Читать книгу "Сапер. Панцирная пехота"

Глава 8

Луконин нашёлся на четвёртые сутки.

Он не приплыл и не пришёл – его принесли.

Точнее, он пришёл сам, но последние восемьсот метров вдоль берега его вели под руки двое, и вели так, как ведут человека, который ещё держится на ногах исключительно из упрямства.

Я его сперва не узнал.

За четверо суток он оброс щетиной, лицо у него стало серое и опало, а левая рука была примотана к туловищу поверх гимнастёрки грязным полотенцем.

– Ковалёв, ты, что ли.

Он остановился в трёх шагах и оглядел меня с ног до головы – медленно, как в первый день на полосе.

– Ты, значит, тут, – произнес он.

– Тут, – подтвердил я. – А ты откуда взялся?

– Снизу? – он мотнул головой вдоль берега. – Нас на полторы версты снесло, мы там и вышли.

Его усадили на ящик у самой воды.

Он сел и минуты полторы молчал, глядя на реку, и я не торопил, потому что понимал: он не отдыхает, он собирается.

– Сколько вас вышло? – не выдержал наконец Ткаченко.

– Из роты? – Луконин пошевелил здоровым плечом. – Из роты девятнадцать.

– Из скольких было? – уточнил он.

– Из восьмидесяти четырёх, – ответил Луконин отсутствующим голосом.

Никто ничего не сказал.

Ткаченко отвернулся и стал ковырять носком сапога глину.

– Мель, – выговорил Луконин, глядя на воду. – Посередине мель, полста метров в поперечнике. Её ни на одной карте нет, потому что она песчаная и её каждый год сносит.

Он потянулся здоровой рукой к фляжке, и Гладышев успел раньше – открутил крышку и подал.

– Мы на неё сели все разом, – продолжал Луконин, отпив. – Четыре лодки в ряд. И встали. И покамест сталкивались, по нам клали с двух точек.

– Долго стояли-то? – не выдержал Гладышев.

– Не знаю. Мне потом сказали, минут семь.

Он вернул фляжку.

– Семь минут, Ковалёв. Из восьмидесяти четырёх девятнадцать. Это, ежели считать, по человеку в четыре секунды.

Я сел на песок рядом с ящиком.

– Ты сам-то как? – спросил я.

– Ключица, – он поморщился. – И плечо разворотило. Меня Гурин вытащил, я плыл на нём, как на бревне.

– А Гурин где?

– Гурин там остался, – ответил Луконин. – Он меня до берега довёл и обратно пошёл, за вторым.

Он замолчал.

И молчал долго, минуты две, и никто его не трогал.

– Ты про мель наверх доложил? – не выдержал я наконец.

– Кому докладывать-то? – огрызнулся он. – У нас связи третьи сутки нет.

– Тут есть, – возразил я. – Ночью провод протянули.

Луконин повернул ко мне голову.

И я увидел, как в его сером опавшем лице что-то включилось – впервые за весь разговор.

– Где связь? – потребовал он.

– В траншее наверху, у Севрюка, – доложил я.

Он попробовал встать.

– Луконин, ты сидеть можешь еле-еле, – напомнил я.

– Ковалёв, – он поглядел на меня снизу вверх, и голос у него сел. – Там завтра вторая волна пойдёт. Триста человек. И они пойдут по той же воде.

Я поднялся.

– Ткаченко, бери двоих и веди его наверх по сапёрному подъёму. Осторожно, у него ключица.

– Есть, сделаю.

– И скажешь Севрюку: доложить в бригаду немедленно, вне очереди. Мель на середине, песчаная, полста метров, на картах нет, привязка – от устья оврага двести метров вниз по течению.

Луконин уставился на меня.

– Ты откуда привязку взял? – не понял он.

– Ты сам сказал. Полторы версты снесло от места высадки, а высаживались вы у оврага.

Он покрутил головой.

– Считаешь, – уронил он.

– Считаю помаленьку.

– Ну считай, – заключил Луконин и позволил себя вести.

***

Мель на схему нанесли в ту же ночь.

Вторая волна на следующие сутки прошла западнее её на двести метров, и потерь на воде у них было втрое меньше, чем у нас.

Про это потом написали в донесении.

Про то, что мель нашёл раненый сержант из первого батальона, которого вынесло на полторы версты вниз, – не написали.

Так оно обычно и бывает.

Луконина отправили на левый берег той же ночью, с порожним понтоном.

Я его провожал.

Он сидел на носу, привалившись к борту здоровым плечом, и глядел на воду, и понтон стоял у берега минут двадцать, покамест грузили ещё троих раненых.

– Ковалёв.

– Слушаю.

– Ты глину свою тут строить будешь?

Я не сразу понял, о чём он.

– Какую глину?

– Обрыв, – он мотнул головой в сторону склона. – Ты в Карачеве строил, и вон чего вышло. Тут построишь?

– Тут не из чего. Тут вся глина уже настоящая.

Луконин помолчал.

– Тогда людей учи на настоящей, – обронил он. – Покамест стоим.

– Луконин, тут стреляют.

– Тут завсегда стреляют, – он поморщился и переменил положение. – Ты, минёр, вот чего не понимай неправильно. Я тебе не советую, я тебя прошу.

Он поглядел на меня.

– У меня из роты девятнадцать человек. Их сейчас растащат по подразделениям, потому что роты как таковой нету. И они пойдут к чужим командирам, которые про твои номера и про счёт вслух слыхом не слыхали.

– И что ты хочешь?

– Чтоб ты их за неделю прогнал по своему порядку. Всех девятнадцать.

Понтон качнуло – занесли последнего раненого.

– Прогоню, – пообещал я.

– Ты не «прогоню», ты запиши, – потребовал Луконин. – У тебя тетрадка есть, вот и запиши: девятнадцать человек. Ты, я гляжу, чего записал, то и делаешь.

Я достал тетрадь и записал при нём, при свете чужой коптилки.

Он проследил, как я пишу, и только тогда откинулся к борту.

– Вот теперь ладно.

***

Понтон отвалил от берега в третьем часу.

Я стоял и глядел ему вслед, покамест он не пропал в темноте, и думал о том, что этот человек за месяц не сказал мне ни одного доброго слова и что при этом он единственный, кто ходил на мои занятия каждый день.

Из девятнадцати я потом прогнал семнадцать.

Двоих не успел: их забрали в стрелковую дивизию восьмого числа, до того, как я собрал группу.

***

Пятого октября плацдарм стал похож на что-то «наше».

За трое суток на него переправили две стрелковые роты, батарею сорокапяток на плотах, шесть станковых пулемётов и полевую кухню, отчего впервые за неделю появился горячий приварок.

Появились и потери другого рода.

Немцы, которые первые двое суток нас будто не замечали, на третьи опомнились и начали работать по плацдарму методично – не атаками, а огнём: миномёты с закрытых, гаубицы из глубины, дважды в день авиация.

Копали мы теперь круглосуточно.

Копали в глине, и глина держала плохо: стенки плыли, приходилось крепить плетнём, а лозу возить с левого берега, потому что на плацдарме её не было.

Занятия я начал шестого, на рассвете, и место выбрал такое, что Севрюк, когда узнал, полчаса не мог решить, отменять или нет.

Я взял под них тот самый склон, по которому мы поднялись.

Не весь – нижние восемь метров, у самой воды, там, где обрыв уходил за выступ и не просматривался с немецкой стороны. Кусок был неудобный, зато свой: та самая глина, те самые песчаные прослойки, та самая осыпь, которая держит нажим и не держит опору.

Первую группу привёл Ткаченко – семерых из луконинской роты.

Они пришли злые.

Люди, четверо суток просидевшие на плацдарме под миномётами и потерявшие три четверти роты, шли на занятия примерно с тем чувством, с каким идут к зубному.

– Товарищ старший сержант, – не выдержал один из них, здоровый, с забинтованной кистью. – А это обязательно?

– Нет.

Он опешил.

– Как это нет?

– Так. Приказа на это нету, я его не выпрашивал, – я показал на склон. – Кто не хочет – пусть идёт спать, я никому не доложу.

Они переглянулись.

– А чего тогда собрали?

– Затем, что вас через неделю раскидают по чужим взводам. И там будет свой командир, и он про эту глину знать не будет.

Здоровый поглядел на склон.

– Дык мы по ней уже лазали, – обронил он. – Третьего числа.

– Ты лазал?

– Не я. Наши лазали, у оврага.

– И как оно?

Он помолчал.

– Плохо, – выговорил он наконец. – Мы там четверых потеряли. Двое сорвались, двоих сверху сняли, покамест они висели.

– Вот с этого и начнём, – обронил я. – Почему сорвались?

– Дык глина.

– Глина у всех одинаковая. Отчего один срывается, а другой нет?

Он не ответил.

И вот тут я в первый раз применил то, чему меня учил Панкратов на карьере в июле, – только наоборот.

Панкратов не объяснял. Он давал человеку сделать неправильный вывод и молчал.

– Иди, – велел я здоровому. – Восемь метров вверх. Работай как умеешь.

Он полез.

Прошёл три метра и поехал – ровно так, как я и ждал: почувствовал, что нога уходит, и сел на пятки.

Съехал он метра на полтора, ободрал ладони и обозлился окончательно.

– Ну и чего? – окликнул он снизу.

– Ничего. Теперь скажи, чего ты сделал, когда почувствовал, что едешь.

Он подумал.

– Дык ничего не сделал. Оно само.

– Ты сел.

– Ну сел.

– А почему сел?

– Дык чтоб ниже быть! – он развёл руками. – Оно ж понятно: ниже – устойчивей.

– Ниже – устойчивей на твёрдом, – ответил я. – А на глине пятка режет мокрый слой и уходит. Ты сел и сам себя спустил.

Он поглядел на свои ладони.

– И чего надо было?

– Встать на носки и не двигаться три секунды. Она держит три секунды, за это время можно перенести вес.

– А ежели не удержит?

– Тогда съедешь, – не стал я обманывать. – Только съедешь на полметра, а не на полтора.

Он полез второй раз.

Проехал, встал на носки, замер – и удержался.

И вот тут вся семёрка перестала быть злой.

Дальше пошло легче.

За шесть дней через этот кусок склона прошли семнадцать человек луконинской роты, потом двадцать из нашего батальона, потом стали приходить чужие – из стрелковой дивизии, потому что им тоже надо было ходить вверх-вниз по этому берегу с ящиками.

К десятому числу я перестал считать.

Занятия шли по два часа на рассвете, покамест немецкая авиация не летала, и никакого приказа на них так и не было.

Севрюк про них знал и молчал.

А один раз пришёл и просидел на камне у воды всё занятие, не вмешиваясь, и ушёл, ничего не сказав.

***

Шестого числа меня вызвал Гурьянов.

Он переправился накануне ночью и разместился в немецком блиндаже среднего яруса – там, где до нас сидел наблюдатель.

Блиндаж был хороший: накат в три слоя, сухо, и на стене осталась приколотая кнопкой открытка с видом какого-то города с башней.

Гурьянов её не снял.

– Ковалёв, садись, – приказа он.

Я сел на снарядный ящик.

Комбат был чисто выбрит, что после четырёх суток на плацдарме выглядело почти вызывающе, и от него пахло мылом.

– Ты бумагу писал? – начал он.

– Писал, товарищ майор. Лейтенанту из разведотдела, в ночь на третье.

– Я её читал, – сообщил он.

Он выложил на ящик стопку листов.

Моих – я узнал почерк и кривые строчки.

– Двенадцать страниц, – обронил Гурьянов. – Про склон, про верёвку, про колья, про то, сколько чего надо на батальон. Я вчера показал комбригу.

– И что комбриг?

– И комбриг спросил, кто такой Ковалёв.

Он побарабанил пальцами по стопке.

– А я ему ответил, что Ковалёв у меня отстранён от командования взводом с шестнадцатого сентября.

Я молчал.

– Он спросил за что, – продолжал комбат.

– И что вы сказали?

– Правду сказал, – не стал смягчать Гурьянов. – Что человек полез проверять вход на восьмидесятой секунде и что у меня из-за этого один двухсотый.

Он помолчал.

– И знаешь, что мне комбриг ответил?

– Не знаю.

– Он спросил: а тот вход был минирован?

Я поднял голову.

– Не был, товарищ майор, – доложил я. – Там пустой ящик лежал.

– Вот и я так ответил, – обронил Гурьянов. – А он мне на это: значит, у вас, майор, боец проверил там, где никто не проверял, и не нашёл ничего. И вы его за это сняли.

Он откинулся к стенке блиндажа.

– Я ему стал объяснять про счёт. Про то, что на объекте счёт общий и что он его сорвал.

– И что комбриг?

– А комбриг сказал, что я прав, – Гурьянов невесело усмехнулся. – И что он бы снял тоже. И что теперь надо решить, чего с тобой делать дальше, потому что человек, который написал вот это, – он постучал по стопке. – У него в бригаде один.

Он выпрямился.

– Приказом по бригаде с седьмого октября создаётся при штабе бригады группа по изучению опыта инженерного обеспечения.

– Чего создаётся? – не понял я.

– Группа, – повторил он. – Три человека: старший лейтенант из разведотдела, писарь и ты.

Я сидел и соображал.

– Товарищ майор, а чем эта группа занимается?

– Тем же, чем ты последний месяц занимаешься, – ответил комбат. – Ходишь, глядишь, считаешь, пишешь бумаги. Только теперь по всей бригаде, а не по одному взводу.

Он придвинул мне стопку.

– И вот тебе первое, что я тебе скажу как твой бывший комбат, покамест ты ещё мой.

– Слушаю вас.

– Не соглашайся сразу.

Я поглядел на него.

– Почему, товарищ майор?

Гурьянов встал и прошёлся по блиндажу – три шага туда, три обратно.

– Потому что через месяц ты будешь ходить по батальонам с блокнотом, – выговорил он. – И для всех ты будешь штабной. Который приезжает, глядит и уезжает. И тебе будут врать.

– Мне и сейчас врут.

– Тебе сейчас не врут, – не принял он возражения. – Тебе сейчас говорят как есть, потому что ты лазал с ними по глине и они это видели.

Он остановился.

– А через месяц ты будешь чужой. И тогда все твои бумаги будут писаться по чужим словам, а не по своим глазам.

Я подумал.

– Товарищ майор, а что вы предлагаете?

– Просись, чтоб тебя оставили на довольствии в батальоне.

– Это как?

– А так. Числишься при штабе бригады, а живёшь и кормишься у меня, – Гурьянов сел обратно. – И на объекты ходишь не как проверяющий, а как человек, который сам полезет.

Он поглядел на меня.

– Разница, Ковалёв, в одну строчку в приказе. А по существу – во всём.

Я потом много раз вспоминал этот разговор.

Потому что в нём Гурьянов, сам того не заметив, объяснил мне вещь, которую я в первой жизни знал по своей работе и совершенно забыл.

Человек, который проверяет, и человек, который делает, – это разные люди. И как только ты перестал делать, тебе перестают говорить правду. Не из вредности, а потому что ты уже с другой стороны стола.

Я это записал в тетрадь в тот же вечер.

Пятнадцатым пунктом, там, где шло «чего делать нельзя»:

«15. Нельзя проверять то, чего ты сам не делаешь. Тебе станут врать, и врать будут вежливо, а ты не заметишь».

Седьмого октября на плацдарм приехал человек из инженерного управления фронта.

Не приехал – приплыл, ночью, на понтоне, вместе с досками и катушками провода.

Его фамилия была Астахов, он был подполковник, ему было под пятьдесят, и он был первым человеком за два месяца, который выслушал меня и не удивился.

Он нашёл меня сам.

Пришёл в траншею среднего яруса, где мы в тот час крепили плетнём осыпающуюся стенку, спросил, кто Ковалёв, и сел на бруствер, не глядя, чистое там место или нет.

– Работайте, работайте, – велел он, увидев, что я поднимаюсь. – Я погляжу.

Он просидел на бруствере минут сорок.

Смотрел, как мы крепим стенку, как режем лозу, как двое таскают глину, и один раз спросил, почему мы вбиваем колья с наклоном.

– Чтоб при осадке они не выходили, товарищ подполковник. Прямой кол глина выдавливает за неделю.

– За неделю, – повторил он и что-то отметил в блокноте. – А наклонный?

– Наклонный держит месяца полтора. Дальше не проверял, мы тут четвёртые сутки.

Астахов усмехнулся.

– Полтора месяца вы откуда взяли, ежели четвёртые сутки?

Вот тут я на секунду замер.

Потому что взял я это из первой жизни – из опыта установки анкеров в грунт, который к сорок третьему году не имел ни малейшего отношения.

– Прикинул, товарищ подполковник, – выговорил я. – По тому, как оседает.

Он поглядел на меня поверх блокнота.

И ничего не спросил.

Он вообще, я потом заметил, задавал вопросы только про дело и никогда про человека, – и это, наверное, единственная причина, по которой наш с ним разговор состоялся.

– Ковалёв, – произнес он часа через полтора, когда мы кончили стенку и сели передохнуть. – Я прочёл вашу записку про склон.

Я промолчал.

– И записку про указания по производству работ, июльскую. Тоже вашу.

Я повернулся к нему.

– Товарищ подполковник, там нет моей фамилии.

– Там нет, – согласился Астахов. – А в сопроводительном письме есть. Капитан Северцев из тринадцатой армии писал сопроводительное от руки и фамилию указал.

Он захлопнул блокнот.

– Он, между прочим, в сентябре получил майора.

Я сидел на бруствере немецкой траншеи, над Днепром, на четвёртые сутки после переправы, и почему-то самым сильным чувством в тот момент была радость за Северцева.

Совершенно неуместная, тихая и очень тёплая.

– Он жив?

– Жив и здоров, – подтвердил подполковник. – Служит там же. Мне про вас, собственно, он и написал, когда узнал, что я еду на этот участок.

Он поглядел на реку.

– Ковалёв, я вам сейчас задам один вопрос, а вы отвечайте не спеша.

– Слушаю, товарищ подполковник.

– Вот вы за лето написали две бумаги, и обе оказались дельные. Скажите мне: почему их писать больше некому?

Я подумал.

Долго – минуты три, и Астахов не торопил.

– Потому что тот, кто может написать, не имеет времени, – выговорил я наконец. – А у кого есть время, тот не был на объекте.

– Что ещё?

– И потому, что писать нечем и некогда. У нас в батальоне бумага – это дефицит, товарищ подполковник. Мне в июне первые двадцать листов подарил капитан Северцев из своего запаса. До этого я чертил на обёртке от концентрата.

Астахов молчал.

– И ещё, – прибавил я. – Ежели человек напишет, как оно было на самом деле, – у него будут неприятности. Потому что «как было на самом деле» почти всегда означает, что кто-то работал неправильно.

– Например, у кого?

– Например, у командира батальона, – обронил я. – Или сам пишущий.

Подполковник повернулся ко мне.

– Вы про себя?

– Про себя, товарищ подполковник. Я в июле написал, что человек погиб по моей вине, потому что я прошёл полосу вчетверо быстрее нормы.

– И что вам за это было?

– Ничего мне за это не было.

– Вот именно, – заключил Астахов. – И это, Ковалёв, хуже всего.

Он поднялся и отряхнул шинель.

– Значит, так. Я тут пробуду четверо суток и уеду. За эти четверо суток вы мне соберёте всё, что у вас есть.

– Что именно, товарищ подполковник?

– Всё, – повторил он. – Записки, тетрадь, черновики, цифры. Хоть на обёртке от концентрата.

Он застегнул шинель.

– И вот ещё что. Я вас не хвалить приехал.

– Я понимаю.

– Не понимаешь, – покачал он головой. – Я приехал потому, что за сентябрь по трём фронтам при форсировании рек инженерные части потеряли столько людей, что цифру мне запретили называть вслух.

Он поглядел на меня.

– И половина этих потерь – не от огня. Половина – от того, что люди не умели того, чему их никто не учил.

Он пошёл по траншее и обернулся:

– Так что собирайте. Мне нужна не ваша храбрость, Ковалёв. Мне нужны ваши семь уступов и наклонные колья.

Собирал я двое суток.

Собирать оказалось нечего.

То есть в голове было много, а на бумаге – почти ничего: тетрадь с двадцатью пятью пунктами «чего делать нельзя», двенадцать страниц про склон и обрывки записей на всём, что подворачивалось под руку.

И я сел писать заново.

Писал в блиндаже, при коптилке из снарядной гильзы, по ночам, потому что днём работал со всеми.

Ткаченко приносил мне кипяток и сидел рядом.

– Товарищ старший сержант, а можно вопрос?

– Спрашивай.

– Вы вот пишете, а сами через месяц уедете.

Я поднял голову.

– С чего ты взял, что уеду?

– Дык весь батальон говорит, – пожал плечами Ткаченко. – Говорят, вас в штаб бригады забирают.

– Забирают, верно.

– Ну вот.

Он помолчал, глядя на коптилку.

– И чего нам с этого?

Вопрос был правильный, и я на него в тот момент ответить не смог.

Потому что от моих двенадцати страниц конкретному Ткаченко, конкретному Гладышеву и конкретному Кузьмину не было ровным счётом ничего.

Бумага работает медленно. Она уходит наверх, где её читают, потом её переписывают казённым языком, потом печатают, потом рассылают, и через три месяца она возвращается вниз – уже без фамилий и без половины смысла.

А люди гибнут сейчас.

– Ткаченко, скажи мне вот что.

– Слушаю.

– Ты когда взвод принял, я тебе про счёт вслух говорил. Помнишь?

– Помню. Мы его ведём.

– А чего ещё ведёте?

Он стал загибать пальцы.

– Узел ваш вяжем. Номера по порядку, и кто кого сменяет. Кричим одно слово, ежели чего не то.

– На обрыве кто первым лезет?

– Кто ловчее. У нас Кузьмин лезет, он лёгкий.

– А кто решил, что Кузьмин?

Ткаченко подумал.

– Дык мы решили. Промеж себя.

– Вот, – обронил я. – Вот это и есть ответ на твой вопрос.

Он не понял, и я объяснил.

Бумага уйдёт наверх и вернётся через три месяца. А то, что взвод решил промеж себя, работает завтра утром.

И моя работа теперь не в том, чтоб написать бумагу, а в том, чтоб в каждом взводе бригады люди начали решать промеж себя.

– Дык это ж как? – не понял Ткаченко. – Мы ж не станем всей бригаде объяснять.

– Не станем, – согласился я. – А ты станешь.

Он уставился на меня.

– Это я-то стану?

– Ты, Ткаченко. Ты и Кузьмин, и Гладышев. Вы через месяц пойдёте в другие взводы командирами отделений, потому что в бригаде некомплект и вас растащат по подразделениям.

Он открыл рот.

– Дык я не хочу в другой взвод!

– А тебя не спросят.

Я отложил карандаш.

– Вот и подумай, чего ты туда принесёшь, кроме автомата.

***

Астахов уехал одиннадцатого октября.

Я отдал ему всё: восемнадцать страниц, тетрадь и отдельно – список из девяти вопросов, которые за месяц накопились у меня и на которые я не знал ответа.

Он пролистал список последним и на нём остановился.

– Это что?

– Вопросы, товарищ подполковник. То, чего я не понимаю.

– Например какой?

– Например, четвёртый, – я показал. – «Почему при подъёме по глине человек садится на пятки, хотя это гарантированно приводит к срыву? Инстинкт или ошибка обучения?»

Астахов прочитал и поглядел на меня.

– Ковалёв, вы понимаете, что это не вопрос сапёра?

– А чей?

– Это вопрос человека, который придумывает, как учить, – обронил он. – Сапёр спрашивает «как сделать». А вы спрашиваете «почему у людей не выходит».

Он сложил мои листы в планшет.

– Я вам на четвёртый отвечу, кстати. Это не инстинкт. Это оттого, что всех учат окапываться, а окапываются сидя.

Я замер.

Потому что это было очевидно и потому что я до этого не додумался.

– Товарищ подполковник…

– Записывайте, записывайте, – усмехнулся он. – Мне не жалко.

Он застегнул планшет и подал руку.

– Ковалёв, я вас с собой не заберу, – обронил он. – Хотя мог бы, и вы бы поехали.

– Почему не заберёте?

– Потому что вы там за полгода станете штабным, – Астахов поглядел на меня очень внимательно. – А через полгода мне нужен будет человек, который лазал по Днепру, а не человек, который про это читал.

Он пошёл к берегу и обернулся:

– Через полгода я за вами приеду. Или пришлю бумагу. Вы, главное, до весны доживите.

Я стоял на берегу и глядел, как понтон уходит на левую сторону.

Двенадцатого октября плацдарм расширили.

Наша бригада к тому времени потеряла на нём четыреста тридцать одного человека из тысячи четырёхсот, и это по документам считалось умеренными потерями.

Меня перевели в штаб бригады семнадцатого, оставив, как и советовал Гурьянов, на довольствии в первом батальоне.

А восемнадцатого я получил письмо.

Не от Нюры и не от Северцева.

Конверт был штабной, серый, с треугольным штемпелем, и на нём стоял обратный адрес полевой почты, который я не знал.

Внутри лежал один листок, исписанный незнакомой рукой.

«Товарищ старший сержант Ковалёв.

Пишет Вам сержант Гурьев Иван Иванович, бывший командир второго отделения первого взвода 235 осб, ныне старшина того же батальона.

Сообщаю, что список зданий по городу Орлу, который Вы мне сдали 2 сентября, я по нему хожу второй месяц, как Вы велели.

Сообщаю, что за октябрь месяц по этому списку проверено вторично 29 зданий. Обнаружено и снято 4 штуки, из них 3 с часовым механизмом.

Одно здание – школа по улице, которую я Вам не назову, – было проверено 14 августа и признано чистым. Мы там нашли в стене под окном второго этажа заряд с механизмом. Механизм работал.

В школе с 1 октября располагается госпиталь на 120 коек.

Больше писать не о чем. Люди все живы, старшина Панкратов кланяется.

Гурьев».

Я прочитал это письмо трижды.

Потом сложил, убрал в карман гимнастёрки и вышел из блиндажа.

Была середина октября, над Днепром стоял туман, на левом берегу работали моторы, и где-то ниже по течению глухо били.

Хальм в апреле поставил в стене орловской школы заряд с часовым механизмом.

В августе школу проверили и признали чистой.

В октябре в неё въехал госпиталь на сто двадцать коек.

А Гурьев Иван Иванович, сержант, которого я в июне за глаза считал ограниченным человеком, ходил по моему списку второй месяц, потому что я его об этом попросил.

Я достал тетрадь и открыл с того конца, где шло про Хальма.

И записал четырнадцатую строчку:

«Он проиграл в Орле.

Не мне. Списку на четырёх страницах, который читает старшина Гурьев.

Значит, против него работает не человек. Против него работает порядок.

Стало быть, порядок и надо строить дальше».