Читать книгу "Сапер. Панцирная пехота"

Глава 6

Первого октября с самого утра и до самой темноты лил дождь.

Это было хорошо и плохо одновременно, как всё на этой войне.

Хорошо – потому что немецкая авиация не летала, и потому что с того берега за дождём не видно было, что делается на нашем.

Плохо – потому что к вечеру песок на левом берегу превратился в кашу, и лодки, которые надо было тащить двести метров до воды, шли по этой каше как утюги.

Мы носили их с четырёх дня.

Лодки были все разные, и это оказалось отдельной бедой.

Их свозили со всех окрестных деревень, из тех, где ещё оставались люди, и потому в бригаде набралось всё, что вообще плавает: тяжёлые долблёнки, плоскодонки, две смолёные посудины с высокими бортами, явно рыбацкие, и одна лодка была выкрашена в голубой цвет и называлась «Чайка» – название было выведено по борту белой краской, аккуратно, с завитушками.

Её тащили восемь человек и всю дорогу над ней подшучивали.

– Слышь, а «Чайку»-то кто красил? Ишь, с завитушками.

– Дык хозяин красил, кто ж ещё. Он её, поди, к весне готовил.

– А сам-то он где?

Никто не ответил, и разговор смолк сам собой.

Я потом видел эту «Чайку» на том берегу, выброшенную на урез вверх днищем, и название все-равно читалось.

***

К вечеру дождь пошёл сильнее.

Люди работали в мокром насквозь, и никто уже не пробовал обсушиться, потому что это было бессмысленно. Гимнастёрки стояли колом от глины. У всех текло с носа.

И вот в этом мокром, холодном, беспросветном вечере случилась одна вещь, которую я запомнил.

Часов около шести к нам подошёл старик.

Откуда он взялся, я не понял – деревень поблизости не было, была одна на четыре двора километрах в двух, – но он пришёл, и пришёл не с пустыми руками.

Он тащил на плече весло.

Одно весло, старое, самодельное, с обмотанной тряпкой ручкой.

– Кому весло надо? – окликнул он.

Люди остановились.

– Дед, ты откуда взялся? – не понял кто-то.

– Из Вербовки, – отозвался он и поставил весло стоймя и оперся. – У меня их два было. Одно немец забрал, а второе я в сене прятал два года.

– А лодка твоя где?

– А лодку они пожгли, – ответил старик. – В сорок первом ещё.

Он поглядел на наши лодки.

– Вам ведь весла-то небось не хватает.

Весла не хватало. У нас на батальон было двадцать две лодки и тридцать одно весло, и на трёх лодках гребли досками.

Старшина роты взял весло, повертел, поглядел на лопасть.

– Хорошее весло, – одобрил он. – Дед, ты за него чего хочешь?

– Ничего не хочу, – отказался старик.

– Дык это ж…

– Ничего не хочу, сынок, – повторил старик. – Я его два года берёг, а зачем берёг – сам не знал. Теперь знаю.

Он повернулся и пошёл.

Прошёл шагов десять, остановился и обернулся.

– Вы там, на том берегу, у Вербовки не ищите переправу, – окликнул он. – Там дно худое, там яма.

– А где искать?

– Правее версты на полторы, – показал он. Там брод был до войны, там дно твёрдое.

Старшина поглядел на меня.

Я поглядел на него.

– Дед! – заорал старшина. – Дед, погоди! Ты про это кому-нибудь говорил?

Старик остановился.

– А кому говорить-то?

Через двадцать минут его вели к Гурьянову, а ещё через час – в штаб бригады.

Я не знаю, пригодилось ли то, что он рассказал.

Знаю только, что переправлялись мы всё-таки у Вербовки, потому что приказ был отдан ещё накануне и менять его никто не стал.

По восемь человек на лодку, на плечах, на руках, перехватываясь через каждые тридцать шагов, потому что борта резали ладони.

Восемьдесят три лодки на бригаду.

Двадцать две на наш батальон.

К темноте мы перетаскали половину и вымотались до того, что люди садились в грязь и сидели.

– Ковалёв, поди сюда.

Гурьянов нашёл меня у третьей лодки, где я вязал уключины.

– Товарищ майор.

– Пойдёшь во второй волне.

Я выпрямился.

– Почему во второй, товарищ майор?

– Потому что я так решил.

Он поглядел на реку, невидимую за дождём.

– Ковалёв, ты не спорь. Ты в первой волне бесполезен. Ты через борт не перепрыгнешь и по осыпи первым не пойдёшь. Ты пойдёшь вторым рейсом, с Ляшко, и на том берегу будешь делать своё.

– Какое своё?

– Проходы, – обронил комбат. – Мины. То, чему тебя три месяца учили.

Он застегнул плащ-палатку под горло.

– Первая волна берёт урез и поднимается. Вторая закрепляется. А ты придёшь и скажешь мне, куда можно ходить, а куда нельзя.

Он повернулся уходить и остановился.

– И вот ещё. Твоя глина.

– Что глина?

– Через неё за трое суток прошло девяносто два человека, – обронил Гурьянов. – Я считал. Из третьего батальона приходили, я не гнал.

Он поглядел на меня из-под мокрого капюшона.

– Девяносто два, Ковалёв. Ты запомни эту цифру. Она тебе потом понадобится.

***

Перед выходом первой волны Гурьянов собрал командиров.

Собрал в яме под брезентом, где грели смолу, – единственном месте, где можно было зажечь свет.

Их было девять человек: три ротных, шесть взводных. Я стоял у входа, потому что мне там места не было, но и гнать меня никто не стал.

Гурьянов развернул на ящике лист.

Лист был не карта – карты правого берега у нас не было, была схема, начерченная от руки по данным наблюдения.

– Слушать сюда, – начал он. – Задача батальона: захватить урез в полосе шириной четыреста метров и подняться на нижний ярус.

Он показал карандашом.

– Ориентиры. Слева – устье оврага, его видно даже ночью, он чёрный. Справа – вон та коса, она белая, песчаная. Между ними идём.

– А ежели снесёт? – подал голос Севрюк.

– Снесёт обязательно, – подтвердил комбат. – Течение полтора метра в секунду, за семьсот метров вас снесёт на двести-триста вниз.

– И как тогда быть?

– Выходите, где вышли, и идёте вдоль берега к оврагу.

Он положил карандаш.

– И вот тут главное, и я это скажу один раз. Никто никого не ждёт на воде.

Все замолчали.

– Ежели соседнюю лодку накрыло, вы гребёте дальше, – обронил Гурьянов. – Не разворачиваетесь, не подбираете, не ищете. Гребёте.

– Товарищ майор… – начал кто-то.

– Я знаю, что вы сейчас думаете, – не дал он договорить. – Вы думаете, что это подло. Я тоже так думал в сорок первом.

Он оглядел их.

– А теперь я вам скажу арифметику. Лодка, которая развернулась на воде, стоит боком и не движется. По ней попадают через сорок секунд. Значит, вместо одной утонувшей лодки будет две.

Он свернул схему.

– Подбирать будут с левого берега, после, – пообещал он. – Я это организую. Даю вам слово.

Он поглядел на меня, стоявшего у входа.

Я кивнул.

***

Первая волна пошла в двадцать три сорок.

Я стоял у воды и смотрел, как они уходят.

Это было не так, как я представлял.

Я думал, что будет шум: команды, всплески, скрип уключин. А было почти тихо – тише, чем на любых занятиях.

Люди садились в лодки молча. Молча отталкивались. Молча гребли, обмотав уключины тряпками, и через тридцать метров лодка растворялась в дожде и темноте, и оставался только звук – короткий равномерный плеск, который тоже быстро пропадал.

Двадцать две лодки уходили девять минут.

Я стоял и считал их – по привычке, потому что руки были свободны, а голову надо было чем-то занять.

Двадцать две.

Я потом сообразил, что за эти девять минут ни разу не подумал ни о ком конкретном. Я считал лодки, а не людей, и это, вероятно, единственный способ простоять такие девять минут и не сойти с ума.

Гурьянов стоял метрах в десяти правее и делал то же самое.

Я это понял по тому, как он шевелил губами.

Ткаченко ушёл на седьмой.

Взвод его садился в две лодки, и садились они так, как мы отрабатывали на берегу: не толпой, а по номерам, и последним садился второй номер, потому что ему потом первому вылезать.

Никто им этого не приказывал. Они просто так делали уже неделю. Он прошёл мимо меня к урезу, поправил на груди нагрудник, поглядел на меня и обронил:

– Товарищ старший сержант, вы там за взводом-то приглядите, – попросил он.

– Пригляжу, не сомневайся.

– Не за тем, чтоб порядок. А чтоб их не разбросали по ротам.

– Не разбросают, – пообещал я.

Он кивнул и полез в лодку.

***

Луконин ушёл первым рейсом, но не от нас, а от своего батальона, с левого фланга, и мы с ним не простились.

Гладышев ушёл девятым.

Он проходил мимо, остановился и вдруг сунул мне в руку что-то маленькое и тёплое.

– Это чего у тебя? – не понял я.

– Дык подержите покамест.

Я разжал ладонь уже потом, когда он ушёл.

Там лежал напёрсток – обыкновенный женский напёрсток, латунный, стёртый до блеска с одного бока.

Я стоял с ним под дождём и соображал, зачем.

И сообразил только к утру: он его не мне отдавал на память. Он его отдавал, чтоб не утопить.

Человек, идущий на воду, снимает с себя всё, что может утонуть, и отдаёт тому, кто остаётся. Так делали все, я потом это видел сотни раз: письма, фотографии, часы, документы – всё это остаётся на левом берегу, и всё это потом кому-то возвращают или не возвращают.

Я его так и не вернул, потому что случая не вышло.

***

Первые двадцать минут было тихо.

Потом на том берегу поднялась ракета.

Она встала высоко и повисла, и я в первый раз увидел Днепр целиком – семьсот метров чёрной воды в белом свете, и на этой воде десятки чёрных точек, растянутых широкой дугой, и все они шли к правому берегу.

Они были в трёхстах метрах от него.

А потом всё началось.

Про то, что было следующие сорок минут, я рассказывать не берусь, потому что я стоял на левом берегу и видел это со стороны, а со стороны такое выглядит совсем не тем, как оно было на самом деле.

Со стороны это выглядело красиво.

Правый берег осветился по всей длине – вспышками, короткими и частыми. По воде пошли фонтаны, и фонтаны были маленькие, аккуратные, будто в реку кидали камешки.

Между фонтанами шли лодки.

Некоторые останавливались и оставались стоять на месте, и я не сразу понял, что это значит, а когда понял, у меня похолодели руки.

Ракеты вешали одну за другой, и в промежутках наступала полная темнота, и в темноте с реки шёл звук, которого я до того не слышал ни разу.

Кричали на воде.

Кричали далеко, метров за четыреста, и голоса шли по воде без всякого искажения – так, будто человек кричал в двадцати шагах.

Рядом со мной стоял Ляшко.

Он стоял неподвижно, в мокрой шинели, и всё время протирал ладонью лицо, хотя это не помогало, потому что дождь шёл не переставая.

– Товарищ капитан.

Он не ответил.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться, – окликнул я.

– А? – он повернулся. – Да. Что?

– Разрешите взять четверых и выйти на воду. С шестами и с верёвкой.

– Это зачем ещё?

– Людей подбирать.

Ляшко поглядел на меня, и я увидел, что он ничего не соображает – совсем, вообще, что он стоит тут третий час и что у него внутри всё выключилось.

– Не разрешаю, – обронил он.

– Товарищ капитан, там люди в воде, – не отступил я.

– Не разрешаю, Ковалёв, – отрезал он. – У нас средства ограничены. Каждая лодка учтена.

Он снова стал глядеть на реку.

Я постоял секунд десять.

Потом пошёл вдоль берега, нашёл старшину роты – того самого, с ключами, – и объяснил ему в трёх словах.

Он выслушал, поглядел на реку и молча пошёл со мной.

Мы взяли четверых из хозяйственной команды, две лодки из тех, что готовили на второй рейс, шесты, верёвку и багор.

И вышли.

Про эти два часа я вспоминаю чаще, чем про многое другое.

Мы не гребли к тому берегу. Мы шли вдоль, метрах в двухстах от нашего, поперёк течения, и высматривали.

Течение сносило всё вниз, и всё, что было на воде, рано или поздно оказывалось в нашей полосе.

Дождь к тому времени стих, и это оказалось хуже: над водой встал туман, и в тумане не было видно ничего дальше двадцати метров.

Мы шли на слух.

Гребли по трое, четвёртый стоял на носу с багром и слушал.

Слушать надо было не крик – крик слышен и так. Слушать надо было другое: плеск, который не похож на волну.

Волна на реке плещет ровно и в одном ритме. А человек в воде плещет неровно, коротко, с задержками, и этот звук ни с чем не спутаешь, если раз услышал.

Мы вытащили одиннадцать человек.

Из них четверо были живые.

Первого мы взяли на двадцатой минуте – он держался за весло и был уже почти без сознания, и когда его втащили в лодку, он вцепился в борт так, что потом разжимали вдвоём.

Второго и третьего вытащили вместе – они держались друг за друга, и один был ранен, и второй его держал.

Четвёртого нашли по звуку.

Он не кричал. Он свистел – тонко, коротко, с перерывами, – и я потом узнал, что он свистел час двадцать, потому что кричать уже не мог.

Ему было девятнадцать лет, он был из третьего батальона, и я его больше никогда не видел.

Остальных семерых мы тоже подняли.

Их поднимали потому, что оставлять на воде нельзя, и потому, что старшина обронил: «Не бросим, ребята, они ж потом вниз уйдут».

Уже к концу, часам к трём, мы наткнулись на лодку.

Она шла кверху днищем, медленно, кормой вперёд, и её несло вниз по течению.

Мы подошли и стали её обходить.

И вот тут человек на носу – молодой боец из хозяйственной команды, фамилии не помню – вдруг сказал:

– Стучит там, – выдохнул он.

Все замерли.

Под днищем стучало.

Не ровно, не как о борт, а короткими сериями по три-четыре удара, и между сериями были долгие паузы.

Он был там уже часа полтора. Под перевёрнутой лодкой остаётся воздух, и в этом пузыре человек может продержаться очень долго, если не запаникует и не начнёт нырять наружу.

Он не запаниковал. Он сообразил, что воздух под днищем есть, и остался в нём.

Мы перевернули лодку в четыре руки, и он вывалился в воду, и мы его подняли, и он не мог говорить минут пять, а потом первое, что сказал, было:

– Я стучал по три, – выговорил он. – По три и жду. Я думал, вы поймёте, что не само.

Звали его Аникеев Пётр, был он из третьего батальона, и он потом дошёл до Германии.

Я это знаю, потому что он мне писал.

К четырём утра с того берега пришло известие.

Пришло не по радио – радио утонуло вместе с лодкой, – а пришёл человек.

Он приплыл обратно.

Семьсот метров, в форме, без нагрудника, который он сбросил в воде, и приплыл он не потому, что струсил, а потому, что его послали.

Его вытащили метрах в двухстах ниже по течению, и он полчаса не мог говорить, а потом сказал.

Первая волна зацепилась.

Не вся. Из двадцати двух лодок батальона до того берега дошли одиннадцать. Из четырёхсот человек первого рейса на правый берег вышли около ста семидесяти, и из них примерно тридцать были ранены.

Они взяли урез в двух местах и поднялись на средний ярус в одном.

И держались.

– Кто там старший? – спросил Гурьянов.

Пловец сидел на песке, завёрнутый в три шинели, и его трясло так, что стучали зубы.

– Капитан Севрюк, – доложил он. – Живой, ранен в руку, командует.

– А Луконин?

Пловец помотал головой.

– Не знаю, – помотал он головой. – Первый батальон левее нас, метров на четыреста. Мы с ними не сошлись.

Гурьянов повернулся ко мне.

– Ковалёв, слушай сюда.

– Слушаю, товарищ майор.

– Вторым рейсом пойдёшь первым, – скомандовал он и больше не говоря ни слова ушел.

***

Перед вторым рейсом Гурьянов подошёл ко мне сам.

Он был мокрый насквозь, небритый третьи сутки, и от него пахло смолой.

– Ковалёв, погоди.

– Слушаю вас.

– Ты ночью на воду выходил.

Я молчал.

– Кто разрешил?

– Никто, товарищ майор.

– Ляшко тебе запретил.

– Так точно.

Гурьянов помолчал.

– Сколько вытащили?

– Одиннадцать. Живых пятеро, с последним.

Он поглядел на реку, над которой уже начинало сереть.

– Значит, так, – обронил он. – Официально: я тебе за самовольство объявляю выговор. Устно. Ляшко я скажу, что вопрос закрыт.

– Есть выговор, товарищ майор.

– А неофициально…

Он замолчал и минуты полторы глядел на воду.

– Я им вчера в яме дал слово, что подбирать будут, – выговорил он наконец. – Дал слово девяти командирам, и они его своим людям передали. А организовать это я не мог, потому что у меня все лодки под второй рейс, и я это знал, когда обещал.

Он поглядел на меня.

– Так что ты нынче ночью не за себя работал. Ты за меня работал, – добавил он, а затем посмотрел на меня таким взглядом, что у меня сердце кольнуло.

В мое время о таких людях говорили «Дединсайд» или по нашему «Мертв внутри».

Вот именно такой взгляд у него и был.

***

Мы пошли в шесть утра, в темноте перед рассветом.

Одиннадцать лодок и два плота из бочек – всё, что осталось на батальон.

Я сидел на носу третьей лодки и вычерпывал воду каской, потому что лодку мы законопатили в спешке и она текла.

И вот тут я вспомнил того немолодого бойца из ямы под брезентом.

«Как на воду сядешь – гляди не на тот берег, а в лодку. На тот берег глядеть – с ума сойдёшь. Он же не приближается».

Он не приближался.

Мы гребли, и гребли восемь человек, и лодка шла, и это было слышно по звуку воды под носом. А берег стоял на месте.

Я вычерпывал.

Каска входила в воду на дне, зачерпывала литра полтора и выливалась за борт, и я делал это, наверное, раз двести, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтоб поднять голову.

Ракету повесили на середине.

Я поднял голову, потому что не поднять было невозможно.

Берег был в трёхстах метрах.

Он стоял стеной – чёрной, мокрой, отвесной, – и по всей его высоте не было видно ни одного человека, ни одной вспышки, ничего.

А внизу, у самой воды, лежали лодки.

Не плыли – лежали. Штук пять или шесть, выброшенные на урез, перевёрнутые, и рядом с ними что-то темнело на песке.

– Не глядеть! – заорал старшина роты с кормы, перекрывая всё. – Не глядеть, я сказал! Грести!

Мы гребли.

По нам начали бить на двухстах метрах.

Первая очередь прошла высоко – я слышал, как она ушла куда-то за спину, в воду. Вторая легла по воде впереди, и по борту защёлкало.

Кто-то на корме коротко вскрикнул и замолчал.

– Сильней! – надрывался старшина. – Сильней, братцы! Тут уже близко! Тут уже вода мелкая!

Вода была не мелкая. До дна было метров пять.

Он врал, и врал правильно, потому что человеку нужно знать, что мелко.

На сотне метров нас развернуло.

Не от попадания – от того, что двое на левом борту перестали грести одновременно, и лодку понесло боком.

Я бросил каску и полез на их место.

Что было дальше, я помню плохо и не по порядку.

Помню, как схватился за весло, которое было мокрое и не держалось в руках.

Помню, как рядом сел старшина и стал грести вторым, и как мы с ним попали в такт с третьего гребка.

Помню, как днище чиркнуло по песку.

И помню, как я перевалился через борт в воду, которая оказалась по грудь и ледяная, и как эта вода вышибла из меня весь воздух.

***

Мы вышли на урез в шесть сорок.

Из одиннадцати лодок дошли восемь.

Урез был шириной метров в пять – узкая полоса мокрого песка с галькой, и на ней уже лежало то, что осталось от первой волны.

Я не буду это описывать.

Скажу только, что по этой полосе надо было идти, потому что другой не было, и что все шли, и что никто не глядел под ноги дольше, чем требовалось, чтобы не споткнуться.

А ещё скажу, что там было холодно.

Вот этого я не ожидал совсем.

Я думал, что на войне бывает страшно, тяжело, больно – я был ко всему этому более или менее готов. А оказалось, что первое и самое сильное ощущение на захваченном плацдарме – это холод.

Мы вышли из воды в шесть сорок утра второго октября. Температура была градусов восемь. Мокрые все с головы до ног, ветер с реки, и укрыться негде, потому что весь берег простреливается сверху.

К восьми утра у меня зуб на зуб не попадал, и у всех остальных тоже, и это мешало работать сильнее, чем немец.

Гладышев, найденный мной на урезе живым и целым, сидел под обрывом и трясся так, что я решил, что он ранен.

– Гладышев, куда тебе попало?

– Н-никуда не п-попало. Х-холодно просто.

Он поглядел на меня и вдруг обозлился.

– Т-товарищ старший сержант, я на к-кладбище в январе к-копал! В м-мороз! И не т-тряс-ся!

– В январе ты сухой был.

Он подумал.

– В-верно, – согласился он и перестал злиться.

***

Дальше начиналась осыпь.

И вот тут, стоя по колено в воде, под берегом, который поднимался надо мной на сорок метров, я в первый раз за трое суток порадовался тому, что мы двое суток таскали глину.

Потому что она была точно такая, как на моем макете.

Не похожая – точно такая же. Мокрая рыжая глина с песчаными прослойками, которая держит нажим и не держит опору, и по которой надо идти носком, сразу перенося вес.

Я это знал.

И девяносто два человека, прошедшие через наш обрыв, тоже это знали.

– Первое отделение – за мной! – заорал кто-то слева, и я узнал голос Ткаченко. Он был живой, и у меня внутри что-то отпустило.

– Ткаченко, ты живой?!

– Тут я, живой!

– Держи левее! Там осыпь сухая, она поедет!

– Понял, беру левее!

Он не спросил, откуда я знаю.

Он просто взял левее, и его отделение пошло за ним, и они прошли.

Первый ярус мы взяли к семи.

Не мы – те, кто пришёл первой волной; они его взяли ещё ночью и держали шесть часов. Мы просто поднялись к ним.

Немецкая траншея нижнего яруса шла вдоль склона метров на двести и была вырыта на совесть.

Полный профиль, стенки укреплены плетнём из лозы, дно выложено жердями, чтоб не разъезжалось. Через каждые двадцать метров – ниша, в нише сухо и лежит солома.

Я потом много раз видел немецкие траншеи и всякий раз думал одно и то же: они копают, как строят дом.

Наши копают как могут и сколько дадут времени.

В нишах ещё оставалось ихнее: пустые консервные банки, сложенные аккуратной стопкой, обрывок газеты, чей-то шерстяной носок, аккуратно заштопанный на пятке.

И на стенке одной из ниш, выцарапанное чем-то острым, стояло имя и дата: «Willi 6.43».

Кто-то из наших уже пририсовал под ним матерное слово по-русски.

Севрюк сидел в третьей нише от края, привалившись к стенке, с рукой на перевязи из чужой рубахи.

Он был серый.

– Ковалёв? – не поверил он, подняв голову. – Ты откуда?

– Второй рейс, товарищ капитан, – доложил я.

– Сколько вас?

– Восемь лодок дошло, – доложил я. – Человек шестьдесят.

Он закрыл глаза.

– Шестьдесят, – повторил он. – Ну хоть шестьдесят.

Он открыл глаза и поглядел на меня.

– Ты сапёр?

– Так точно.

– Тогда слушай сюда, – потребовал он. – И слушай внимательно, потому что я это тебе один раз скажу.

Он подтянулся выше по стенке.

– Мы тут с ночи, – начал он. – Мы взяли нижний ярус и подняться выше не можем.

– А почему не можете?

– Потому что там наверху проволока, а перед проволокой поле, – Севрюк мотнул головой вверх. – Мы туда трижды ходили. Первый раз восемь человек, второй раз шесть, третий раз четверо.

– И что вышло?

– И никто не дошёл.

Я поглядел вверх.

Отсюда, из траншеи, было видно метров на двадцать – дальше склон шёл круче и всё закрывал.

– Товарищ капитан. А ходили как?

– Что «как»?

– По какому месту?

Севрюк здоровой рукой показал.

– Вон там ложбинка, – показал он. Она единственная, где можно подняться без верёвки, там уклон поменьше.

Я поглядел на ложбинку.

И почувствовал, как у меня внутри становится очень холодно и очень спокойно – так, как бывало на дуге, когда всё сходилось.

– Товарищ капитан, а больше нигде подняться нельзя? – уточнил я.

– Нельзя, – отрезал он. – Там везде сорок пять градусов и глина. Только по ложбинке.

– И вы это увидели сразу?

– Сразу, – Севрюк поморщился. – Она ж как приглашение. Единственное место на весь склон.

Я сел на дно траншеи рядом с ним.

– Товарищ капитан, не ходите туда больше, – попросил я.

Он поглядел на меня.

– Ковалёв, у меня приказ подняться на средний ярус.

– Я знаю.

– И у меня наверху сидит немец, который меня к обеду сбросит в воду, ежели я не поднимусь.

– Знаю, товарищ капитан.

– Так что ты мне предлагаешь?

– Товарищ капитан, а сколько раз вы туда ходили?

– Трижды, – повторил он. – Я же сказал.

– И все три раза по ложбинке?

Севрюк поднял на меня глаза.

И я увидел, как до него доходит.

– Ковалёв, – выговорил он. – Ты хочешь сказать, что она…

– Я хочу сказать, что она у вас единственная. И что это вам не я сказал, а тот, кто её оставил.

Он молчал секунд десять.

– Она там была всегда, – возразил он наконец. – Это же природная ложбина, её вода промыла.

– Промыла вода, – не стал спорить я. – А кто мешал её засыпать?

Севрюк не ответил.

– Товарищ капитан, они тут с весны. У них было полгода. Они этот склон утюжили лопатами вдоль и поперёк. Ежели бы им ложбинка мешала – они бы её за неделю срыли.

Я поглядел вверх.

– Она им не мешала. Она им была нужна.

Севрюк здоровой рукой потёр лицо.

– Двадцать два человека, – уронил он. – Я туда положил двадцать два человека за шесть часов.

– Товарищ капитан…

– Не надо, Ковалёв. Не утешай, – он выпрямился у стенки. – Ты мне лучше скажи, что делать. У меня приказ подняться, у меня половина людей и у меня наверху немец, который к обеду начнёт нас сбрасывать.

Я поглядел на глиняную стену – на сорок метров мокрой рыжей глины с песчаными прослойками, по которой без верёвки не пройти.

Ту самую, которую мы двое суток таскали на плащ-палатках.

– Лезть там, где нельзя, – отозвался я.

Севрюк уставился на меня.

– По склону? В сорок пять градусов, по глине, под огнём?

– Так точно.

– Ковалёв, это невозможно.

– Возможно, товарищ капитан, – возразил я. Мы это трое суток отрабатывали.

Он молчал.

– Кто «мы»?

– Второй взвод третьей роты. И четвёртая рота первого батальона, двенадцать человек. И ещё девяносто два человека из тех, кто ходил на наш обрыв в свободное время.

Севрюк долго на меня смотрел.

– Какой обрыв?

– Мы его в лесу построили, – пояснил я. – Из глины. Четыре с половиной метра.

– Четыре с половиной, – повторил он. – А тут сорок.

– Тут сорок, – согласился я. – Но глина та же самая.