» » » онлайн чтение - страница 11

Текст книги "Мечи Дня и Ночи"


  • Текст добавлен: 12 ноября 2013, 13:53


Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

Автор книги: Дэвид Геммел


Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Другие уже неслись вниз по склону, но Медведь заколебался. Старик снова позвал его. «Врагов всего трое, там и без меня справятся», – решил Медведь и подошел к старику.

– Что там такое? – спросил Гамаль. Медведь оглянулся. Его бойцы, напав на вражеских джиамадов, повалили двух и обратили третьего в бегство. Потом из-за деревьев залпом пустили стрелы. Трое джиамадов Медведя упали. Из леса выехал всадник и спрыгнул с седла – высокий, весь в черном, с двумя сверкающими мечами. Трое оставшихся бросились на него, но он пригнулся под лапами Баллы и взрезал джиамаду живот. А потом, не успел еще Балла упасть, быстро-быстро замахал своими мечами. Еще немного, и он остался стоять один. Один голокожий за несколько мгновений убил трех собратьев Медведя.

– Говори, что там! – шепотом приказал Гамаль.

Потрясенный Медведь не находил слов.

– Голокожий. Два меча. Все мертвые.

– Декадо! Надо уходить, и быстро. Можешь ты понести нас?

Медведь бросил свой шест, схватил старика с женщиной под мышки и побежал. Ноги у него были мощные, выносливость громадная. Он бежал в гору, лавируя между деревьями. На открытых местах и осыпях он разгонялся, но наконец и его великая сила начала сдавать.

Он опустил свою ношу на землю и в первый раз оглянулся. Почти ничего не видя в наступившей темноте, он закрыл глаза и принюхался к ветру. Ноздри его трепетали, перебирая многочисленные запахи леса. Чуть западнее были олени, на скалах – горные бараны, но ни людей, ни других джиамадов он не учуял.

Снова повернувшись к тем, кого нес, он уловил запах крови женщины, и в нем взыграл голод. С высунутого языка капала слюна. Женщина достала из мешка хлеб, а чуть поглубже, Медведь знал, лежало мясо. Женщина вынула розовый ломоть и сказала Гамалю:

– У меня есть хлеб с ветчиной, господин.

– Отдай мясо Медведю, – распорядился слепой. – И назови ему свое имя.

В запахе пота, выступившего на ее лице и под мышками, Медведь чуял страх.

– Хочешь ветчины? – опасливо протянув руку, спросила она. – Меня зовут Чарис.

Медведь молча вырвал у нее мясо и отошел в сторону. Присев там, он сожрал ветчину и сглодал кость от окорока, но всё равно не насытился.

– Отдохни, дружище. – Слепой подошел к нему и приложил руку к камню на виске. Камень отозвался знакомой дрожью, убаюкивая и согревая. Медведь зевнул и улегся. – Спи, Большой Медведь, и пусть тебе ничего не снится.

Покой снизошел на джиамада, и он провалился во тьму.


Чарис сидела тихо, прислонившись к скале, и смотрела на спящего джиамада. Бок у нее саднило, на белой рубахе проступила кровь. Ночью похолодало, и она завернулась в свой рыжий плащ. Ее пробирала дрожь, но не от одного только холода. Слишком она натерпелась за этот день.

У нее не укладывалось в голове, что еще вчера вечером она распевала на кухне вместе с другими девушками, готовя еду лесорубам на завтра. Прошедший день был ясным, с гор дул свежий ветерок, и на сердце у нее было радостно.

Потом ее послали отнести Ландису Кану еды и вина. Подходя к его покоям, она заметила, что на подносе нет кубка. Досадуя на свою оплошность, она уже собралась повернуть назад, но тут вспомнила про хрустальные кубки в комнатах для гостей. Войдя в одну из них и пристроив поднос на стол, она услышала, что по коридору кто-то идет, и выглянула в полуоткрытую дверь. Вернулся один из гостей Ландиса Кана – молодой, с холодными глазами. Надо взять два кубка, подумала Чарис.

Декадо вошел к Ландису, и Чарис услышала разговор, который навсегда остался у нее в памяти.

«Ты сказала, что не убьешь меня», – дрожащим от страха голосом произнес Ландис.

«Так и есть, – ответил ему женский голос. – Тебя убьет он. Смотри, чтобы ни плоти, ни костей не осталось. Я не желаю, чтобы он возродился».

«Будет так, как ты скажешь», – проговорил Декадо.

«Не заставляй его мучиться. Убей его быстро, ведь он когда-то был дорог мне. Потом найди слепца и убей его тоже».

«Есть еще племянник, любимая. Он меня оскорбил».

«Хорошо, убей и его, но других не трогай. К утру наши войска будут здесь. Постарайся не забывать, что нам нужны люди для возделывания полей, и дворцовая челядь должна быть готова к моему прибытию. Я не хочу, чтобы здесь воцарился ужас – к чему создавать неразбериху?»

Чарис, застыв на месте, услышала клокочущий крик Ландиса Кана. Тогда она выскочила из комнаты, помчалась к Гамалю и влетела к нему без стука. Слепой сидел на балконе. Она быстро, глотая слова, пересказала ему то, что слышала.

– Этого я и боялся, – вздохнул старик. – Подай мне плащ, Чарис, и крепкие башмаки. Себе тоже возьми плащ. Ты отведешь меня в горы. Есть там человек, которого я должен найти.

Теперь, после той ужасной ночи и кровавого дня, снова настала ночь, и Чарис сидела рядом со страшным чудовищем. Чарис затрясло еще пуще, и Гамаль обнял ее за плечи.

– Прости меня за то, что тебе пришлось вытерпеть, милая. Но без тебя я нипочем не ушел бы так далеко.

Чарис едва не заплакала – теперь уже не от страха. Доброта и сочувствие в голосе старика тронули ее особенно сильно после ужасов минувшего дня.

– Но здесь-то нам ничего не грозит? – прошептала она.

Гамаль посмотрел на спящего зверя, и она прочла тревогу на его усталом лице.

– Я бы так не сказал, дорогая. Большой Медведь когда-то был моим другом, но в этом создании мало что осталось от прежнего человека. С ним надо вести себя осторожно. Постарайся не выказывать страха и не смотри ему прямо в глаза. Животные видят в этом вызов или угрозу. Хорошо бы найти еду, тогда у нас будет меньше причин беспокоиться.

– Куда мы идем, господин? Там дальше ничего нет, кроме старой крепости и пары селений.

– Мне надо найти молодого человека, который жил у нас во дворце.

– Разрисованного?

– Да, его.

– Он с Харадом. – При мысли о Хараде ей стало спокойнее. Жаль, что его с ними нет – тогда она и зверя бы не боялась. – Но как же мы их найдем?

– Завтра я попрошу Медведя взять его след. Медведь с ним встречался. Прости, дитя, но я очень устал и нуждаюсь в отдыхе. Ты тоже постарайся уснуть. Медведь проспит самое меньшее до рассвета. – Гамаль лег, положив голову на руку, и скоро его дыхание стало ровным.

Чарис пришло в голову, что сейчас она могла бы потихоньку уйти. Страшная женщина, приказавшая убить господина, ясно дала понять, что без нужды никого убивать не следует. И про дворцовых слуг упомянула особо. Теперь опасность наверняка миновала. Это казалось заманчивым, но Гамаль? Он стар и слеп, говорила себе Чарис. Как он найдет Харада и татуированного один, без помощи? «Их отыщет зверь, – возражал упрямый голос внутри. – Гамаль сам сказал, что этот джиамад был его другом. Уходи! Спасайся!»

Эта мысль была не просто заманчивой – она была верной.

Чарис медленно поднялась, чтобы не потревожить Гамаля. Луна вышла из-за облака, и при ясном свете Чарис хорошо стало видно, как хрупок и слаб старик. Глаза у него запали, глубокие морщины походили на шрамы.

«Без меня он погибнет», – с полной уверенностью осознала она.

Где-то поблизости журчала вода. Чарис посетила новая мысль, и она пошла в темноте к ручью. Он струился по камням, образуя маленькие водопады. Чарис, идя по течению, добралась до заводи футов тридцати в поперечнике. Посидела немного на берегу, разделась и, вся дрожа, вошла глубоко в воду. Она стояла как статуя, держа руки под водой. Скоро мимо проплыла рыба, потом другая. Чарис не шевелилась. Так прошла целая вечность, и наконец показалась еще одна крупная рыбина. Чарис молниеносно схватила ее, выкинула на берег и снова застыла. После нескольких неудачных попыток она поймала еще одну, тоже большую. Прошли часы, прежде чем она, стуча зубами от холода, вышла на берег, где трепыхалось шесть увесистых рыб. Чарис вытерлась своей рубашкой, надела длинную зеленую юбку, накинула плащ и улыбнулась. Отец, который еще в детстве обучил ее такому способу ловли, мог бы ею гордиться. Положив свой улов в подол, она отнесла его к месту привала. Гамаль и зверь еще спали. Она улеглась рядом со стариком и тоже уснула.

Проснулась она на рассвете. Гамаль еще спал, но зверь зашевелился, встал и начал принюхиваться. Чарис, заставив себя быть спокойной, сказала:

– Я раздобыла тебе еду, Большой Медведь. Ты рыбу любишь?

– Рыба хорошо, – ответил он, подрагивая ноздрями.

Она положила на землю четырех рыб. Медведь таращился на нее во все глаза, но она на него не смотрела.

– Как ты ловить их? – спросил он.

– Руками. Меня отец научил.

Он молча уселся на корточки, взял одну рыбу и оторвал зубами большой кусок.

– Осторожно, костями не подавись, – сказала Чарис, достала из котомки огниво и принялась складывать костер.

Глава десятая

Скилганнон, поднявшись на холм над деревней, смотрел на работающих внизу людей. Харад сбрасывал с крыши одного из домов обгоревшие стропила. Крестьяне хлопотали повсюду, исправляя причиненный набегом ущерб. Они уже похоронили своих убитых односельчан и пытались вернуть своей жизни хоть какую-то видимость порядка. Скилганнон восхищался ими. Как это по-человечески – тратить время и силы в тщетной борьбе с неизбежным. За первым набегом последуют другие. Враг пришлет новых солдат, чтобы взять в плен Аскари, и снова запылают дома, и будут новые жертвы. Он попытался объяснить все это раненому Киньону.

– Что же нам делать, как не строиться заново? – спросил тот. – Ведь это наши дома.

Скилганнон сходил на разведку в сторону юга, но признаков нового нашествия не увидел. Тот, кто послал давешний отряд, лишь по прошествии времени поймет, что дело неладно. Сколько же ему понадобится? Сутки? Двое? После этого они явятся вновь, и в большем числе. Сознание этого наполняло Скилганнона гневом и грустью.

Ландис Кан говорил ему, что мир изменился до неузнаваемости. Что за чушь! Ничего не изменилось. Разве что Смешанных стало больше, а мир людей каким был, таким и остался. Жестокость и насилие, алчность и жажда власти. Мысли Скилганнона обратились к Аскари. С каким хладнокровием и отвагой защищала она от зверей молодого Ставута! Джиана в ее возрасте поступила бы так же. Как могла ее героическая натура подвергнуться таким извращениям? Как могла Джиана превратиться в королеву-колдунью, холодную, злобную, ставшую причиной смерти тысяч людей? Как могла… Чтобы вернуть себе трон, ей приходилось сражаться, набирать армии и побеждать. Поначалу она проявляла великодушие и предлагала побежденным примкнуть к ней. Один молодой принц, вспоминал Скилганнон, согласился, а после предал ее, увел свои войска с поля битвы и перешел к Бораниусу. Несколько месяцев спустя он попытался бежать с семьей в Тантрию и был взят в плен.

Скилганнон сражался тогда на востоке и не присутствовал при казни, но впоследствии ему рассказали, как это происходило. Джиана поставила предателя и его семью перед своими войсками. Сначала лишили жизни пятерых детей, затем двух жен, и тогда Джиана подошла к убитому горем принцу.

– Такова цена измены, – сказала она, – а теперь ступай вслед за ними. – И перерезала ему горло.

Вернувшись, Скилганнон пошел прямо к ней. Он отказывался верить, что она приказала убить детей.

– Это мне тяжело далось, Олек, – сказала Джиана, – но иначе было нельзя. Смерть семи невинных воспрепятствует новым изменам. Идет война, и люди должны знать, что их ждет, если им вздумается предать меня.

Да, думал он, это послужило началом. За этой казнью последовали другие, а потом был вырезан целый город. В тот день он стал Проклятым, ибо его люди сотворили это по его приказу.

Ему вспомнился разговор с ясновидящей жрицей Устарте.

– Все мы носим в своих сердцах семя зла, – сказала она, – даже самые чистые и святые из нас. Такова человеческая природа. Нам не дано искоренить это семя. Все, на что мы способны – в лучшем случае, – не дать ему прорасти.

– Как же это сделать? – спросил Скилганнон.

– Не холить его. Семя дает всходы, если питать его ненавистью и злобой, и разрастается в темных углах души, словно рак.

– И если оно уже проросло, то надежды для человека нет?

– Надежда есть всегда, Олек. Ты уже подрезал свое злое растение и перестал его поливать, но Джиана, боюсь, этого не сделает никогда.

– Знаешь ли ты, сколько в ней хорошего? – сказал он с тяжелым сердцем. – Какой доброй, отважной и верной она была?

– И какой жестокой, преступной и страшной. Это проклятие абсолютной власти, Олек. Некому тебя укорить, а законы ты пишешь сам. Нам хочется верить, что зло – это нечто отдельное от нас, даже чуждое. Хочется думать, что тираны не такие, как мы. Что они не люди. Но это не так. Просто они сорвались с цепи и творят, что им вздумается. Разве простой человек, обозлившись за что-нибудь на соседа, не думает, как бы ему навредить? Это случается то и дело. Что же его останавливает? Чаще всего страх перед наказанием или тюрьмой. Что сдерживает Джиану? Ничего. Чем страшнее она становится, тем больше укрепляется ее власть. Мне жаль ее, Олек.

– Я люблю ее, – сказал он.

– И тебя мне тоже жаль.

Скилганнон зашагал вниз по склону к деревне. Ставут разгружал свою фуру, раздавая погорельцам одеяла и прочие товары, Аскари помогала ему, Харад сидел у колодца. С ним были двое: молодой мужчина с сильно помятым лицом и пухленькая русая женщина. Харад, увидев Скилганнона, помахал ему.

– Это Арин и Керена, его жена, – сказал он. – Они из Петара. Джиамады напали на город.

– А что Ландис Кан? – спросил Скилганнон.

– Не знаю, мой господин, – ответил Арин. – Я его не видел. Был на порубке вместе с другими. Мы увидели, что в городе пожар, и побежали туда, а нам навстречу Керена. Джики, мол, людей убивают. Ну, мы и ушли. У Керены в этой деревне родня – мы думали, тут безопасно. А оно вон как вышло. – Он обвел взглядом сгоревшие дома.

– Это верно, – сказал Скилганнон. – Теперь всюду небезопасно.

– Ну что ж, пойду я обратно. – Харад встал и взял свой топор.

– Я с тобой, – сказал Скилганнон. – Только еды возьмем. И еще мне надо поговорить с Аскари и Киньоном.

Он сделал знак охотнице отойти в сторону.

– Мы с Харадом возвращаемся в Петар.

– Зачем? В городе враг.

– У Харада там любимая девушка.

– Это объясняет, почему он идет туда. А ты? У тебя там тоже любимая?

– Тебе тоже надо уйти, – сказал он, пропустив вопрос мимо ушей.

– Мой дом здесь.

– Знаю. Потому на него и напали. Им нужна ты, и они еще вернутся сюда. Если тебя здесь не будет, есть вероятность, хотя и слабая, что твои друзья останутся живы. Если их жизнь тебе дорога, уходи. А еще лучше, уговори уйти Киньона и всех остальных.

– Некуда им идти. На юге горит Петар, на севере мятежники и беглые джиамады. Куда они, по-твоему, денутся?

– Ставут говорил мне о Легендарных. Может быть, они позволят крестьянам построиться на своей земле. Не знаю. Нет у меня ответа. Но сюда уж точно придут джиамады со своими кровопийцами-офицерами. И будут мучить и убивать, разыскивая тебя.

– Не понимаю я этого. Зачем я им понадобилась?

Он посмотрел на ее лицо, такое знакомое.

– Если Ландис Кан жив, я это выясню.

Харад, с двумя котомками в руках, окликнул его.

– Нам пора, – сказал Скилганнон. – Всего тебе доброго… Аскари.

– Ты говоришь так, будто прощаешься навсегда. Я думаю, мы еще встретимся.

Скилганнон взял у Харада котомку, надел ее на плечи и невольно оглянулся в последний раз на высокую охотницу.


За день Скилганнон и Харад прошли немалую часть пути на юго-запад.

Лесоруб, хотя и устал к вечеру, не желал останавливаться. Скилганнон не жаловался, но когда стало совсем темно, придержал Харада за локоть.

– Постой-ка.

Харад стряхнул его руку и зашагал дальше.

– Скажи мне: много будет помощи Чарис, если ты так из сил выбьешься, что топор не сможешь поднять?

– Уж как-нибудь сдюжу, – замедлив шаг, проворчал Харад.

– Всякая сила имеет предел, воин. Чарис либо жива, либо мертва. Если жива, мы найдем ее. Если мертва, мы за нее отомстим. Но лезть в драку со Смешанными без отдыха, пищи и сна – это безумие. Чарис нужен сильный заступник.

Плечи Харада поникли.

– Ладно, отдохну часок, – сказал он и сел, понурив голову, спиной к дереву. Скилганнон тоже сел, достал из котомки еду и стал жевать. Харад, как и Друсс, человек действия. Ему не до тонкостей. Его любимая в опасности, а он далеко и не может ее спасти. На уме у него только одно: прийти к ней как можно скорее. А что потом? Потом он будет искать Чарис в занятом врагом городе, не глядя на то, сколько там джиамадов – двадцать, сто или тысяча.

Скилганнон тоже устал, но успел отдохнуть немного.

– Пора нам составить какой-то план, – сказал он.

– Я слушаю, – отозвался Харад.

– Не похоже, что слушаешь.

– Почему ты так говоришь?

– В тебе слишком много гнева, и он затуманивает твой ум.

Со снежных вершин подул ветер, легкие облака заслонили луну.

– Не умею я составлять планы. – Харад, немного успокоившись, прислонился к стволу головой и закрыл глаза. – Я валю деревья, обтесываю бревна, рою канавы под новые здания. Еще драться могу. До встречи с тобой я ни разу не убивал, да мне и не нужно было. А теперь все по-другому.

– Ты тоже станешь другим, Харад. Дай себе срок.

– Тебе хорошо. У тебя здесь друзей нет. Это не твой народ.

– Верно. У меня нет никого в этом мире. Все, кого я любил когда-то, давно мертвы. Но будь даже все жители Петара дороги моему сердцу, я все равно сидел бы здесь, восстанавливал силы и взвешивал возможности.

– А Чарис все это время остается в опасности.

– Возможно. Но Петар – город довольно большой. Вряд ли его разрушили полностью. А значит, людей будут поощрять вернуться к их обычной работе. Лесорубы, быть может, уже валят деревья, а у дворцовых слуг появились новые хозяева. Если так, то Чарис, вполне вероятно, делает то же, что и всегда, то есть прислуживает гостям, и спасать ее вовсе не надо. Ворваться в Петар и зарубить пару джиамадов до того, как убьют тебя самого, было бы большой глупостью.

– Ты думаешь, это правда? – с обновленной надеждой спросил Харад.

– Не знаю. Есть еще две возможности. Первая – что она убежала, как Арин с женой. Тогда она где-то здесь, в горах, и в Петар опять-таки соваться незачем. Вторая – что она убита. – Эти слова поразили Харада, и Скилганнон завершил: – И в этом случае спешить тоже некуда. Знает она, что ты ее любишь?

– Кто сказал, что люблю? – покраснел Харад.

– А разве нет?

– Да хоть бы и так. Знаешь, как меня называют? Харад-Костолом. Харад-Бирюк. Я хоть и сильный, но не красавец, куда там. Не богат. Умом не блещу, на острое слово не мастер. Чарис заслуживает лучшего.

– Все женщины, которых я знал, заслуживали чего-то лучшего, – улыбнулся Скилганнон. – Моя жена в первую очередь.

– Я найду ее, – окончательно утихомирившись, заявил Харад.

– Мы найдем ее вместе. А сейчас тебе лучше поспать. Я покараулю немного, потом тебя разбужу.

– Да, соснуть не мешало бы. – Харад растянулся на земле, положив голову на котомку, и тут же уснул. Скилганнон тихо отошел прочь. Ему надо было подумать. Что-то стучало у него в голове, не давало покоя. Многое из прошлой жизни вернулось к нему, но многое еще оставалось отрывочным и бессвязным. Прежнее умение сосредоточиваться на чем-то одном изменило ему, и он постоянно боролся с собственными чувствами. Он стал куда более скор на гнев, чем ему помнилось, зато обрел силу и ловкость, о которых не мог и мечтать в последние годы той жизни. Тот Скилганнон, пятидесятилетний, полной мерой расплачивался за все свои раны, ушибы и переломы. Близкая старость научила его куда бережнее расходовать силы. Он стал терять… что? Страсть? Желание? Безрассудство? Да, так и есть. Горячность юности сменилась холодной якобы мудростью зрелых лет. Он тщательнее обдумывал свои действия и подолгу ломал голову над каждым стратегическим ходом.

«С тобой все в порядке, – сказал он себе. – Просто твой разум подвергается натиску неистовой юности. Чтобы мыслить яснее, надо истратить часть этих буйных сил».

Он нашел ровное место и стал проделывать свои упражнения – одни на равновесие, требующие полной неподвижности, другие с прыжками и резкими поворотами. Когда его кожа заблестела от пота, он извлек Мечи Дня и Ночи и принялся отрабатывать колющие и рубящие удары, словно сражаясь с невидимым врагом. Учитель Маланек преподал ему главные боевые приемы, а за свою долгую жизнь он усвоил много других. Мечи сверкали при лунном свете. Под конец он подбросил их в воздух, упал, перекатился через плечо, привстал на колени и вскинул руки. Костяная рукоять Меча Дня легла в левую ладонь, рукоять Меча Ночи, летящего острием к его горлу, задела пальцы правой. Выбросив руку, Скилганнон перехватил меч, но тот успел порезать воротник его длинного кожаного кафтана.

– Совершенства ты еще не достиг, – сказал он вслух, убрал мечи в ножны и сел на краю обрыва. В голове прояснилось, но мучительное сомнение не уходило.

«Чего же тебе не хватает?»

Ландис Кан воскресил его втайне. Его могилу, как видно, искали на протяжении многих веков. Возможно, Вечная каким-то образом узнала об успешной находке Ландиса и ввела свои войска в Петар, чтобы его наказать. Но как объяснить нападение на деревню Аскари? Что Вечной за дело до костей давно умершей королевы, которые обрели новую жизнь?

Скилганнон, точно скованный зимним холодом, вспомнил слова Гамаля:

«Она, как и мы с тобой, Возрожденная. Думаю, она уже потеряла счет телам, которые износила… Мы с Ландисом глубоко проникли в науку древних, чтобы дать ей бессмертие. Так мы создали Вечную».

Теперь он понял все. Ландис Кан нашел кости Джианы, королевы-колдуньи, и воскресил ее. Она тоже скиталась в Пустоте. Джиана, любовь всей его жизни, и есть Вечная. Скилганнон задрожал, тошнота подступила к горлу.

«Думаю, она уже потеряла счет телам, которые износила».

Залог ее бессмертия – способность вселяться в новые копии себя самой, так же, как Друсс ненадолго вселился в тело Харада на руинах Дрос-Дельноха. Друсс не стал отнимать жизнь у Харада, потому что он не такой человек, но королева-колдунья делает это без колебаний. За Аскари пришли, чтобы взять новое молодое тело для Вечной.

Чувства Скилганнона не поддавались описанию. Джиана жива! Он может найти ее, быть с нею, изменить судьбу, разлучившую их.

– В своем ли ты уме? – промолвил он вслух. Женщина, которую он любил, была пылкой отважной идеалисткой. Вечная – это вампир, по чьей вине мир погрузился в хаос и ужас. – За что ты продолжаешь мучить меня? – вскричал Скилганнон, глядя в ночное небо. – Кетелин говорил, что ты бог всепрощения и любви, а ты упиваешься мщением.

Им овладел гнев, слепой и нерассуждающий. Разве не пытался он искупить свои прегрешения? Он поступил в монастырь и учился следовать путями Истока – но кто же, как не Исток, послал к воротам монастыря толпу, грозившую смертью смиренным инокам?

– Всю мою жизнь ты преследовал меня, истязая и убивая всех, кого я любил. – Доброго лицедея Гревиса, садовника Спериана и его жену Молаиру замучил до смерти Бораниус. К Джиане подсылали наемных убийц. Вся прошлая жизнь Скилганнона была запятнана насилием и войной. Теперь его снова втягивают в войну, где может погибнуть столько невинных.

В первой жизни он сражался с темными силами, которые грозили его принцессе. Теперь принцесса сама стала темной силой, а ее жертва – живое подобие той принцессы, которую он любил.

Изнемогая от жестокой иронии своего положения, он прокричал звездам:

– Проклинаю тебя всем своим существом! – Излив в этом вопле свой гнев, он почувствовал опустошение и огромную усталость.

Он хотел уже вернуться к Хараду, когда услышал в лесу какой-то шорох. Мечи будто сами собой прыгнули ему в руки. Кусты зашевелились, и из них вышла Аскари-охотница со своим гнутым луком, в штанах из мягкой кожи, в замшевой бахромчатой безрукавке поверх зеленого камзола. Темные волосы придерживал тонкий серебряный обруч.

– Ну что, успокоился? – спросила она. – Или все еще хочешь меня обезглавить?

– Что ты здесь делаешь?

– Иду вместе с вами к Ландису Кану. Или без вас, разница невелика.

– Ставут с тобой?

– Нет. Он поехал обратно на север. Деревенские ушли с ним. Надеюсь, там найдется для них безопасное место.

– Таких мест нет нигде, – сказал Скилганнон.

– Киньон говорит, что жизнь – это путь в один конец, – пожала плечами Аскари. – Все когда-нибудь умирают.

– Не все, – заметил он с грустью.


Ставут хотел ехать с Аскари и испытал разочарование пополам с облегчением, когда она отказалась. Горечь разлуки смягчалась мыслью, что теперь он наверняка уцелеет. «Ох, Ставут, мелкая ты душа», – говорил он себе.

Солнечным днем он в сопровождении двадцати двух крестьян тронулся с горному перевалу. К изумлению и радости Ставута, джиамады не тронули его лошадей и не распотрошили его повозку. Скороход и Ясный так и стояли в загончике у кухни Киньона. Когда Ставут перелез через низкий забор, Скороход затрусил к нему, а Ясный притворялся, будто его не видит, пока хозяин не начал гладить Скорохода и чесать ему нос. Тогда Ясный мигом подошел и стал тыкаться Ставуту в грудь.

– Да-да, я обоим вам рад, – сказал купец. – Только не будем нежничать, это неприлично.

Утром, когда он взобрался на козлы, ему показалось, что мир изменился к лучшему. Товары, которые он вез в Петар, придется сбывать по дешевке в Сигусе, где он и покупал их, но этот убыток не грозит ему разорением. Гораздо важнее то, что он жив, здоров и может дышать свежим горным воздухом. Ему хотелось петь, и он запел бы, если б не бредущие за повозкой беженцы. Пока только Скороход и Ясный имели случай оценить его пение, хотя «оценить», пожалуй, не совсем верное слово. Ясный при звуках хозяйского голоса начинал громко пускать ветры. «Впрочем, это он, возможно, пытался мне вторить», – с усмешкой подумал Ставут.

– Я гляжу, тебе весело, – сказал сидевший в повозке Киньон. Он уже выздоравливал, но был еще слаб для пешей ходьбы по горным дорогам.

– Весело, да. Ты там не очень ворочайся – в повозке есть хрупкие вещи.

Несколько раз они останавливались отдохнуть. Одни селяне тащили свои пожитки за плечами, другие везли на тачках. Лошадям тоже доставалось – в фуру загрузили съестные припасы на десять дней. В одном месте Киньону пришлось слезть, а Ставут выбросил на дорогу самые тяжелые ящики, мешки и бочонки, но даже и тогда кони с трудом одолели последний подъем. Груз водворили назад и после привала двинулись дальше.

К вечеру первого дня они достигли наивысшей точки перевала и стали спускаться в лесистую долину, где Ставуту уже доводилось останавливаться на ночлег. Там, он знал, есть вода, хорошая трава, а в каменистой лощине можно разжечь огонь, невидимый даже вблизи.

Костров развели целых три, и путники стали устраиваться на ночь. К восходу луны в воздухе запахло поджаренной ветчиной, на сковородках зашипела яичница с ломтями хлеба. К Ставуту подошел молодой Арин, высокий и пригожий, но с подбитым глазом и рассеченной губой. Присев рядом на корточки, он осведомился:

– Долго нам еще быть в пути?

– Дней десять, а то и больше. Горные дороги трудные.

– А не опасно ли здесь?

– Безопаснее, чем в деревне, – пожал плечами Ставут, – но здесь, говорят, бродят беглые джиамады. Я встретил нескольких на пути сюда. Но на прибрежной дороге нам должны встретиться Легендарные. Если повезет, они проводят нас до самого Сигуса.

– Мы никогда еще не были в Зарубежье, – с тревогой признался Арин.

– Большой разницы нет. Там, как и здесь, одни пашут землю, другие торгуют. Сигус – город Легендарных, поэтому там, хвала Истоку, джиамадов нет и войны тоже.

– А они разрешат нам остаться?

– Наверняка, – сказал Ставут, но в душу его закралось сомнение. Народ Алагира чужих не любит.

Рядом с ними, кряхтя, расположился Киньон.

– Рана сильно болит, – пожаловался он, – но уже заживает.

– Это хорошо, – рассеянно отозвался Ставут, все еще размышляя, не напрасно ли он обнадежил Арина.

– Ты как еду думаешь добывать?

– Кто, я?

– А вожак у нас кто ж? Ты.

– Ну уж нет! Я вам просто показываю дорогу. Какой из меня вожак?

– Послушай меня, парень, – подался к нему Киньон. – Эти люди сильно напуганы. Одни были ранены, другие лишились близких. Теперь они бросили свои дома и подались в Зарубежье, в чужие края, где идет война. Им надо хоть на что-нибудь опереться. Тебя они знают, Ставут. Ты им по душе. Не отказывай им в утешении. Ты у нас единственный, кто знает дела и обычаи Зарубежья. Они верят, что ты благополучно доведешь нас до места.

– Знать бы еще, где оно, это место. – Ставут понизил голос, глядя на собравшихся у костров крестьян.

– Все равно, они верят в тебя. И я тоже верю.

Ставут задумался. Ответственности за других он всегда избегал. В бытность свою моряком он дважды отказывался от капитанства, а когда служил в городской страже Сигуса, увиливал от высоких постов. Но сейчас, рассудил он, дело иное. В пути они пробудут всего десять дней, а там уж он воспользуется своей дружбой с Алагиром и как-нибудь да устроит крестьян. Тогда он снова будет свободен. Пусть себе считают его вожаком, кому от этого худо?

И все-таки червячок сомнения продолжал точить его душу. За свою жизнь он успел узнать, что Судьба любит пошутить и что чувство юмора у нее извращенное. Киньон смотрел на него выжидательно, и Ставут вздохнул.

– Будь по-твоему, Киньон. Я согласен быть вожаком.

– Вот и молодец. – Киньон, морщась, поднялся на ноги. – Ты об этом не пожалеешь.

«Уже жалею», – подумал Ставут, и мир вокруг заволокли черные тучи.

Уже не раз в своей молодой жизни он принимал неправильные решения, но никогда еще последствия не давали о себе знать так быстро. Киньон отправился к односельчанам с благоприятной вестью, а новоявленный вожак пошел взглянуть на своих лошадей. Подойдя, он увидел, что они чем-то напуганы. Скороход с прижатыми ушами и глазами навыкате рыл землю копытом, Ясный тоже не находил себе места. Ставут не распряг их, а повозку поставил на тормоз.

– Ну-ну, – стал уговаривать он. – Не волнуйтесь, ребятки, сейчас овса дам.

В этот миг закричала одна из женщин. Скороход попытался встать на дыбы, и повозка зашаталась. В лагерь вошли джиамады – трое с севера, четверо с юга. Селяне сбились в кучу. Оружия ни у кого не было.

При луне Ставуту показалось, что он узнал зверя, шедшего во главе – здоровенного, отчасти медведя, должно быть. Это с ним Скилганнон разговаривал в той пещере. Как же его звать-то, провалиться бы ему в семь преисподних?

Зверь подошел к самому большому костру и проворчал:

– Кто главный?

Крестьяне, когда первое оцепенение прошло, стали показывать на Ставута.

– Не любишь ты меня, а? – сказал купец, глянув в ночное небо, вздохнул и направился к джиамаду.

От природы Ставут был наделен даром подражания. Услышав человека хотя бы один раз, он мог скопировать его в точности. На кораблях со смеху покатывались, когда он изображал кого-нибудь из помощников. Сейчас он решил скопировать Скилганнона, и голос его, несмотря на растущий страх, прозвучал властно:

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации