Читать книгу "Сапер. Панцирная пехота"

Глава 9

Группу по изучению опыта я принял двадцатого октября, и первое, что я про неё понял, – что она никому не нужна.

Нас было трое.

Старший лейтенант Данилов из разведотдела – тот самый, который приплыл в ночь на третье с картой и десятью листами бумаги. Тридцати двух лет, до войны учитель географии в Калуге, обстоятельный, с привычкой всё переспрашивать по два раза.

Писарь Лаптев – сорока с лишним, тихий, с чернильными пальцами, единственный человек в бригаде, умевший печатать на машинке.

И я.

Машинка, кстати, была. Трофейная, с латинским шрифтом, к которой Лаптев за месяц кустарно приделал шесть русских литер из другой машинки, а остальные писал от руки в оставленных пробелах.

Выглядели наши бумаги от этого странно.

– Товарищ старший сержант, вы не глядите, что криво, – виновато поправил очки Лаптев в первый день. – Оно читается. Я в августе так три донесения отпечатал, и ничего, приняли.

– А нормальной машинки нету? – уточнил я.

– Нормальную обещали к декабрю, – он вздохнул и поправил очки. – Обещали ещё в июле, к сентябрю. А в сентябре сказали – к декабрю.

Данилов же принял меня без всякого воодушевления.

Он был вежлив, но я с первого разговора почувствовал то, о чём предупреждал Гурьянов: для него я был не сапёр, а строчка в приказе.

– Значит, так, – распорядился он, разложив на ящике лист с расчерченными графами. – Задача группы: сбор и обобщение опыта инженерного обеспечения. Порядок работы: выезд в подразделение, опрос личного состава, составление справки.

– Опрос по вопроснику?

– По вопроснику, – подтвердил он и придвинул мне лист. – Вот, я составил. Двадцать два вопроса.

Я прочитал.

Вопросник был грамотный и совершенно бесполезный.

«Сколько времени затрачено на выполнение задачи?» «Какие трудности встретились?» «Какие меры приняты?» «Ваши предложения по улучшению?»

– Товарищ старший лейтенант, разрешите сказать прямо.

– Говорите, для того и сидим.

– По этому вопроснику вам ответят то, чего вы ждёте, – предупредил я.

Данилов поднял брови.

– Поясните вашу мысль.

– Вы спросите: какие трудности. Он ответит: трудностей не встретилось, задача выполнена. Потому что «встретились трудности» – не скажет никто.

– Он обязан отвечать честно, – возразил Данилов.

– Он и будет отвечать честно, – не уступил я. – Только честно на ваш вопрос, а не на нужный.

Данилов помолчал, разглядывая свой лист.

– А какой нужный? – не отставал он.

– «Что у вас в тот день пошло не так, как вы рассчитывали?»

Он подумал.

– Это то же самое, – не согласился он.

– Это не то же самое, товарищ старший лейтенант. Первый вопрос про его работу, а второй – про обстановку. За обстановку человека не наказывают.

Данилов ещё раз перечитал свой вопросник.

Потом взял карандаш и стал вычёркивать.

Вычеркнул он одиннадцать вопросов из двадцати двух, и после этого я перестал считать его штабным.

***

Первый выезд у нас был двадцать второго, во второй батальон, стоявший на левом фланге плацдарма.

Ехать было некуда – весь плацдарм был три километра по фронту, – но по грязи и под обстрелом мы шли туда полтора часа.

Пришли к комбату, майору с фамилией Хижняк, и он нас принял примерно так, как принимают проверяющих в любой армии мира.

– Из штаба бригады? – оглядел он нас без всякого интереса. – Ну, глядите. Мешать не буду.

– Товарищ майор, нам бы поговорить с людьми, – попросил Данилов.

– Говорите. Только у меня людей мало и все при деле, так что не задерживайте.

Он ушёл.

Мы просидели во втором батальоне четыре часа, опросили одиннадцать человек и получили ровно то, о чём я предупреждал: задача выполнена, трудностей не встретилось, потери в пределах.

На обратном пути Данилов молчал полдороги.

– Ковалёв, – не выдержал он наконец. – Я не понимаю.

– Чего именно?

– Они же теряют людей. Каждый день. Я по донесениям вижу.

– Видите, конечно.

– И при этом говорят, что трудностей нет.

Он остановился и повернулся ко мне.

– Так почему они молчат?

– Потому что вы приехали и уедете, – обронил я. – А им тут оставаться, – добавил я, и по взгляду Данилова, было видно, что это он понимал и сам.

***

Второй выезд я предложил сделать иначе.

Не приехать и опрашивать, а прийти и работать.

Данилов сперва не понял, а когда понял, долго сопротивлялся.

– Ковалёв, у нас задача не работать, – напомнил он. – У нас задача обобщать.

– Товарищ старший лейтенант, обобщать нечего. Нам за четыре часа не сказали ни одного слова правды.

– И что вы предлагаете? – уточнил он.

– Прийти к ним на смену, – предложил я. – На всю ночь, с лопатами.

Он поглядел на меня как на сумасшедшего.

– Мы штабная группа, – напомнил он.

– Так точно, – не стал спорить я. – Только штабной группе никто ничего не расскажет, а человеку, который с тобой всю ночь глину таскал, расскажут всё.

Данилов помолчал.

– Вы понимаете, что я вам этого приказать не могу?

– Понимаю, товарищ старший лейтенант.

– И что ежели с вами что-нибудь случится, отвечать буду я.

– Понимаю, товарищ старший лейтенант.

Он вздохнул и полез за папиросами.

– Ладно, – обронил он. – Только я с вами.

Мы отработали три ночи.

Первую – в том самом втором батальоне, на устройстве блиндажа под медпункт: копали в глине, крепили плетнём, таскали накат.

Вторую – в третьем, на минировании стыка.

Третью – в сапёрной роте стрелковой дивизии, которая нам вообще не подчинялась и куда нас пустили только потому, что нас было двое и мы пришли с лопатами.

Данилов, надо отдать ему должное, работал наравне.

Он был неловкий, городской, к третьему часу натирал ладони до крови и мотал их бинтом, – но не садился и не отходил, и это заметили.

К концу третьей ночи с нами говорили.

И вот что я услышал за эти три ночи.

Что в блиндажах на плацдарме гибнет больше людей, чем на работах: накат кладут в один слой, потому что леса нет и возить его через реку некому, и прямое попадание мины проламывает такой накат насквозь.

Что за октябрь во втором батальоне трое подорвались на своих же минах – не при постановке, а при переносе: поле поставили седьмого числа, а девятого через него потребовалось пропустить пехоту, и формуляра не было.

Что немецкие мины на этом берегу лежат не там, где мы привыкли на дуге.

Вот это последнее меня и зацепило.

Сказал мне про это пожилой сапёр из дивизионной роты, с фамилией Бондарь, к которому я подсел на перекуре.

– Товарищ старший сержант, а вы откуда сами будете? – поинтересовался он.

– С Курской дуги, – отозвался я. – Двести тридцать пятый отдельный.

– Ага, – он затянулся. – Ну, тогда вы тут наплачетесь.

– Это отчего же?

– Оттого, что тут не так, – обронил Бондарь. – На дуге как? Там поле, и оно поле. Ряды, шаг, всё по-людски.

– А тут?

– А тут они не полем ставят. – Он показал самокруткой в темноту. – Тут они ставят по тропке.

Я насторожился.

– Как это по тропке?

– А так, – пояснил он. – Тут же местность какая: овраги, кручи, спуски. Пройти можно не везде, а по десяти местам. Вот они по этим десяти местам и кладут.

Он сплюнул.

– И кладут не кучей, а по три штуки. И не в самой тропке, а по краям, где нога сходит.

Я сидел и слушал, и у меня по спине шёл холод.

Потому что это был его почерк.

Тот самый: не полем, а по человеческому движению. Три штуки. По краям, где нога сходит.

– Бондарь, а давно они так ставят? – насторожился я.

– Дык не знаю, – он пожал плечами. – Я тут с сентября. При мне так.

– А раньше?

– Раньше, говорят, полем ставили, как везде.

Я вернулся к себе в четвёртом часу и до рассвета сидел с тетрадью.

И к утру у меня выходило вот что.

Хальм в Орле работал на срок – он ставил в апреле то, что сработает в октябре, и рассчитывал на полгода вперёд.

Хальм на дуге работал на порядок – он ставил не против сапёра, а против того, как сапёр обучен искать.

А тут кто-то работал по тропкам.

Это могло быть совпадением. Дивизионный сапёр Бондарь мог просто описать обыкновенную практику, принятую у немцев на пересечённой местности, и никакого Хальма тут могло не быть вовсе.

Я это понимал и записал это отдельной строчкой, чтобы не обманывать себя: «Возможно, совпадение. Проверить».

И приписал ниже, как проверять.

«Признак: если это он – то среди троек будет одна, поставленная наоборот. Он чередует. На хуторе была каждая четвёртая».

Про третью ночь надо рассказать отдельно.

Мы работали в дивизионной сапёрной роте, на устройстве перекрытия под склад боеприпасов, и работа была тяжёлая: накат в три слоя, брёвна с левого берега, которые сперва надо было поднять по глине на средний ярус.

К двум ночи все вымотались, и работа встала сама собой.

Не по команде – просто люди сели.

Сели где стояли, привалились к брёвнам и минут двадцать никто не двигался, и никто их не гнал, потому что гнать было бесполезно.

Данилов сел рядом со мной и вытянул ноги.

– Ковалёв, я вот чего не пойму.

– ЧТо

– Их же никто не заставляет, – он показал ладонью на сидящих. – Приказа на трёхслойный накат нету. Есть норма – один слой. Они могли бы в один и лечь спать.

– Могли бы, – не стал спорить я.

– Так почему кладут три?

Я поглядел на людей у брёвен.

– Потому что у них в октябре двадцать три человека убило, – ответил я. – Не в бригаде – у них тут, на этом клочке. Они их сами вытаскивали.

Данилов помолчал.

– То есть их научила не бумага.

– Не бумага, – подтвердил я.

– А что тогда их научило?

– Двадцать три человека, товарищ старший лейтенант.

Он долго молчал, глядя в темноту.

– Ковалёв, я вам сейчас скажу одну вещь, – произнес он и тяжело вздохнул.

Я на его слова молча кивнул.

– Я до войны географию преподавал, – он потёр забинтованные ладони. – Двенадцать лет. И у меня была самая большая беда: дети не запоминают то, чего не потрогали.

Он поглядел на меня.

– Я им про горы рассказываю, а они не понимают, потому что гор не видели. Я им карту рисую – они запоминают карту, а не гору.

– И как вы это решали? – поинтересовался я.

– Никак не решал, – признал Данилов. – Возил их два раза на карьер, показывал разрез. Больше не разрешали, потому что не по программе.

Он усмехнулся невесело.

– А тут, знаете, чего смешно? Тут та же самая беда, только цена другая.

Я сидел и слушал этого обстоятельного занудного человека и понимал, что он мне только что объяснил, зачем нужны учебные поля, – лучше, чем я объяснял это сам себе четыре месяца.

– Товарищ старший лейтенант.

– Что?

– Вы это в справку впишите.

– Про детей и про карьер? – не понял он.

– Про то, что человек не запоминает того, чего не потрогал, – ответил я. – Только напишите казённым языком, а то не поймут.

Данилов подумал.

И вписал.

В окончательном тексте это выглядело так: «Практическое ознакомление личного состава с грунтом и конструкциями на макетах даёт результат, недостижимый при инструктаже и разборе схем».

Одна строчка вместо всего разговора.

Так оно с бумагами и бывает.

***

Двадцать восьмого октября мы с Даниловым сдали первую справку.

Восемь страниц, отпечатанных Лаптевым на трофейной машинке с шестью русскими литерами.

Первый раздел – про накат. С цифрами: сколько человек погибло в блиндажах с однослойным накатом и сколько в блиндажах с трёхслойным, за две недели, по трём батальонам.

Цифры были неопровержимые: двадцать три против четырёх.

Второй раздел – про формуляры. Про то, что на плацдарме их не ведёт никто, потому что бумаги нет, и что три человека погибли на собственном поле, поставленном девятнадцать дней назад.

Третий – про подъёмы. Наши семь уступов и наклонные колья.

А четвёртым я вписал то, чего Данилов не хотел.

– Ковалёв, это не наше дело, – отрезал Данилов.

– Товарищ старший лейтенант, это самое наше дело, – возразил я.

– Мы обобщаем опыт инженерного обеспечения, – не уступал он. – А вы мне сюда пишете про то, что противник переменил тактику минирования на данном участке.

– Так это и есть инженерное обеспечение.

– Это разведка, – не уступал он. – Это разведотдел, а не мы.

– Товарищ старший лейтенант, – я положил ладонь на лист. – Разведотдел про мины не спрашивает. Разведотдел спрашивает про войска и про технику.

Данилов молчал.

– А про то, как немец ставит, спрашивают только сапёры, – договорил я. – И спрашивают друг у друга, на перекуре.

Он взял лист и перечитал мой раздел.

Дважды.

– Ковалёв, а откуда у вас про хутор? – спросил он наконец. – Тут написано «сравнить с почерком объекта под Малоархангельском, февраль сорок третьего». Вы что, февральские материалы читали?

Вот тут я едва не оступился.

Потому что февральские материалы я не читал. Мне про них рассказал Северцев в июле, у машины, за минуту до отъезда.

– Мне про них говорил капитан Северцев из тринадцатой армии.

– Который майор Северцев?

– Который теперь майор, да.

Данилов побарабанил пальцами по ящику.

– Ладно, – уступил он. – Оставим. Только я это отдельным листом сделаю и подпишу сам.

– Зачем сам?

– Затем, что ежели это глупость, то пусть будет моя глупость, – обронил он. – Я старший лейтенант, а вы старший сержант. С меня спросят мягче.

Я потом много раз думал про этого человека.

Он не был ни выдающимся, ни особенно смелым. Учитель географии из Калуги, обстоятельный, немного занудный, всё переспрашивающий по два раза.

И он за первый месяц работы дважды взял на себя то, что мог не брать…

***

Ответ на нашу справку пришёл девятого ноября.

Пришёл не бумагой, а человеком: из инженерного управления армии приехал капитан, привёз с собой двух сержантов и приказ, от которого у меня, когда я его прочёл, стало нехорошо в животе.

Приказом при бригаде создавались учебные поля.

Три штуки: одно на левом берегу, два на плацдарме. С отводом места, с назначением ответственных и с часами в расписании – двенадцать часов на человека, в две смены.

В приказе была ссылка на нашу справку.

И был пункт, которого мы не писали.

«Ответственным за оборудование учебных полей и проведение занятий назначить старшего сержанта Ковалёва П. Н.»

– Поздравляю, – уронил Данилов, дочитав.

– С чем именно?

– С тем, что вы теперь не при штабе. Вы теперь при трёх полях, и с вас будут спрашивать за каждое занятие.

Он поглядел на меня поверх приказа.

– И с тем, что вас теперь будут ненавидеть все командиры батальонов бригады.

– А почему ненавидеть?

– Потому что у них некомплект, а вы у них забираете по двенадцать часов на человека, – объяснил он. – Двенадцать часов, Ковалёв, – это полторы смены. У них и так люди не спят.

Он оказался прав в тот же день.

Первым пришёл майор Хижняк из второго батальона.

Пришёл не к Данилову и не в штаб – пришёл прямо ко мне, нашёл меня на левом берегу, где я в тот час размечал первое поле, и начал без предисловий.

– Ковалёв? Это ты придумал?

– Что именно, товарищ майор?

– Двенадцать часов на человека, – он ткнул пальцем в бумагу. – У меня в батальоне двести одиннадцать человек. Двенадцать часов на каждого – это две тысячи пятьсот часов. Ты соображаешь, сколько это?

– Соображаю, товарищ майор.

Он явно хотел сказать что-то другое, но сделав над собой волевое усилие, произнес:

– Не соображаешь, – отрезал он. – Это сто пять суток. Работы одного человека. У меня столько нету.

Я отложил рулетку.

– Товарищ майор, у вас за октябрь двадцать три человека погибли в блиндажах с однослойным накатом.

Хижняк замолчал.

– Двадцать три, – повторил я. – Я их считал по вашим же донесениям, лично. И трое погибли на собственном минном поле, потому что не было формуляра.

– Ты меня не тычь донесениями.

– Я вас не тычу. Я вам говорю, что двадцать шесть человек – это двадцать шесть раз по двенадцать часов, которые вы уже потратили. Только впустую.

Он поглядел на меня тяжело.

– Складно говоришь.

– Товарищ майор, приезжайте на поле сами.

– Это ещё зачем?

– Затем, что я вас поставлю на полосу и вы её не пройдёте, – обронил я. – И тогда мы с вами поговорим уже про часы.

Он приехал через четыре дня.

Приехал злой, с двумя ротными, явно намереваясь показать штабному сопляку его место.

Я поставил его на полосу.

Он её не прошёл.

Точнее, прошёл – за девять минут вместо трёх, дважды съехав по осыпи и один раз повиснув на верёвке, – и когда вылез наверх, сел на бруствер и минут пять молчал, отдуваясь.

– Ковалёв, поди сюда.

– Слушаю, товарищ майор.

– Глина эта откуда?

– Нанесённая. Мы её четыре дня таскали.

Он поглядел на осыпь, потом на свои ладони, потом на ротных, которые стояли внизу и старательно не улыбались.

– Сколько, ты говоришь, часов положено?

– Двенадцать на человека.

– Мало, – уронил Хижняк.

Он поднялся и отряхнул колени.

– Ковалёв, я тебе двадцать дам. Только ты мне гарантируй одну вещь.

– Какую такую вещь?

– Что после твоих двадцати часов человек не сядет на пятки.

Я поглядел на него.

И понял, что этот тяжёлый недовольный майор за девять минут на осыпи узнал то, чего ему никто не мог объяснить словами.

– Не гарантирую, товарищ майор, – выговорил я. – Гарантировать не могу.

– А что можешь?

– Могу гарантировать, что он это сделает тут, а не на том берегу.

Хижняк долго на меня глядел.

– Годится, – подытожил он.

***

Строили поля девять суток.

Строили тем же способом, что в Карачеве, только теперь у меня были люди по приказу, а не по доброй воле, и это оказалось хуже.

Человек, пришедший строить по приказу, работает ровно столько, сколько велено, и ни минуты сверх.

– Товарищ старший сержант, а до какого часа работаем? – окликнул кто-то.

– До темноты, – отозвался я.

– Дык темнеет в пять, – заметил он.

– Значит, до пяти.

И в пять они клали лопаты, и это было правильно, и мне нечего было возразить, – только за девять суток мы сделали то, что в Карачеве сделали за двое.

На четвёртый день ко мне пришёл Гладышев.

Пришёл сам, вечером, когда все разошлись, и сел рядом на бревно.

– Товарищ старший сержант, у вас неправильно, – начал он.

– Что именно неправильно? – не понял я.

– Люди неправильно, – он поскрёб щетину. – Вы им велите таскать, они и таскают. А зачем таскают – не знают.

– Я им объяснял, – возразил я.

– Вы объяснили в первый день, всем сразу, – не уступил он. – А их каждый день новых присылают, по разнарядке. Тех, кто вчера слушал, сегодня уже нету.

Я отложил рулетку.

Он был прав, и я эту простую вещь упустил: на строительстве не было постоянных людей. Батальоны присылали, кого могли оторвать, и состав менялся ежедневно.

– Гладышев, а ты как предлагаешь? – уточнил я.

– Дык вы им покажите, – пожал он плечами.

– Что показать-то?

– Ну вот эту, – он показал на готовый кусок обрыва, где уже держалась глина. – Пусть каждый, кто пришёл таскать, сперва по ней слазает. Один раз. И съедет.

Он поглядел на меня.

– Оно, товарищ старший сержант, десять минут занимает. Зато он потом глину носить будет иначе.

Я так и сделал.

С пятого дня всякий, кто приходил на стройку, начинал с того, что лез на готовый участок и съезжал по осыпи.

Один раз, десять минут.

И работа пошла быстрее – не от послушания, а оттого, что человек, съехавший по мокрой глине на собственном заду, начинал понимать, зачем он эту глину носит.

Гладышев за этот совет получил от меня махорку, которую я не курил и держал именно для таких случаев.

***

Поля заработали к двадцатому ноября.

Три площадки: одна на левом берегу, большая, с полным комплектом – ров, стенка, окно, труба; и две на плацдарме, поменьше, только под глину и подъём.

Инструкторов я готовил из своих.

Ткаченко вёл занятия на левом берегу. Кузьмин и Гладышев – на плацдарме. Все трое по-прежнему числились в третьей роте первого батальона, и Гурьянов их мне отдавал скрепя сердце, но отдавал.

К первому декабря через поля прошли шестьсот двенадцать человек.

Цифру считал Лаптев, и считал он её так же, как когда-то Мишка Прохоров: в столбик, с датами, по подразделениям, и подводил черту в конце каждой недели.

Я на эту черту глядел каждый раз и всякий раз вспоминал восемнадцатилетнего мальчишку в очках с примотанной дужкой.

Он к тому времени, судя по письмам Северцева, уже учился на курсах.

***

Двадцать девятого ноября на поле пришёл человек, которого я не ждал.

Я вёл занятие на левом берегу, с пополнением – сорок человек, только что прибывших из запасного полка, – и в середине занятия увидел, что на краю площадки стоит немолодой майор в чистой шинели и глядит.

Стоял он минут двадцать.

Потом дождался перерыва и подошёл.

– Старший сержант Ковалёв?

– Так точно, я, – отозвался я.

– Майор Тищенко, начальник инженерной службы дивизии, – представился он и подал руку. – Той самой, которая тут стоит.

Он оглядел полосу.

– Скажите мне, вот эти сорок человек – они откуда?

– Из запасного полка, товарищ майор. Пополнение бригады.

– А мои могут ходить?

Я не сразу понял.

– В каком смысле, товарищ майор?

– В прямом, – он повернулся ко мне. – У меня в дивизии сапёрный батальон и по роте в каждом полку. Люди новые, обстановки не знают. Я хочу их сюда присылать.

– Товарищ майор, поле бригадное.

– Знаю, что бригадное, – не смутился он. – Я потому и спрашиваю, а не приказываю.

Он поглядел на площадку, где Ткаченко в тот час гонял четвёрку по осыпи.

– Ковалёв, я вам скажу как есть. У меня за ноябрь на этом берегу сорок один человек. Из них по огню – четырнадцать.

Я молчал.

– Остальные – на работах, – договорил он. – На своих же. И я четвёртый месяц не знаю, что с этим делать.

– Присылайте, товарищ майор, – предложил я.

– Вы не спросите разрешения у своего начальства?

– Спрошу, – не стал я хитрить. – Только я знаю, что мне ответят.

– И что вам ответят?

– Что поле бригадное и что чужих пускать не положено.

Тищенко усмехнулся.

– И как же тогда быть? – уточнил он.

– А я вас в журнал занесу как приданных, – обронил я. – У меня в журнале графа «подразделение». Я туда напишу номер вашей роты и не напишу, что она не наша.

Он поглядел на меня внимательно.

– Ковалёв, а вам за это не будет?

– Будет, товарищ майор. Ежели заметят.

– А ежели не заметят?

– Тогда за декабрь через поле пройдут ещё двести человек.

Тищенко помолчал.

– Присылать буду с завтрашнего дня, – заключил он.

Он прислал.

За декабрь через наши три поля прошли сто девяносто четыре человека из дивизии, и все они записаны у Лаптева в журнале как приданные подразделения бригады.

Никто этого так и не заметил.

Или заметили и промолчали – я до сих пор не знаю.

А четвёртого декабря пришло письмо от Гурьева.

Второе.

«Товарищ старший сержант.

Сообщаю, что двадцать восьмого ноября старшина Панкратов Ерофей Ильич выбыл из батальона по ранению.

Ранение получено при разминировании складского помещения в городе Орле, осколок в грудь и в правое плечо. Отправлен в госпиталь в город Елец.

Сообщаю также, что помещение было проверено в сентябре и признано чистым.

Список Ваш я веду. За ноябрь проверено вторично 34 здания, снято 7 штук, из них 5 с механизмом.

Больше писать не о чем.

Гурьев».

Я прочитал это стоя.

Потом сел на ящик и просидел, наверное, полчаса, и Лаптев дважды подходил и дважды отходил, ничего не спросив.

Панкратов.

Тот самый Панкратов, который в июне сидел лицом к противнику, как старая сторожевая собака, и который сказал мне, что я умею ходить, и что таких он видел двоих, и что оба померли, но не от того.

Который в июле велел мне встать и работать в трёх метрах от Гриши.

Который в сентябре сказал: помни его по-другому – и не объяснил как.

Осколок в грудь и в правое плечо.

Госпиталь в Ельце.

Я достал тетрадь и стал искать чистую страницу, и на середине понял, что не знаю, что писать.

Потому что тетрадь у меня была про то, чего делать нельзя, и про то, как работает Хальм, – а тут не было ни того, ни другого.

Помещение проверили в сентябре и признали чистым.

В ноябре в нём сработало.

Это был он. Это был его срок, его расчёт и его почерк, и он достал старшину Панкратова через полгода после того, как ушёл из Орла.

И вот тут я в первый раз за всю войну почувствовал не злость.

Я почувствовал холодное и очень спокойное желание разобраться, как он думает, – до конца, до самой последней мелочи, – потому что иначе он будет доставать людей и через год, и через пять лет.

Я взял чистый лист и написал сверху:

«Хальм. Что известно на 4 декабря 1943 года».

И стал перечислять.

Всё, что помнил: хутор, скат под деревней, проход в заграждении, водокачку в июле, Орёл, двенадцать кварталов между двух рек, замедлители на полгода, засыпанный колодец в Малых Двориках, шпалы, переломанные строго посередине, и тропки на правом берегу Днепра.

Вышло четыре страницы.

Я перечитал их и в самом низу приписал то, чего до этого дня не формулировал.

«Он воюет не с армией.

Он воюет со всем, что идёт за армией: с тылами, с госпиталями, с бабами, которые копают колодец, и со стариками, которые чинят шпалы.

Это значит, что война для него не кончится, когда кончится фронт».