лежал ровный, низкий, песчаный, голый. Кусты редкие, до воды двести метров чистого песка, и по этому песку в бинокль было видно всё до последней консервной банки.

Их берег – правый – стоял.

Он поднимался прямо из воды глинистой стеной, метров на сорок, и был весь изрезан оврагами, и по всей его высоте я, приглядевшись, начал различать линии.

Не траншеи даже. Просто линии, чуть темнее глины, идущие горизонтально.

Я смотрел в бинокль минуты три, и через три минуты у меня стало нехорошо в животе.

– Ну как оно тебе? – окликнул Гурьянов рядом.

– Пусто, товарищ майор, – доложил я.

– Что «пусто»?

– Там ничего не видно, – пояснил я. Ни одного человека, ни одного ствола, ни одной точки.

– И что это значит?

Я опустил бинокль.

– И это самое поганое, – подытожил я.

Гурьянов повернул голову.

– Поясни, чего ты там углядел.

Я показал.

– Товарищ майор, поглядите на срез. Вот тут, тут и вот тут. Видите, глина другого цвета? Полосами, горизонтально.

– Вижу полосы.

– Это отвал. Они грунт из траншей выбрасывали не наружу, а за бруствер, внутрь, и часть шла по склону вниз. Полосы старые, поросли травой – значит, копали не вчера и не в августе.

– Что дальше?

– А теперь посчитайте, сколько таких полос.

Гурьянов долго смотрел.

– Много их, – уронил он.

– Три яруса, товарищ майор, – доложил я. – Считая от воды. Верхний – по гребню. Средний – примерно на середине склона. Нижний – почти у самого уреза, там, где кусты.

Я убрал бинокль.

– Они там с весны сидят.

Луконин, лежавший слева, приподнялся на локтях.

– Ковалёв, ты по цвету глины считаешь? – не поверил он.

– По цвету и считаю.

– А если это просто оползень? – усомнился он.

– Оползень идёт языком, сверху вниз, и расширяется книзу. А эти полосы горизонтальные и одинаковой ширины. Оползень так не ходит.

Он поглядел на меня, потом на берег.

– Ага, вон оно как, – обронил он и лёг обратно.

– Ковалёв, – окликнул Гурьянов. – Ещё что?

– Мины, товарищ майор, – доложил я. – Только не там, где вы думаете.

– А где?

Я приподнялся и повёл биноклем вдоль правого берега.

– Склон сорок метров, глина, крутизна градусов сорок пять. Мины на нём не держатся – их дождём смывает за месяц. И лезть по нему всё равно никто не станет, там без верёвки не пройдёшь.

– Так, допустим.

– А вот тут, – я показал, – и вот тут, и вон там правее, где овраг выходит к воде, – там есть места, где можно выйти из воды и подняться. Три или четыре на всю полосу.

– И что из этого?

– И вот там будет всё.

Гурьянов молчал.

– Товарищ майор, – вклинился капитан Севрюк, командир второй роты. – Так их же артиллерия обработает, – вставил он.

– Обработает, – не стал спорить я.

И замолчал.

Потому что вспомнил скат под деревней, и жёлтую сурепку, и наши воронки, в которых лежало то, что положили туда зимой.

Наша артиллерия. Своими руками. Установила немецкое минное поле.

– Ты чего замолчал? – Гурьянов глядел на меня.

– Ничего, товарищ майор. Потом доложу.

– Не «потом». Сейчас.

Я поглядел на правый берег.

– Товарищ майор, ежели там сидит тот, о ком я думаю, – то артиллерия ему не помешает, а поможет.

– Как это?

– В июле, под Орлом, я снимал скат. Там основное лежало в наших собственных воронках. Немцы положили заряды заранее, глубоко, под теми складками, куда наша подготовка ляжет обязательно. Артиллерия отработала, сняла метр грунта и вывела их на боевую глубину.

Луконин повернул голову.

– Врёшь ты всё.

– Не вру, – отрезал я. – Я их оттуда вынимал. Восемь мешков.

Он смотрел на меня секунд пять.

– Товарищ майор, – обронил он потом. – Я это доложить могу?

– Кому доложить?

– Своему комбату. У нас первый батальон в первом эшелоне идёт.

Гурьянов помолчал.

– Доложи, – распорядился он. – Только не как байку, а как есть: со слов старшего сержанта Ковалёва, который это лично снимал. Пусть проверяют.

– Товарищ майор, разрешите ещё.

– Валяй, спрашивай.

– Я бы хотел на воду сходить. Ночью.

Гурьянов повернулся ко мне.

– Это тебе зачем?

– Пощупать берег у уреза. Не наш – тот.

– Ковалёв, ты соображаешь, что просишь? До того берега семьсот метров.

– Соображаю. Я с разведкой.

– С какой разведкой? Разведка туда ходила позавчера и не дошла.

– А почему не дошла?

– Потому что их на воде накрыли, – ответил комбат. – Четверо, лодка, вышли в час ночи. Их взяли осветительной и накрыли миномётом на середине. Двое доплыли обратно.

Он поглядел на реку.

– Так что берег мы пощупаем первого октября. Все сразу.

Обратно шли молча.

Первым не выдержал Севрюк.

– Товарищ майор, а что ж мы, вслепую пойдём?

– Вслепую и пойдём.

– Дык это ж…

– Севрюк, – Гурьянов остановился. – Ты хочешь, чтоб я тебе сказал, что всё будет по науке?

Капитан молчал.

– По науке было бы так, – произнес комбат. – Сперва разведка, трое суток. Потом артиллерийская подготовка по вскрытым точкам. Потом дымы. Потом переправа передового отряда, потом закрепление, потом основные силы.

Он двинулся дальше.

– А по факту у нас двадцать две лодки на батальон, разведка не прошла, и приказ – в ночь на второе.

– А почему в ночь на второе?

– А потому, что немец сюда каждый день подтягивает по эшелону, – обронил Гурьянов. – И через неделю тут будет вдвое больше того, что мы вчера в бинокль не увидели.

Он шёл, не оборачиваясь.

– Так что мы, Севрюк, не глупее их. Мы просто спешим не от глупости, а от арифметики.

Уже в лесу, у машин, Гурьянов остановился.

– Ковалёв, задержись.

– Слушаю, товарищ майор.

– Пять дней я тебе обещал ещё в Карачеве. Не вышло.

– Понимаю, товарищ майор, – принял я.

– Ни черта ты не понимаешь, – он поглядел на часы. – Бригада получила боевую задачу вчера в двадцать три. Первый батальон – во втором эшелоне переправы, в ночь на второе октября.

Он помолчал.

– У тебя двое суток, – отрезал он.

А до этого были ещё двое суток на левом берегу, и про них тоже надо сказать, потому что там я увидел то, чего в первой книге моей жизни не было вовсе.

Я увидел, как готовят переправу.

Днём на берегу не было никого. Совсем – ни человека, ни повозки, ни следа. Днём левый берег лежал пустой и мёртвый, потому что всё, что на нём показывалось, накрывали с той стороны в течение четырёх минут.

А ночью он оживал.

Ночью из леса выползало то, что днём стояло под сетками: понтоны на «студебекерах», лодки на подводах, катушки с тросом, штабеля досок. Всё это ползло к воде без огней, и на всём протяжении от опушки до уреза стояли люди, которые шёпотом передавали по цепочке одно и то же слово, чтоб задний знал, где передний.

Я стоял в этой цепочке две ночи.

Не по своей воле – Ляшко послал, потому что рабочих рук не хватало, а я числился при штабе и делать мне было нечего.

Первую ночь мы носили доски.

Вторую конопатили лодки – обыкновенные рыбачьи лодки, свезённые со всех окрестных деревень, рассохшиеся за два года без хозяев. Их конопатили паклей и заливали смолой, и работали в яме, накрытой брезентом, чтоб не было видно огня.

Смолу грели в ведре, и в яме стоял такой чад, что через час у всех текло из глаз.

– Слышь, – окликнул меня сосед, немолодой боец из хозяйственной команды. – А ты не из сапёров ли будешь?

– Из сапёров. Послали вот, рабочих рук не хватает.

– А-а, – он мазнул паклей по щели. – Ну, тут всех послали. Тут у нас и связисты, и артиллеристы, и повар один. Лодок-то полтораста надо, а мы за неделю сорок сделали.

– А сколько всего есть?

– Дык сколько по деревням нашли. Восемьдесят три, – он выпрямился и потёр поясницу. – А надо полтораста, а лучше двести.

– И где возьмут?

– А нигде, – обронил он. – Плоты вязать будут. Из бочек и из дверей.

Я перестал мазать.

– Из дверей?

– Из дверей, из ворот, из плетней, – боец поглядел на меня. – Ты, сынок, не морщься. Оно, знаешь, плавает. Я в сорок первом на Соже так переправлялся, на воротах. Двое суток потом уши закладывало, а живой.

Он снова взялся за паклю.

– Ты вот чего лучше запомни, покамест не поздно, – предупредил он. – Как на воду сядешь – гляди не на тот берег, а в лодку.

– А почему в лодку?

– А потому, что на тот берег глядеть – с ума сойдёшь. Он же не приближается. Ты гребёшь, гребёшь, а он всё такой же, – он затянул щель. – А в лодке дело есть: вычерпывать. Оно, знаешь, помогает.

***

Работал я эти двое суток так, как не работал даже на хуторе.

Людей мне дали.

Дал их не Гурьянов – дал Ткаченко, по своей воле, объявив взводу, что после занятий, у кого есть силы, идут строить.

Пришло девятнадцать человек из двадцати шести.

Двадцатым пришёл Луконин, и я до сих пор не знаю, откуда он прознал, потому что строить мы начали в одиннадцатом часу вечера и никому не объявляли.

Он появился на второй час, вечером, с топором на плече, встал рядом и обронил:

– Куда таскать? – окликнул он.

– Луконин, тебе-то это зачем? Ты из другого батальона.

– Затем, что ты меня достал, – буркнул он и поплевал на ладони. – Я третью ночь не сплю, всё думаю про твоё «нечестно будет там».

– Я это тебе не говорил, – возразил я.

– Ты Гурьянову говорил, а он мне пересказал. Куда, спрашиваю?

***

Строили из подручного.

Кругляк валили тут же, в лесу, – сосняк был жидковатый, зато прямой. Дёрн резали лопатами, квадратами в аршин. Глину носили от старого карьера в двухстах метрах, носили на плащ-палатках по четверо, потому что мне нужен был склон, а склона поблизости не было.

К концу первых суток у нас стоял отрезок обрыва.

Восемь метров по фронту, четыре с половиной в высоту, с глиняной осыпью и с вырубленной наверху траншеей.

Не копия. Никакой копии сделать было нельзя – мы не знали, что там.

Кусок. Один кусок берега, любой.

И вот это «любой» я объяснял людям три раза и судя по тому что я видел, получалось у меня это не особо хорошо.

Человек устроен так, что хочет знать, что он строит. Когда он кладёт стену, ему надо понимать, чей это дом. А тут выходило, что мы двое суток таскаем глину, чтобы сделать нечто, ни на что конкретное не похожее, – и это раздражало сильнее самой работы.

– Товарищ старший сержант, – не выдержал на второй час Кузьмин, самый языкастый в отделении. – А может, всё-таки поточнее? Ну вот хоть по фотографии.

– Нет фотографии.

– Дык у лётчиков есть.

– У лётчиков есть снимок с трёх километров. На нём видно, что берег высокий. Больше ничего.

Кузьмин помолчал.

– Дык это ж мы наугад строим.

– Наугад и строим, – не стал спорить я.

– И чего толку?

– А толк тот, что настоящий берег тоже будет наугад, – ответил я, и кажется он меня понял, потому как больше ничего не сказал и снова взялся за работу.

***

Люди работали молча и к вечеру первых суток озверели.

Носить глину на плащ-палатке – это, я вам скажу, работа отдельная. Она тяжёлая, она мажется, она лезет во всё, и главное – её надо очень много, потому что глина, которую натаскали за час, оседает за ночь на треть.

– Ковалёв, – не выдержал на исходе первых суток Гладышев. – А зачем нам глина? Мы бы из брёвен сложили, оно и быстрее, и стоять будет.

– Из брёвен не годится, – отрезал я.

– А почему не годится?

– Потому что по бревну лезть можно. А по глине нельзя.

Он подумал.

– Дык там же тоже глина, – выговорил он наконец.

– Вот именно, – подтвердил я.

Гладышев поглядел на наш недостроенный обрыв.

– А-а, вон оно что, – произнес он и пошёл за следующей плащ-палаткой, и больше про брёвна не заикался.

***

Строили мы на опушке, за поворотом просеки, где нас не было видно ни с дороги, ни сверху.

Место я выбирал полдня и выбрал не самое удобное, а такое, где склон карьера уже шёл под нужным углом, – оставалось только нарастить и обмазать.

Работа делилась на три.

Одни валили и подтаскивали кругляк – на нём держался весь костяк, и его вкапывали в грунт с наклоном.

Вторые носили глину.

Третьи резали дёрн и укладывали его поверх глины сверху, по гребню, чтоб не осыпалось.

Дёрн резал Гладышев, и резал так, что я минут пять стоял и смотрел.

Он подрезал квадрат лопатой с трёх сторон, поддевал, отгибал и подрезал снизу – одним движением, не глядя, и квадраты у него выходили одинаковые, как кирпичи.

– Гладышев, ты где так научился?

– Дык на кладбище, – обронил он, не разгибаясь.

– Где?

– На кладбище. У нас в деревне я могилы копал, с тринадцати лет. У нас за это платили.

Он поддел очередной квадрат.

– Ты, товарищ старший сержант, не думай, это работа как работа. Оно, знаешь, лучше, чем в колхозе: три рубля и обед.

К вечеру двадцать восьмого костяк стоял.

К утру двадцать девятого его обмазали.

А к обеду двадцать девятого пошёл дождь – первый настоящий осенний дождь, мелкий и обложной, – и наша глина поплыла.

Люди стояли и глядели, как двое суток работы медленно сползают вниз.

– Ковалёв, – обронил Ткаченко. – Ну и чего теперь?

Я поглядел на текущий обрыв.

И вдруг засмеялся.

Смеялся я секунд десять, и на меня глядели с явным беспокойством, потому что смеяться тут было решительно не над чем.

– Товарищ старший сержант, вы это… вы чего?

– Ткаченко, а там первого октября что будет?

Он поглядел на небо.

– Дык то же самое, поди.

– Вот именно, – обронил я. – Так что ничего мы не переделываем. Пусть течёт.

Первый заход мы сделали к вечеру двадцать девятого.

Я к тому времени вырубил в осыпи ступеньку – узкую, кривую, на высоте полутора метров.

– Заход первый, – объявил я. – Четвёрка Ткаченко. Пошли.

Прошли за пятьдесят одну секунду.

Хорошо прошли. Ткаченко первым, подсадил второго, второй наверху принял третьего, всё по порядку, всё как отрабатывали.

Покамест они отдыхали, я эту ступеньку засыпал и вырубил другую – на полметра левее и выше.

– Заход второй, – объявил я.

– Дык мы ж только… – начал кто-то и осёкся, потому что увидел.

– Пошли, не рассуждай.

Прошли за минуту двадцать восемь.

Ткаченко дошёл до осыпи, полез туда, где была ступенька, не нашёл, стал искать глазами, нашёл новую, полез к ней – и потерял на этом тридцать семь секунд.

– Заход третий, – распорядился я, покамест они переводили дух.

Ступенек в этот раз не было вообще.

Прошли за две минуты десять – вчетверо хуже первого раза, на ровном месте, без единого выстрела и без единого немца.

К четвёртому заходу они меня ненавидели.

Я это видел по лицам и по тому, как они перестали переговариваться. Луконин сидел на бревне в стороне и молчал.

Четвёртый заход я сделал подлым.

Ступенька была – та же самая, на прежнем месте. Но осыпь под ней я с ночи подрезал так, что она держала ровно до первого нажима.

Ткаченко полез, ступенька ушла из-под ноги, и он съехал вниз на спине.

Не ушибся. Обиделся.

– Товарищ старший сержант, – не выдержал он, поднимаясь и отряхиваясь. – А так-то за что?

– За то, что там так будет, – отрезал я.

– Да не будет там так! – вскинулся он. – Там берег, а не это!

– Ткаченко, погоди спорить.

– Чего годить-то?

– Ты по глиняной осыпи лазал?

Он замолчал.

– Никогда не лазал, – произнес я. – И никто из вас не лазал. И ни один человек в этой бригаде не знает, как она себя ведёт, когда на неё встанешь мокрым сапогом ночью первого октября.

Он поглядел на обрыв.

– А вы знаете?

– И я не знаю, – признал я. – Я поэтому её и подрезал.

***

Между четвёртым и пятым заходом я сделал одну вещь, о которой стоит рассказать отдельно.

Я построил их и объявил новое правило.

– С этого часа на обрыве работает голос. Кто первым увидел что-нибудь не то – кричит одно слово. Не объясняет, не рассказывает – одно слово.

– Какое такое слово? – не понял Гладышев.

– Какое подойдёт. Увидел бревно – «бревно». Осыпь поехала – «осыпь». Верёвка не держит – «верёвка».

– Дык а если я не знаю, как оно называется?

– Тогда кричи «стой».

Ткаченко почесал за ухом.

– Товарищ старший сержант, а немец не услышит?

– Услышит, само собой.

Взвод замолчал.

– Услышит, – повторил я. – И это, Ткаченко, вопрос правильный, я его сам себе три ночи задавал.

– И чего надумали?

– Надумал вот что. Ежели ты крикнул одно слово – тебя услышат и, может, положат очередь на голос. А ежели ты промолчал – второй номер полезет туда же, куда ты, и вы ляжете оба.

Я оглядел их.

– Одно слово стоит одной очереди. Молчание стоит двоих.

Никто не возразил.

А через месяц, на правом берегу, это правило вошло в бригаду целиком – не приказом, а само, потому что его переняли соседи, а от соседей другие.

Только тогда его уже называли не по-моему.

Его называли «кричать по-луконински», потому что Луконин со своими начал его применять раньше нас и делал это громче.

Я потом об этом не жалел ни минуты.

***

Пятый заход был на следующее утро.

Я к тому времени сделал так: ступеньку оставил, осыпь укрепил, а сверху, в траншее, положил поперёк бревно – так, чтоб вылезающему оно попало под руку и чтоб непонятно было, за что хвататься.

Ткаченко полез первым.

Дошёл до осыпи, встал на ступеньку, поднялся к траншее – и вот тут случилось то, ради чего всё и затевалось.

Он увидел бревно.

И не остановился.

Он не стал разбираться, откуда оно и надёжно ли. Он крикнул одно слово – «бревно!» – и, не хватаясь за него, перевалился через край плечом, лёжа, распределив вес.

А второй номер, услышав это слово, уже полез иначе.

Пятьдесят восемь секунд.

Я стоял внизу с секундомером, и у меня, честно говоря, стояло в горле.

– Стоп, – скомандовал я. – Все сюда.

Они собрались. Мокрые, злые, в глине по локоть.

– Ткаченко, ко мне.

– Слушаю вас.

– Кто тебе велел крикнуть «бревно»?

Он подумал.

– Никто не велел. И не отрабатывали мы такого.

– Тогда откуда взял?

Ткаченко пожал плечами.

– Дык оно там лежало, – обронил он. – Надо ж было сказать.

Я обвёл их взглядом.

– Вот, – выговорил я. – Вот это и есть то, чему мы учимся.

– Чему? – не понял Гладышев. – Что вы ступеньки прячете?

– Тому, что делать, когда нет ступеньки, – пояснил я. – И тому, что кричать, когда лежит бревно.

Я поднял секундомер.

– Первый заход – пятьдесят одна, – объявил я. – Пятый – пятьдесят восемь. Разница семь секунд. А во второй раз, когда я убрал ступеньку, было минута двадцать восемь.

Я сделал небольшую паузу.

– Тридцать секунд вы себе вернули за сутки. Ни один из вас не стал сильнее, быстрее и моложе. Вы просто перестали удивляться.

Луконин, стоявший в стороне, оттолкнулся от бревна и подошёл.

– Ковалёв, погоди.

– Чего тебе?

– А если там будет такое, чего мы вообще не придумали?

– Будет, – не стал спорить я. – Обязательно будет. Я тебе даже больше скажу: то, что я тут делаю, – это ерунда против того, что там будет.

– И что тогда?

– Тогда ты к этому моменту сорок раз попадал в то, чего не придумал. И у тебя на это уже есть привычка.

Луконин поглядел на глиняный обрыв, потом на людей, потом на меня.

– Я своих приведу, – пообещал он. – Завтра.

– Луконин, у тебя батальон другой, – напомнил я.

– А я у Гурьянова спрошу, а Гурьянов у моего комбата, – он закинул топор на плечо. – И вот ещё что, минёр.

– Чего ещё?

– Ты бревно на место не клади, – потребовал он.

– В смысле?

– В смысле не клади там, где мои будут ждать, – ответил Луконин. – Ты его перевесь. И осыпь подрежь. И ступеньку убери.

Он поглядел на меня.

– Мои – не твои. Они у тебя тут не были и ничего не знают. Ты с ними по-настоящему.

Тридцатого пришёл Луконин со своими.

Привёл двенадцать человек – половину роты, и они пришли не как гости, а как на работу: с лопатами и с полным недоверием на лицах.

Я сделал так, как он велел.

Ступеньку убрал совсем. Бревно перевесил на другой конец траншеи. Осыпь подрезал в двух местах, причём в одном подрезал так, что она держала, а в другом так, что не держала.

И ничего им не сказал.

Первая четвёрка прошла за две минуты сорок.

Вторая – за две пятьдесят, потому что второй номер съехал на спине и утащил за собой третьего.

Третья – за три с лишним, и на третьей у них порвался ремень нагрудника, и человек полез без него, и вот тут Луконин остановил всё.

– Стоп работать.

Все встали.

Он подошёл к обрыву, поглядел на осыпь, потрогал её носком сапога и повернулся к своим.

– Значит, так. Кто мне скажет, отчего Гурин съехал?

Молчание.

– Ковалёв, скажи ты.

– Он на неё встал всей ступнёй, – обронил я. – А надо было носком и сразу переносить вес.

– А почему поехал?

– Потому что она держит нажим, но не держит опору. Она держит полсекунды.

Луконин повернулся к своим.

– Слыхали, чего он говорит?

– Дык откуда ж нам знать, – не выдержал кто-то. – Мы ж по ней первый раз.

– Вот, – обронил Луконин. – Вот и я первый раз. И там тоже будет первый раз.

Он поглядел на обрыв.

– И у нас на это будет одна попытка.

***

К вечеру тридцатого его люди прошли за минуту пятьдесят.

А ночью, когда мои легли, Луконин остался и сидел у обрыва часа полтора.

Я вышел и сел рядом.

Мы молчали минут десять.

– Ковалёв, скажи мне одну вещь.

– Говори, слушаю.

– А ты когда-нибудь по-настоящему в атаку ходил?

Я подумал.

И решил ответить правду.

– Не ходил ни разу.

– Совсем ни разу?

– Ни разу. Я на поле работал.

Луконин повернул голову.

– И тебе не страшно, что ты нас учишь?

– Страшно, Луконин.

– И правильно, – произнес он. – Мне бы на твоём месте тоже было страшно.

Он помолчал.

– Я тебе вот чего скажу, а ты запомни, потому что второй раз повторять не буду. Ты учишь правильно, но ты учишь до атаки. А в атаке будет другое.

– Что другое?

– Люди, – обронил Луконин. – Ты их натаскал по осыпи. А там будет мокрый человек, у которого только что на глазах утонула лодка с одиннадцатью, и он полезет по твоей осыпи, и он ничего не будет помнить.

– И что тогда?

– А тогда, – он поднялся. – Тогда его надо звать по имени. Не «второй номер», а по имени. Оно, знаешь, включает.

***

Гурьянов пришёл в ночь на первое октября.

Пришёл один, без ординарца, встал у нашего глиняного обрыва и минут двадцать смотрел, как двадцать человек в темноте лезут на четыре с половиной метра рыхлой глины, срываются и лезут снова.

Потом подозвал.

– Сколько заходов сделали?

– Двадцать девять, товарищ майор, – доложил я.

– Лучшее сорок четыре, худшее две минуты десять. Двадцать третий заход, я перед ним ночью подрезал верх, и он у них обвалился вместе с первым номером.

Гурьянов помолчал.

– Кто-нибудь пострадал? – уточнил он.

– Двое, – доложил я. – Ушибы. Один рассёк бровь о корень.

– Много это, – уронил он.

– Товарищ майор, за двадцать девять заходов – двое ушибленных. На объекте это будет один заход.

Он поглядел на меня.

– Я не в укор, – уточнил он. – Я к тому, что мало.

Он повернулся и пошёл к траншее наверху. Постоял там, посветил фонариком вниз, на осыпь. Спустился обратно тем же путём, что и все, и я заметил, что он спустился правильно, боком, тормозя каблуком.

– Ковалёв, погоди.

– Слушаю, товарищ майор.

– Комбриг про твою глину знает.

– Откуда знает?

– От меня. Я вчера докладывал по другому вопросу и упомянул.

Он застегнул планшет.

– Он велел строить такую же в каждом батальоне бригады. Приказ будет завтра.

Я стоял.

– Товарищ майор, спасибо, – выговорил я.

– Не благодари, – Гурьянов поглядел в сторону реки, откуда всю ночь, не переставая, шёл ровный глухой фон. – Строить будет некому.

– А почему некому?

– Потому что приказ переменили в двадцать один ноль-ноль. Мы идём не во втором эшелоне.

Он поглядел на меня.

– В первом.

Я стоял и молчал.

Внизу, под глиняным обрывом, кто-то опять сорвался и с руганью поехал по осыпи.

– Товарищ майор, – выговорил я. – А сколько у нас средств?

– На батальон – двадцать две лодки и четыре плота.

Я стал считать.

Батальон – это, по укомплектованности, человек четыреста с небольшим. Двадцать две лодки по восемь человек – сто семьдесят шесть. Четыре плота – ещё сотня, если грузить как положено, и полторы, если как выйдет.

– Товарищ майор, это половина.

– Это половина, – подтвердил Гурьянов. – Вторая половина пойдёт вторым рейсом, если будет чем.

– А если не будет?

– Тогда первая половина будет держать плацдарм до вечера.

Он застегнул планшет.

– Ковалёв, я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты её никому.

– Слушаю вас.

– Я твою глину вижу третий день, – сказал комбат. – И я вижу, что она работает.

Он поглядел вниз, на обрыв.

– И я третий день думаю про то, что мы её начали строить двадцать восьмого. А могли бы двадцатого августа, когда бригаду сформировали.

Он помолчал.

– Восемь дней разницы. И ты меня, Ковалёв, не утешай – я сам считать умею.