Читать книгу "Красный Терем"

Расшитое узорами полотенце с колосьями и жемчужная ткань кололи глаза. Так и хотелось вышвырнуть все это в окошко, но вместо этого, я налила водицы в стакан и придвинула его Владару. Тот взял стакан из моих рук, и наши пальцы соприкоснулись.

Если бы в меня ударила молния, я бы не пришла в такое смятение, какое почуяла от слабого касания пальцев этого чужого мужчины. В этот миг я поняла, что мне нестерпимо его присутствие, что ни мгновения не потерплю его рядом, а мысль о том, что придется делить с ним одну постель, привела в бесповоротный ужас. Я бы бросилась в объятия Водяного или Лешего, но только не кузнеца.

Все произошло так быстро, что я отдернула руку и зацепила стакан, который звонко перевернулся. Водица вылилась на край стола, а оттуда прямо на новые штаны и рубаху Владара. Брызги так и полетели во все стороны.

Владар еще не поднял головы, да и сама я не в силах была смотреть ему в глаза и потому не знала, какое впечатление произвела на него невеста. Не глянула и на отца, но кровь закипела. Раздумывать было совсем некогда.

Я сорвалась с места, бросилась к двери, ободрав пальцы о щеколду, будто желая содрать с кожи ту ее часть, где прикасались пальцы Владара. Я бы неслась быстрее ветра, но платье мешало и сковывало движения. Где-то по швам оно трещало, но умелая мастерица сшила его добротными нитками, а потому я досадовала, что не могу разом порвать его по бокам и бежать еще быстрее. Мне все слышались крики за спиной и топот ног, а оглянуться не могла. Коса растрепалась и падала прядями на лицо, дергая за серьги в ушах.

Добежав до другого края деревни, я остановилась у забора, хватаясь руками за бока. Так быстро мне еще не доводилось бегать, потому нужно было отдышаться, как следует. Цепляясь за доски забора, побрела вдоль него до самой калитки, толкнула ее, навалилась всем телом и заскочила внутрь двора, захлопнув калитку. Дом был старый, как и его хозяйка. Он давно зарос мхом и травой, но его заброшенный вид не пугал меня. Только здесь я могла найти спокойствие. За ним и явилась сюда.

Отдышавшись, я пошла по узкой тропке, вдоль деревьев и дикорастущих цветов. Перед дверью остановилась, а потом подняла кулак, чтобы постучать, когда скрипучий голос произнес:

– Проходи, проходи, милая. Здесь тебе бояться нечего.

Уже не помню, как я вошла, кинулась к Велеславе и залилась слезами. Чувствовала себя так горько и одиноко, что говорила и говорила, а она меня слушала и не остановила ни разу, хотя я повторяла без конца, что ни за какие богатства на свете не пойду за кузнеца. Да хоть бы все люди на земле пропали и мы остались с ним одни, я бы бежала без оглядки к диким зверям, лишь бы не видеть его рядом.

– Полно, не убивайся так, – Велеслава взяла гребень и принялась расчесывать мои волосы, спутавшиеся от быстрого бега. – Обещала тебе помочь и не стану в том отказывать.

Я уткнулась ей в колени и слушала, что она говорит. Велеслава была мудрой женщиной, но даже она сейчас не могла успокоить меня. Все думала: как же она сможет отговорить Владара от женитьбы, когда он и отец ни за что не отступятся?! Отец страшно разозлился, это я понимала. А Владар? Рассердился он или обиделся? Встречаться с ним казалось выше моих сил, ровно как и с отцом.

– Позволь у тебя остаться на денек, не гони, – взмолилась я. – Хоть мысли в порядок привести, успокоиться немного, а то домой боязно возвращаться.

Рука с гребнем замерла, а потом снова принялась гулять по волосам.

– Оставайся, кто ж тебя гонит, Марешка. Да только худо совсем будет, ежели с отцом начистую не переговоришь. Выложи ему все, что на душе, может и простит. Все ж таки родной тебе.

– Ох, не знаю. Сердит он сильно. Думает, что я с ума сошла, раз такого жениха пыталась отвадить.

– А пусть думает, это никому не запретишь. А все же лучше поговорить. И тому же Владару ответ дать, что, мол, не пойду за тебя, не взыщи. Неужто силком потащит?

Только она произнесла это, как поняла я, что зря она меня утешает. Никто еще у нас от женихов не отказывался, одна я выискалась такая непутевая. Кто ж знает, как оно повернется?..

– Может, и потащит, – прошептала сквозь слезы. – Бежать мне надо и бежать далеко-далеко, где ни отец, ни Владар не найдут.

– Куда ж ты собралась, милая? – Велеслава удивленно засмеялась. – Здесь путей не сыщется. Одни леса глухие на многие дни и ночи вокруг. А зверья сколько рыщет! Вмиг сожрут! Оставь эту мысль, как-нибудь обойдется.

– Как же не сыщется путей, если чужестранцы едут и находят к нам дорогу? И обратно добираются? Если они могут, то и мне под силу. Возьму лошадь из стойла, пусть отец не серчает, да и поминай как звали! Не придется ему больше за меня краснеть. Ему одолжение сделаю!

– Не все так легко, – покачала головой Велеслава. – Купцы и чужестранцы, что заезжают к нам, чаще всего случаем дорогу находят, а не потому, что искали. Сбились с тракта караванного, вот и заехали.

– Как же это?

Я приподнялась, забыв о своей напасти.

– Оттого и редки они у нас, оттого им наказывают не вести разговору с местными и уезжают они вскорости, чтобы не мелькать перед деревенскими в своих нарядах и не щеголять речами о привычках и странах дальних.

Эта новость заставила меня задуматься. Выходит, не знали толком люди о деревне нашей, раз не ездят сюда.

– Может и знают, да не едут, – отвечала старуха, когда я задала вопрос. – Далеко живем от других людей, да и нет у нас богатств никаких, чтобы гостей зазывать. Потому мы и сами по себе, да по своим законам.

На душе стало легче, пока шел разговор. Хотелось поделиться с Велеславой о том, что в книгах видела.

– Я в книгах матушкиных читала, что людей на свете живет столько, как листьев в дубовой роще, даже больше. Что живут они в больших деревнях, которые зовутся городами, что плавают на огромных лодках – кораблях, что умеют двигать горы и скалы. Можешь ли ты в это поверить?

Велеслава вздохнула и отложила гребень.

– Дай-ка воды поставлю на огонь. Ты, может, проголодалась. – Она помолчала, а потом произнесла тихо: – Мир так стар и велик, что всякое может случиться в нем. Мы живем здесь давно и не видим ничего другого, а потому не знаем, каково другим в Дальнем Мире приходится. Иной раз подумаешь: а то оно и лучше, что поселились вдали от других людей. Быть может, если принесут они свои обычаи и порядки, все изменится и возврата не будет к нашей тихой жизни.

Мне бы утешиться от этих слов, произносимых таким знакомым и добрым голосом, но мне стало так невыносимо и печально, что я снова залилась слезами, выговаривая в полном отчаянии:

– Хорошо ли то, как мы живем? Что жизнь наша так размеренна и один день похож на другой? А мы как эти дубовые рощи вокруг деревни – такие одинаковые, не отличишь! Поставь наших людей друг за другом – что в зеркале отразятся. И одеты, и причесаны, и даже думают все, как один! Разве то хорошо?

– Откуда тебе ведомо, что в далеких краях люди другие? Трудно тебе приходится, потому что не похожа на здешних. Что, ежели и на чужой стороне не станешь своей? Что, если не примут тебя они, и вот тогда станет совсем горько, уж поверь мне, я так долго на свете живу и знаю, какие люди бывают.

Я обхватила себя руками за плечи, встала и приблизилась к Велеславе, пока она неторопливо помешивала кашу в глиняном горшке и подкладывала туда желтые кусочки масла, которые таяли на рассыпчатой горке, растекаясь светлыми ручейками.

– Велеслава, милая, – прошептала я умоляюще, – расскажи мне, ты бывала там, далеко? Что видела?

Старуха вздохнула, помедлив с ответом. Потом нехотя сказала:

– Рассказывать-то особо нечего. Еще маленькой была я, девчонкой. Потому плохо помню, кабы не соврать тебе и голову глупостями не забить. Так что не обессудь. Помню только, что были проездом в городе большом. Людей встречала много, как и говоришь, что листьев на дереве. Видела среди них и хороших людей, приветливых, но жадных и злых все же больше. Так повелось на свете. И везде люди одинаковые, куда ни глянь, и думают они о себе только, о постороннем счастье и не помышляют. Не хотела того говорить, но раз уж ты веришь, будто где есть истинное счастье, то должна тебя опечалить. Счастье того найдет человека, кто забудет о собственном животе и примется думать, как накормить других, не пожалеет последней монеты и будет готов помогать без корысти всякой. Если жить лишь ради выгоды какой, то и богатство напускным станет, ненастоящим и все равно каким-нибудь образом, да испортит эту счастливую жизнь. Обязательно в семье у такого человека случится недоразумение, а то и болезнь, особенно ежели богатство добыто обманным путем. Счастье в сундуке не спрячешь и не удержишь, вот что скажу.

Велеслава опустила деревянную ложку внутрь горшка, помешала там и потом попробовала с края ложки кашу:

– Вот и еда поспела. Давай пообедаем, а то за разговорами живот подводит. Полно уж горевать.

– Ладно говоришь ты, Велеслава. Приятно послушать. Только чую, что есть на свете и иное счастье, которое не выразить словами. Знаю, что далеко где-то пригожусь, да только не в здешних местах.

– Ох, Марешка. Хоть бы ты и права была, да наперед из простых людей никто не ведает, что ждет его. Могу поведать только, что тебя ожидает сейчас.

Я обрадовано подскочила поближе, не заметив сразу того хитрого блеска в старушечьих глазах. А Велеслава подняла ложку и погрозила ею:

– А ожидает тебя вот что. Коли не сядешь за стол и не съешь кашу подчистую, быть тебе худосочной! И не гляди так, будто обиду какую сказала. Садись, после обговорим, после…

Глава 2. Постылый жених

Обернулась я птицей вольной.

Да такой, что в глаза не видывала. С лазоревыми крыльями, зеленым хохолком и золотой грудкой. Может и птиц нет таких, а если есть, то где-то очень далеко. В странах неведомых, где всегда светит солнце и никогда не бывает снега с вьюгами.

Летела я над озерами, лесами и горами без отдыха. Подо мной плыли облака, а впереди расстилались новые земли с городами и поселениями. Люди там говорили на непонятном языке, жили в высоких белокаменных домах, а порой и в стеклянных. У нас в деревне плохо делают стекло, а зеркала и подавно не умеют, но в книгах я видела, что в Дальнем Мире умелым мастерам удается творить потрясающую посуду и украшения.

Я бы не пересказала и половины увиденного никому в нашей деревне, потому как слова были бы бессильны передать все чудеса, явившиеся передо мной.

Захотелось спуститься пониже, чтобы рассмотреть все как следует, но к своему удивлению, не сумела. Упрямый ветер усиливался и нес меня по своему желанию туда, куда ему вздумается, а я не могла сопротивляться.

Вскоре начался дождь, и я по-прежнему не управляла своим полетом. От воды намокли крылья, хотя я наблюдала настоящих птиц и знала, что их перья смазаны жиром, отчего они не намокают. Каждый взмах давался с большим трудом. Рядом засверкали молнии и прогремел гром.

Несколько молний ударили в землю, отчего загорелись деревья и дома. Люди внизу кричали, метались, пытаясь укрыться от огня, но он всюду настигал их. Один за другим разрушались дома. Падая, они разбивались, и множество каменных и стеклянных осколков разлетались вокруг. Мне хотелось как-то облегчить участь гибнущих в огне людей, но ветер был сильнее меня, а я лишь обреченно наблюдала за беспощадностью смерти.

От прекрасного края ничего не осталось. Он скрылся под толщей пепла и сажи. Огонь шествовал по земле сплошной стеной, пожирал на своем пути все, что ему попадалось. От него не было спасения, и позади оставались только выжженные черные пустоши.

Сильный ветер нес меня дальше. Пожарище темнело далеко позади, а я вглядывалась вперед, надеясь увидеть густые леса и новые города, которые еще могли избежать страшной участи. Но глазам предстало иное.

Зеленых пастбищ и садов, как и веселых, чудесных городов не существовало больше. Кругом простиралось унылое серое пепелище, растянувшись от края до края. Реки и озера высохли от невыносимого жара. Не было ни птиц, ни зверей, ни деревьев. Совсем ничего.

Осталась я одна на этой скорбной выжженной земле, безвольная и послушная воле неуправляемого ветра. В отчаянии я оглядывалась по сторонам, в надежде, что увижу хоть клочок зелени или уцелевший дом в черно-серой пустоте. И вскоре различила, как вдали темнеет что-то.

Передо мной возвышалась гора с крутыми склонами. Острые камни грозно приветствовали меня, угрожающе накренившись в мою сторону.

Не имея возможности сопротивляться, я беспомощно наблюдала приближающиеся скалы. Они оказались красного цвета, совсем как расписные узоры Красного Терема. Такие же яркие и пламенеющие. Я отчаянно взмахивала крыльями, в надежде замедлить смертельный полет, но ветер швырнул меня прямо на острие камня, сильная боль разорвала грудь. Золотые перышки побагровели от крови, и тут, во внезапно наступившей тишине застучало сердце. Все медленнее и медленнее.

Проваливаясь в темноту, я увидела, как с небес упал коршун с крючковатым носом. Он хищно закричал, и в этом крике слышалось нескрываемое торжество. Коршун приблизился, сверкая знакомыми ледяными глазами. И, уже умирая, почувствовала, как несколькими крепкими ударами коршун стащил меня с камня и вырвал сердце…

Сперва я глубоко вздохнула, приходя в себя. Очутившись в полной темноте, сделала резкое движение и чуть было не упала с постели. Дурманяще благоухали дикие травы. Я поднесла руку к груди и убедилась, что под рубашкой нет раны. Неспокойное биение сердца подтвердило, что оно все еще на своем месте. Сожженная земля и злой коршун только приснились мне.

Велеслава умеет толковать сны и верит, что их посылают Боги. В моих же книгах о снах ничего не написано, поэтому я не могла найти никакого разумного объяснения, лишь смутно догадываться об их происхождении. Если даже предположить, что сны могут быть вещими или рассказывать скрытое, значит ли это, что у человека всегда есть выбор?

Как знать наверняка, какой путь ожидает нас и что делать, чтобы выбор был единственным и верным? Существует ли возможность изменить ход жизни?

Я задала себе этот вопрос вслух, а потом зажала рот рукой, будто мою мысль кто-то мог подслушать. Пришлось заставить себя лечь в кровать, но я так разволновалась, что сон просто бежал от меня прочь.

Так и промаялась до самого утра с открытыми глазами, глядя в темноту, пока приближающееся утро не разогнало ночной мрак. Скрипнула дверь, раздались тихие шаги. Знахарка склонилась надо мной, беспокойно заглядывая мне в глаза. Она прошептала:

– Отец твой пожаловал, милая. Знает, что ты здесь.

Я вскочила, прижав ладони к лицу, протирая глаза. Все так и закружилась.

– Бледная, как покойница! – заохала старуха. – Дурно тебе что ли?

– Плохо спалось, Велеславушка. Беспокойно мне. Боюсь я.

Старуха головой покачала.

– Все думки твои опасные! Не доведут они тебя до добра. Отец уже ждет в передней.

– С ним еще кто? – спросила я и замерла с платьем в руках.

– Нет, один. Одевайся и выходи. Не трясись так! Я с ним уже поговорила маленько, чтобы пожалел он тебя и дал срок подумать.

– Ох, Велеслава… – я схватила ее сухую ладонь, исполнившись благодарности.

Она улыбнулась мне, махнув в ответ другой рукой:

– Рано еще благодарить.

Батюшка сидел на лавке, уставившись в пол. Он даже не посмотрел на меня, когда я вышла к нему.

– Собралась?

Его голос прозвучал сурово. Впрочем, ласковым он давно со мной не был. Нежности не ждала.

– Ступай за мной, Марешка. Разговор будет.

С этими словами он поднялся и вышел, не попрощавшись с Велеславой. Я обняла знахарку и сказала, что приду к ней позже и расскажу, чем дело обернулось.

Отец шел впереди, широко шагая, но не через деревню, а окраиной, почти у самого леса. По пути нам никто не встретился, оно и к лучшему. Я была уверена, что вся деревня уже перемыла мне кости, а кто и обругал на чем свет стоит.

На Владара засматривались многие девки на выданье. Потому они кусали себе локти от досады, что он из всех выбрал меня. Ту, что говорит странные и чуждые им слова и даже выглядит, как чужая. Деревенские они, в основном, ясноглазые и светловолосые. Одна я оказалась со «змеиными глазищами».

Пока отец шел впереди, я украдкой заметила, как из крайнего дома высунулась женщина и что-то сердито проговорила. Я вздохнула. Так и есть. Деревня судачит на мой счет и злословит, в ожидании того, как накажут строптивую девку.

Уже дома отец долго молчал, тяжело дыша, расхаживал туда-сюда, словно не знал, что со мной делать. Я сидела тихо и не поднимала головы, пока он не остановился передо мной:

– Владар не отказался от намерения жениться. За такую милость тебе в самый раз ноги ему целовать!

Я оторопело взглянула на отца, не веря своим ушам.

– За милость?

От моей робости не осталось и следа.

– Он же видел, что я отказала. Не желаю…

– Молчи, дурная! Тебе честь какую оказывают! Девки ревут в избах, тебя клянут, черной ведьмой обзывают! Владар жених хоть куда, есть чему завидовать. Статный, работящий, сильный. Хозяйством обзавелся, а какие подарки дарит, постыдилась бы! Ну, чего еще надо?

Мне стало обидно. Возмущение так и поднялось внутри.

– Что надо? – я поднялась со скамьи и встала перед отцом, позабыв о своих страхах. – Воля! Не по мне в избе торчать, да за мужем ходить! Коли нет во мне убеждения такого, что женихи наши любят, так пускай обходят стороной, не стану убиваться. Сама откажу Владару, коли хочешь, в лицо ему выскажу, а хоть и при всей деревне! Не люб мне Владар, не о таком счастье мечтала, не о таком думала!

Последние слова еще не договорила, а отец в лице переменился, будто перед собой болотного духа увидел. Так и сомлел, на меня глядючи. Мне бы возрадоваться, да не тут-то было. Отец потемнел, как туча грозовая, затрясся от слов моих.

– Что ты мелешь, полоумная? Коли я раньше сомневался, то ныне понял про тебя. И то верно в деревне говорят, что ты умом тронутая. Как мать твоя, проклятая. В нее уродилась, что лицом, что головой. Так слушай же меня, Марешка. Не пойму, чем ты Владару так понадобилась, сам Леший не разберет. На красу повелся или еще на что – его дело. Да только окромя него, никто на тебе не женится после смотрин твоих. Так что намерен я отдать тебя ему, как бы ни упиралась. Мое слово – последнее. И тебе ему повиноваться!

Я замотала головой и сделала строгое лицо:

– А что, если откажусь?

Лучше бы этого не говорила, потому что отец схватил меня за плечи и хорошенько встряхнул. Глаза его сделались злые-презлые:

– С роду никто родителям не перечил и ты не смей! Как я сказал, так тому и быть. К Велеславе запрещаю бегать. Ишь, повадилась! Не смей из дома и носу показывать, покуда с Владаром не вернусь. Не то худо будет! Не доводи до беды, окаянная. Воли ей захотелось! Ишь, чего вздумала! Забудь про то! Ступай и жди нас. Только попробуй что не так жениху выказать. Пожалеешь! Увидишь – накручу косу на руку, потащу к Красному Терему и при честном народе научу уму-разуму.

Это он о наказании заговорил, что на преступников накладывают. На всех, кто совершил злодеяние или посмел пойти против законов и порядков наших.

Еще девчонкой была, когда увидела однажды, как у Священного столба плетьми забили насмерть двоих: женщину и мужчину. Случай редкий, а потому вся деревня сбежалась посмотреть на казнь. Нарушившие закон Свадебного обряда не сыскали среди соплеменников жалости. Их громко ругали и проклинали, бросая в них обломки камней и палок, плевались и зло шутили.

Мужчина, весь в крови, босой, в разорванной рубахе, стоял бледный и все оглядывался по сторонам, будто выискивал кого в толпе. А женщина усмехалась и не казалась испуганной, хотя на нее сыпались угрозы и летели комья грязи.

Им дали возможность покаяться и прилюдно попросить прощения. Мужчина упал на колени и взмолился о пощаде, плача от страха. Все кричал, что его – доброго и честного мужа, сбила с пути жена чужая, что нет вины на нем, потому и каяться не в чем. Вскоре слова перешли в протяжный вой и сбивчивые рыдания. И тут женщина обвела всех спокойным взглядом, все так же улыбаясь, заговорила:

– Прощения просить не стану. Не по своей воле замуж шла за одного. Но другого полюбила по своей воле.

Ее голос звучал с горечью, когда она смотрела на лежавшего без сил любовника.

– Отнимайте у меня жизнь, но на деревню падет мое проклятие, на детей ваших и внуков. Не будет у вас жизни, как не станет ее у меня.

Она хотела еще что-то сказать, но тут в голову ей бросили камень, и женщина упала на землю. Чей-то хриплый голос выкрикнул:

– Замолчи уж, негодная! Вырвать бы твой гнилой язык и скормить псам!

– Смерть ей! – понеслись крики.

– Бей ее и полюбовника! – послышался визг.

– Нечисть окаянная… Смерть им!

Я не видела, как их связали, как взвились в воздух плети, потому что Велеслава вытащила меня из толпы.

– Ты чего это тут делаешь, Марешка? Рано тебе смотреть на подобное. Иди отсюда, пока не затоптали.

Завореженная ужасом, я спросила:

– За что это их?

Старуха нахмурилась, подталкивая меня прочь от страшного места, где слышался свист плетей под вопли безудержной толпы.

– После расскажу, как подрастешь, – сказала с печалью. – Недобрые люди…

И много позже, когда она уж и думать о том дне забыла, я напомнила ей о данном мне обещании. Велеслава – делать нечего – поведала историю про несчастных любовников. Про частые их встречи, про зависть, что их сгубила, про языки злые и предательство.

– Так то муж ее выдал их? – спросила я.

– Строгого нрава был человек. Помер через год, как жену забили. Не стало ему счастья. А погляди-ка на остальных – кто утоп, кто погорел, а кто добра лишился. Сбылось проклятие Любавы.

– Если по закону, так выходит, что Любаву заслуженно наказали?

– Есть людской суд, а есть и такой, что выше его. Можно ведь и разумом, а можно сердцем, жалостью и прощением. Ясно, милая?

– Ясно. Тогда буду сердцем думать. Выходит, так по справедливости?

– Выходит, что так. Да только в жизни всякое случается, тут на все случаи не угадаешь. Живи по чести. Вот что самое главное.

Так что же теперь? Жить по чести означало послушаться отца и дать согласие Владару? Я не могла ответить.

Достала солнечного цвета платье и надела его. К нему у меня были сережки янтарные и бусы, но мне вовсе не хотелось наряжаться для жениха. Посмотрела в зеркало, а глаза – грустные. И легкая морщинка посреди черных бровей. Сколько морщинок появится, как с Владаром заживу?

Пока косу заплетала, о матери думала. И о том, как мне мой сундучок заветный спрятать. Заберет меня Владар, а отец себе Оляну позовет, и негде мне станет богатство хранить. Пускай пока под половицей останется, а там придумаю.

Выглянула в окно и вздохнула. Забилось сердце тяжело. Идут. Я метнулась от окна к зеркалу, осмотрела себя и перевернула его обратной стороной, положив на стол. Нет нужды красоваться и любезничать. Кабы шла к столбу за наказанием, и то не горевала так, не убивалась.

В передней вышла навстречу гостю. Без улыбки и радости, только поклон отвесила. Отец смотрел с прищуром, как Владару мед наливала и угощение на стол ставила. На сей раз ничего не пролила, не испортила. Двигалась, как кукла соломенная, без жизни и тепла человеческого.

Отец ничего не приметил, только доволен остался, что исправно все сделала и молчала, как полагается. А Владар стакан за стаканом мед пил и с меня не сводил пристального взгляда. Наконец, уже с виду хмельной, он обратился ко мне со словами:

– Не сердись, коли напугал, красавица. Не было у меня злого умысла. Вижу теперь, что хозяйка ты отменная. Будешь мне хорошей женой, Марешка, а я не обижу и все для тебя сделаю. Только согласия твоего хочу. Пойдешь за меня?

Спрашивал, точно ответа не знал. Видно же, что уж оговорено у них с отцом. Но раз уж спросил, придется ответ держать. Отец же смотрел так, что по лицу его могла прочитать мысли: пусть только скажет «нет», так и с места не сойдет.

А что мне? Деваться некуда.

– Пойду… – ответила несмело, а у самой коленки затряслись.

– Вот и славно, – отец даже не дал мне договорить. – Будешь мужа уважать и любить, а он такой, что в долгу не останется. Верно? – и расхохотался. А сам меду подливает себе и Владару. И голос дрогнул. Неужто боялся, что в последний миг откажусь?

Владар выпил стакан одним разом и поставил на стол.

– Верно. Завтра пригоню стадо, как обещал. За твою дочь сто таких стад отдал бы, не жалея.

– Слыхала, Марешка, что жених говорит? Кланяйся за честь великую. И благодари за милости.

Поклонилась, зашептала слова благодарности, но будто не мои это слова, словно чужой вместо меня заговорил. Владар смущенно замахал руками на отца:

– Полно уж! За слова свои ответ держу. И от них не отказываюсь. Быть свадьбе осенью?

– Еще как быть! – батюшка звонко хлопнул себя по ноге. – Сыграем свадебку, да такую, что народ разгуляется и долго еще будут помнить, как кузнец женился.

Я тихо стояла в сторонке, думая о своей погибели. Сейчас самое начало лета, но оно быстро пролетит. До осени уж и рукой подать. Хотелось упасть на пол, рыдая от горя, но я слушала, как отец с женихом друг перед другом хвалились, что обещали и рассуждали о судьбе моей, будто она не мне принадлежала.

– Ну, – отец тяжело поднялся с лавки, – побеседуй с женихом. Я рядышком покараулю, он тебе лиха не учинит. Пора узнать друг дружку поближе.

Он вышел на крыльцо, уселся там, а дверь оставил неприкрытой. Ноги у меня будто приросли к тому месту, где стояла. Посмотреть на жениха было невмоготу. Меду хмельного бы выпила, может и храбрости бы прибавилось, но одолела меня лишь тоска смертная и боязнь. Владар приблизился сам, неожиданно протрезвев, будто не осушил полбочонка меда.

– Марешка… Краса…

На сей раз он оказался так близко, что я ощутила исходившее от него тепло. Каким же огромным и сильным он был! Невольно подняла голову и наткнулась взглядом на его взволнованное лицо. Какие-то потаенные мысли бродили в его голове, а мощная грудь вздымалась и опускалась, точно кузнечные меха.

– Ты не бойся меня только, – хрипло заговорил Владар, – я тебя не обижу. Вот посмотришь, как мы заживем с тобой, красивая моя, ненаглядная. Думаешь, мне от тебя стряпни надобно? Или умения прясть? Я как понял, что ты совсем другая, совсем не как наши девки, покой потерял. И то манит в тебе, слышишь меня, не знаю, в чем дело. Ты для меня как дева лесная. И правду отцу твоему сказал, без лести какой или пустословия, что отдал бы за тебя все стада богатые и камни самоцветные. Всей деревни нашей бы не пожалел! Что молчишь? Не люб тебе совсем?

Мне бы с благодарностью к нему отнестись, за слова сердечные, но язык будто онемел во рту. Все глядела искоса на его руки, похожие на стволы вековых деревьев: в крупных, вздымающихся из-под кожи жилах неслась буйная кровь. Будто огонь из кузницы поселился в самом Владаре. Зимой он без шубы и меха мог разгуливать, в одной рубашке. Разве что накидывал на широкие плечи лоскут какой, от которого сама бы не согрелась в мороз. Его могучие руки потянулись ко мне, а я отшатнулась к печи, наткнувшись спиной на каменный выступ.

– Не знаю тебя вовсе, – наконец произнесла тихо. – Всем хорош на зависть. Не к чему и придраться, вот что отвечу, кузнец. И дело свое знаешь. Только не вижу, как заживем с тобой. О другом мои мысли.

Сказала, а потом спохватилась, видя, как лицо Владара помрачнело.

– О другом? – проревел. – Это еще о ком? Назови – недругом станет мне тотчас. Коли не отстанет от тебя подобру-поздорову, поговорю с ним сам!

– Нет, не о том подумал ты, – чуть было не схватила его за руку. – Хотела сказать, что не помышляла о замужестве вовсе. Не люб мне здесь никто.

У кузнеца глаза на лоб полезли.

– Как ты жить надумала, краса? С отцом до кончины своей? Не доводилось еще слышать такого от девицы молодой. Замужем-то оно надежней. Всякой жене заступник нужен. А ты вон какая слабая и тонкая, любой обидит. А я тебя в обиду не дам и сам не обижу!

В речах Владара был смысл. Одинокой девушке трудно бы пришлось с помыслами о науках и мечтах о путешествиях. Да и как и выбраться отсюда? У кого искать поддержки? А если согласие сейчас дать, то можно и кузнеца надоумить, что засиделись мы на одном месте в лесах дремучих, пора иного счастья где-то еще поискать. Я в задумчивости уселась на лавку, пока Владар в ожидании смотрел на меня.

– Ежели дам согласие на свадьбу, пообещаешь, что не станешь меня домом неволить и порядками нашими? – сказала, а у самой голос задрожал.

Владар изумился. Запустил пятерню в кудри белокурые, размышляя.

– Чем же тогда займешься, Марешка, если не домом и мужем? – в тоне его прозвучала обида и недоверие, но видя, как я сжала губы и нахмурилась, тут же прибавил:

– Люди все примечают. Станут про тебя дурное говорить, а я ничего с этим не поделаю, если оно правдой обернется. Не желаю, чтобы о тебе дурное говорили, потому как люба ты мне. И не вообразишь, как люба! Так бы и глядел в глаза твои волшебные…

А сам придвигался ближе и ближе, глядя, как кот на миску с рыбой. Почуяла, что не выйдет у нас разговора серьезного и путного, пока Владар только об объятиях думает да о глазах моих. А потом не добьешься, чтобы послушал. Станет покрикивать да своей удалью молодецкой щеголять: знай, мол, жена место у печи, да помалкивай. Я хоть и не была замужем, но какая-то мудрость тайная, о какой даже и не знала, у меня причудливо появилась.

– Ты, кузнец, погоди, – начала я осторожно. – Батюшка обещал отдать меня по осени, но ты сам подумай. Хозяйка я плохая, готовить не обучена. Как мать померла, так с отцом и мучаемся стряпней. Шить и вышивать – что дрова рубить, не под силу. За скотиной ходить да песни петь, вот и все способности.

«А еще книги читать да стихи складывать», – так и просилось наружу. Но я пока язык попридержала. До поры до времени кузнец ни о чем не догадается. А блеснуть умением хотелось из досады женской, что хоть и не хозяйка, зато ученая. Да и готовить умела отменно. Только портила нарочно стряпню, чтобы неповадно женихам было. Чего только о себе не придумаешь, лишь бы мечтания правдой стали. Может, еще и кузнеца отпугну, коли постараюсь.

Но Владар был упрям. Не знаю, чего ему вздумалось. Будто не замечал моих слов, будто не слышал ничего от соседей, а сам не давился горько-соленой ягодной настойкой. Все-то ему мало! По нему видно, что он как раз о «крысином пироге» вспомнил, аж перекосило бедного.

Владар хмыкнул и ответил:

– Не скажу, что не права. Да только никто мне не мил, как ты. Сам по хозяйству управлялся, так что и теперь стану, ежели совсем тебе трудно будет. Лишь бы ты жила со мной. Не хочу иного счастья. Вот сидишь ты рядышком, так мне будто солнце душу греет. И ручки у тебя такие маленькие, белые, так бы и держал в своих всю жизнь. Подари мне поцелуй один, краса, подари зарок свадебный… только один…