Читать книгу "Красный Терем"

Тут я встрепенулась, точно в плечо кто-то толкнул. По сторонам поглядела, да на берег другой. Нет ли там дев прекрасных? Но берег оказался пустым, только сойки по песку скачут. Было ли что или мне привиделось? Сразу припомнила, что мне о матери сказали. Бедная моя мама…

Я разволновалась. Если правда и не привиделось мне то, что ночью случилось, стало быть, и во мне русалочья сила есть? Видать, о ней мне Велеслава говорила.

И что же делать с ней, с этой силой? Как использовать? Вспомнилось, как рыжая оторвалась от земли и на ветку дубовую рядышком села. Если дар на мне русалочий, и я так смогу? Подняла руки, глаза закрыла и представила, как лечу высоко. Но ничего не вышло.

Что же! Летать, видно, трудное занятие. Попробую иное! Побежала и прыгнула в воду. Думаю – поплыву, как рыба какая быстрая, а сама барахтаться стала, чуть не захлебнулась. Не знаю, как ногами до дна достала. Подхватила меня волна и выбросила на берег. Обидно и досадно стало.

Так и побрела домой, вся мокрая и в тине. Видать, человечьего много слишком. Либо никакая не русалка я…

Вот же сон какой чудесный привиделся! Ах, как хотелось поверить в него! А коли не сон? Но почему тогда не полетела и не поплыла?

Светало уж вовсю.

В некоторых дворах хозяйки расхаживали, потягиваясь и зевая. А я быстренько мимо них пронеслась, чтобы не увидели и не приплели лишнего. Скажут ведь, что в лес ворожить хожу и мужиков добрых приваживаю. Сплетничать станут. Русалки недаром про злость людскую сказывали. Даже если то сон был, уж больно он мне в душу запал. Никому о нем не скажу, даже знахарке моей. Тем более, что она мне велела к Владару милее быть. Чего-чего, а от нее такого не ожидала!

В дом я пробралась тихо, ни одна половица не скрипнула. Хотелось еще вздремнуть, да скоро все равно вставать придется. Батюшка не даст в постели отлежаться, на работу погонит. Иногда сдается, что не любит он меня. Смотрит порой не то с гневом, не то с подозрением. Сама не знаю, чем я ему так насолила. Разве что характером и обращением, разговорами смелыми.

Ну, раз не удастся поспать, то делом займусь. Напекла пирожков, сварила кашу, да в печи оставила греться на углях. Как раз отец встанет и будет угощение ему. Сама на двор пошла, воды принесла, бросила сена лошадям. Лошадей у нас немного. Два тяжеловоза и одна кобыла, на которой ездить позволено. Я ее иногда в поле вывожу, чтобы побегала. Да и самой прокатиться бывает так приятно.

Лошадь – настоящий ветер! Летишь, вокруг синь да зелень, травы всякие пахнут. Отец не любит, когда на лошадь сажусь. Говорит, что девкам не пристало «на коне скакать, что мужику». А мне что делать, коли на телеге скучно? Не страшно вовсе, да и не видят меня деревенские. Я уж стараюсь, чтобы не выдавать своего умения. Но если прознают, пущай языками мелют. От молвы ничего не сделается. Батюшка только вздыхать и бровями дергать недовольно в моем присутствии может. Мне уж привычно.

На сей раз, к удивлению, отец даже похвалил, как спустился в горницу. Не ждал, что встану рано и все поспею сделать. Он поискал по углам чего-то, пошлепал губами да за кашу уселся. Ел да похваливал. Надо же!

– Добрая каша вышла. Молодца, Марешка! Тебе на пользу сватовство пошло. Глядишь, и жена из тебя удастся недурная для Владара.

Поднесла ему чарку ягодной настойки, как кашу поел, и пирожки на блюде, что успела напечь утром.

– Как, и пирожки? – во все глаза на меня поглядел. – И чего ты, глупая, таких женихам не поднесла? Эх, ты. Один Владар и достался. Хотя чего уж на Владара серчать. Он то из всех женихов, если так подумать, самый удалой. Только себя опозорила напрасно. Не гадал, что станешь готовить исправно. Вот еще дождусь от тебя похлебки да колбасы, тогда, может, и не стану Оляну звать.

Опустила я глаза, усмехаясь.

– Так мне все равно за Владара идти. А Оляна, если подумать, не меня учить желает, а стоять тут у печи по-хозяйски.

Отец посуровел.

– Ты много не болтай. Она женщина добрая…

Он что-то еще бормотал себе под нос, но вторая чарка сделала его веселее. Я подлила ему третью и блюдо с пирожками придвинула, чтобы закусил, а сама спросила, будто невзначай:

– Такая ли добрая, как матушка?

Наверное, третьей чарки недостаточно оказалось. Я даже засомневалась, было бы достаточно всей бочки, чтобы отец настолько осоловел и не разозлился на мой вопрос?

– С чего это о матери вспомнила, змея? Это тебя кто надоумил? Сама, небось, и не посмела бы, окаянная…

Я не шелохнулась и глаза не спрятала. Смотрела прямо на отца – аж не оторваться! А сама в руке кувшин держала с настойкой. Ни дрожи, ни испуга. Решила, что это так слова русалок на меня подействовали, что уверенность проснулась. Батюшка не выдержал и глаза долу опустил, а сам разозлился пуще прежнего и махнул на кувшин:

– Еще подлей, чего стоишь? Ишь какая, выискалась… – забормотал. – И глазищи твои бессовестные… Знакомые… Эх, окаянная, как и… – тут он запнулся, сообразив, что вот-вот наговорит лишнего. – Вон с глаз моих, видеть не могу! Ступай прочь!

Поставила кувшин, а у самой ноги подгибаются. Что же произошло на самом деле? Почему отец так и свирепеет, как о ней заговорю?

Вышла на порог и побрела со двора. Иду и все думаю. О том, что мне привиделось сегодня ночью, об отце. И странно так на душе! Мне и жаль его, но все больше горестно. Отчего мы такие с ним разные и не можем сказать всего, что на сердце камнем лежит?

Только поравнялась с одним из соседских домов, как мимо пробежала Заряна, поправляя на голове ленту, и меня приметила. Она запыхалась, видно, что торопилась. Я спросила, куда это она бежит сломя голову, да еще такая радостная.

– Так купцы приехали на площадь! Наконец-то! Давно никто не наведывался. Уж и не чаяла себе платье справить новое. Побежим вместе?

– Ладно, – пожала я плечами, хотя бежать не хотелось. Мне сейчас лишние взгляды ловить ни к чему. Но, как только мы пришли к порогу Красного Терема, то поняла, что могу не беспокоиться. На меня никто толком и не взглянул. Сама я встала у дерева на небольшом пригорке, и могла разглядеть все, что происходило на площади.

Перед Теремом уже выставили длинные столы и разложили всевозможные товары, чтобы люди могли все как следует рассмотреть, купить или обменять. На крыльце Терема, как обычно, сидел белый, как лунь, старец Яромил – один из Старейшин. Он следил, чтобы купцы занимались продажей и не болтали попусту с покупателями. Ему помогали дюжие молодцы – Сторожевые, которые всегда сопровождали Старейшин.

Девки и бабы так и кинулись к столам. Им точно было не до разговоров. Они с визгом принялись примерять на себя отрезы тканей, разноцветные ленты и головные уборы. Еще там было множество настоящих сокровищ: сундучки, украшенные затейливой резьбой; большие и маленькие корзинки с шерстью, нитками, иголками; шкатулки с бусами и серьгами, бисером и камнями самоцветными; расшитые блестящими нитями башмачки, пояса и платки.

Мужчины заинтересованно глядели с другого края столов, где громоздились кожаные сапоги, лежали шелковые рубахи, богато расшитые штаны и шапки. Один купец, предлагавший красивую конскую сбрую и седла, особенно привлек мое внимание.

Он был высок, молод, хорош собой и все улыбался. Черные гладкие волосы, подхваченные на лбу кожаной лентой, опускались ему на плечи. Но интереснее всего было то, что в его ухе блестела круглая золотая серьга.

Я еще никогда не видела, чтобы мужчины так носили украшения и это как-то особенно мне понравилось. Серьга очень шла тому купцу, придавала задорный вид и всякий раз, как он хохотал, она подпрыгивала и тряслась, бросая золотистые отблески на его смуглую кожу.

У стола толпились не только мужчины, но и женщины, задерживаясь на некоторое время, чтобы позубоскалить. Задерживались они там недолго, потому что там же стояли и Сторожевые, которые следили, чтобы разговор между покупателями и продавцами не заходил за пределы выяснения стоимости товара. Впрочем, Сторожевые могли бы и не рыскать среди деревенских. Насколько знаю, особо никому в голову не приходило расспрашивать чужестранцев о том, откуда они приехали и что видели. Деревенские как жили своей жизнью, так и будут жить дальше. Один житель сказал как-то:

– Здесь поселился отец моего отца. И я тут останусь и лучшего ничего быть не может.

Вот потому мне с нашими и тоскливо. Я не стала даже участвовать в этом веселом гулянии, и не присмотрела ничего, что могло бы привлечь. Здесь не было книг. Наверное, и быть не могло.

По велению Старейшин, мальчики и юноши постигали грамоту, изучая буквы и складывая их в слова, прилежно выцарапывали их на кусках бересты гвоздем или мелом на небольших железных листах. Только зачем? Они все равно не читают! Большое значение придавалось только умению охоты, рыбной ловли, разведению скота, умению пахать, сеять и сажать. Конечно, все это важно, но я уверена, что сама жизнь не может ограничиваться ведением одного лишь домашнего хозяйства.

На прилавке почти ничего не осталось. Все выглядели довольными. Каждый нашел то, что пришлось ему по душе. Женщины и мужчины похвалялись друг перед другом купленным, громко смеялись и благодарили купцов за привозное добро.

Смуглый купец поглядывал во все стороны, взвешивая на руке мешочек с золотым песком, что выменял у наших, и заметил меня. Увидев, как я смутилась, он широко улыбнулся. Круглая серьга так и сверкнула на солнце. Эх, как же он хорош!

Кто-то коснулся моего плеча. Все еще под впечатлением от незнакомца, я повернулась и едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть.

– Ничего не купила, краса? – голос Владара привел меня в оцепенение. – Здравствуй! Побледнела аж. Что стряслось?

Я мотнула головой и принялась терзать кончик косы пальцами, перебирая в ней ленты.

– Не люблю я, Владар-кузнец, сборищ этих. Потому и уходить собиралась, – сказала, а голос предательски дрогнул.

– Нет, не собиралась, – неожиданно тон его изменился и сделался суровым.

Удивленно подняла на него глаза. Вот это он осмелел! Владар продолжил:

– Засмотрелась на кого?

Я вспыхнула, но пришлось ответить, что только на ряды смотрела, авось диковинку какую разглядеть удастся.

Кузнец криво усмехается.

– И что, нашла диковинку?

Почуяла я, что щеки вот-вот загорятся, так жарко стало. Наверное, заметил мой жених, будь он неладен, что интересуюсь чужестранцем. Но тут вспомнила, что мне о даре моем говорили русалки с Велеславой. Заставила тут же себя собраться с силами, да и пристально в глаза кузнецу как глянула! Решила, что если начну и вещи несусветные повторять, то откажется от затеи жениться на мне. Надо хоть опробовать, как на других женихах. Пусть и подольше придется повозиться – кузнец, он не лыком шит! – зато отважу нареченного.

– Не нашла, – ответила я с норовом и подняла подбородок. – Не нашла оттого, что нет товара такого здесь!

Кузнец прищурился и медленно оттеснил меня в сторону, заслоняя смуглого купца собой.

– Так не смотрела же толком ничего, а, Марешка? Я тебя здесь давно приметил, как явилась сюда. Ты даже вдоль рядов не прошла, а говоришь, что не по нраву все пришлось. А чужеземцы много чего навезли. Вон, все бабы наши довольные.

– Так то бабы ваши, – отрезала я. – А по мне товара не нашлось.

Владар замер, озадаченный.

– Чего же тебе надобно, краса?

Я хитро заулыбалась.

– Книги заморские. С картинками!

Владар только глазами захлопал. От гнева его и следа не осталось. Он даже расхохотался.

– Книги? На что тебе они, моя милая? Ты мне хоть одну нашу девку покажи. Разве ж одна читает? Да не по уму это вам.

Ах, не по уму? Лучше бы он того не говорил.

– Зря ты языком чесал, кузнец, как погляжу. Нечего было мне клясться, будто среди всех одну меня увидел. Только и горазды вы все, мужики…

Изобразила глубокую обиду и пошла прочь. А саму смех так и разбирает, еле его сдержала. Владар тут же меня догнал и остановил. Вид у него сделался серьезный.

– Говорил и слов не возьму назад. И верно, что ты другая. Вот стоишь передо мной, а я и рад. И когда улыбаешься или отвечаешь дерзко, вот как сейчас! Мне все равно… Пуще прежнего обнять тебя хочется, милая…

Снова жар от него пошел, а взгляд жадным сделался. Ну и напасть!

Я вовремя в сторону отскочила, чтобы не дотянулся он до меня, и напустила на себя серьезность, прямо, как он.

– Ты руки-то не распускай! Может, и невеста тебе, да не жена.

– Ничего, – ответил, ухмыляясь. – До осени недалеко.

– Вот и жди себе осень. А мне домой пора. Не обессудь.

Он поймал меня за руку и придержал, как тисками железными зажал кисть. Ох, ну что ему еще? Поглядела на него исподлобья, готовая привести в чувство. Но он был уже спокоен.

– Коли домой, так иди. Купцы – люди заезжие. Долго тут никогда не засиживаются. Некогда им.

Точно заметил, как я на того смуглого смотрела. Но сделала вид, что мне все равно.

– Мне-то что. Книг у них все равно нет.

Владар отпустил меня, будто нехотя, а сам глянул тяжело.

– Вот-вот. Так что не вертись тут, отец наверняка заждался. Ступай.

Так и хотелось ему сказать, что не его это дело, но подумала с ним лишний раз не связываться. Пошла быстрым шагом, чувствуя, что он в спину мне смотрит. Пока за домами не скрылась, не успокоилась. Досадно стало, что с купцом тем не поговорила. Что бы он мне рассказал?

Постояла немного поодаль, подождала, пока кузнец уйдет. Думала словом перекинуться с чужеземцнм, но оказалось, что его, как и остальных приехавших в деревню, в Красный Терем увели. Вот так всегда! Одни Старейшины с гостями заезжими имели право разговаривать обо всем. Хоть бы разок послушать, о чем они так долго беседуют.

Только подумала, а у самой мысль мелькнула молнией: а что, если подслушать разговор? И чуть пот не прошиб. Ну, чего учудила, любопытная. Если поймают – несдобровать. Не было еще такого, чтобы посторонние туда пробирались, а уж тем более – женщины!

Если и являлся кто на разбирательства или на суд, то в передней или у крыльца только все происходило. А сидели Старейшины в самом центре Терема, когда гостей принимали или что обсуждали без присутствия деревенских. Старейшинами становились мужчины в возрасте, пользующиеся всеобщим уважением и оказавшие услугу деревне. Глядишь, и Владар когда-нибудь свое место в Красном Тереме займет.

Стояла в раздумьях, а мысли так и мелькали тревожные. Как же гостей чужестранных в Красный Терем пускают, коли приходят они издалека? Почему им позволено заходить, а жителям деревни – нет?

На всякий случай убедилась, что кузнец ушел, а сама к Терему поспешила. Но тут же поняла, что глупо было надеяться вот так просто попасть внутрь. У крыльца стояли Сторожевые и тут же спросили, чего мне надобно. Сделала вид, будто только прогуливалась, а сама назад повернула. Забраться внутрь невозможно через окна, потому что они располагались слишком высоко, а утруждать себя возней с лестницей и того опаснее. Как бы объяснила, что мне понадобилось, если я подозрительно много и часто верчусь рядом, да еще и обманным путем пытаюсь забраться в Терем?

Делать нечего. Ушла ни с чем.

Дома приметила на столе окровавленную утиную тушку, отчего почувствовала приступ дурноты. Кровь убитых животных и птиц неизменно вызывает такие чувства, хотя отец часто оставляет тушки на столе, чтобы я приготовила из них кушанье.

Сама ни разу не прирезала ни одной курицы или кролика. Стоит вообразить, как нож вонзается в еще живое, трепещущее тельце, а кровь горячей струей брызжет на руки, как все внутри так и слабеет.

Кое-как справившись с собой, ощипала утку, опалила на огне и выпотрошила. Щедро смазала тушку густыми желтоватыми сливками с солью и отправила ее в печь. Оставалось сварить пшеничную кашу, а затем можно и передохнуть, пока снова не найдется какое-то дело.

Помешивала кашу в горшке, вспоминала красивый сон о русалках. Коли это правда и моей матерью была одна из них, значит, сила досталась от нее. Но ведь до сих пор я ничего не знала о ее жизни до того, как она поселилась в этой деревне. А она лишнего не рассказывала. Стало грустно и больно. Бедная матушка, так боялась за меня?

У кого сейчас можно разузнать? Разве что у знахарки. Я тут же подумала, что ей наверняка должно быть что-то известно, просто она молчит. Возможно, по той же причине, что удерживала матушку хранить тайну своего происхождения. Так печально, что отец и злые деревенские бабы ни разу не говорили слова доброго о ней.

Каша еще дымилась и ароматно благоухала маслом, но мне уже не терпелось бежать вон из дома по старому направлению. А коли я что надумала, так изведусь вся, пока не исполню того. Так и понеслась, все околицами, дворами, а потом и самым краем леса, даже не запыхалась. И вот он, знакомый низкий частокол, и та же старая яблоня и заросшая тропка, ведущая к дому Велеславы.

Старуха стирала в деревянной лохани, скручивая и выжимая льняное полотнище, которое позже натянет на узкий стол и примется водить по еще чуть влажной ткани нагретым гладким продолговатым камнем, чтобы разгладить. Я толкнула калитку, а Велеслава обернулась на звук моих шагов, улыбаясь.

– Не утерпела-таки, Марешка. Хорошо, что зла не держишь, – сказала она, глядя на мое разгоряченное лицо. – Сейчас как раз пироги поспеют. Такие, как любишь – ягодные. Присядь пока, я окончу сейчас.

Я кивнула послушно, понимая, что торопиться некуда. Пускай и решен вопрос со свадьбой, но лишний раз разговаривать об этом не хотелось.

– Ладно, – ответила, а сама все разглядывала полотно льняное, как оно качается из стороны в сторону на ветру.

Как начать разговор свой, как испросить, чтобы верный ответ получить? Думаю, а сама у цветка, что сорвала по пути, голубые лепестки обрываю. Тревожно мне. Как тут спокойною быть, если тайны жить мешают? Что уж там про свадьбу говорить. Так сердце и колотится…

Тем временем мы с Велеславой аккуратно развесили три полотнища на прочных пеньковых веревках, протянутых между деревьев. На ветру и солнце ткань высохнет скоро. Правда, ее вовремя снять нужно и отгладить еще чуть сырой, а не то глажка превратится в сущее наказание. Льняную ткань выровнять, ох, как непросто…

Я хмыкнула, понимая, что думаю о чем угодно, лишь бы унять волнение.

– О чем призадумалась, Марешка? – спросила старуха, не оборачиваясь, и выплеснула из лохани воду в огород. Вода разлилась среди кустов смородины и ручьями побежала к серому коту, что дремлет в траве, но он даже и ухом не ведет.

– С чего взяла? – а голос так и дрожит.

Велеслава вздохнула и опять рассмеялась:

– Да ты же сама не своя, как пришла сюда. На лице все и написано. Небось, снова о матери узнать пытаешься? – знахарка все спиной стояла, а тут как обернется и посмотрит пристально, будто в душу заглядывает. Но не гневом глаза горят, а лукавство в них светится.

Лицо так и вспыхнуло под пытливым взглядом Велеславы. Вот и мне смешно стало. Даже полегчало, что она сама все знает.

– Ничего от тебя не скроешь. Так и есть!

Тут не выдерживаю и бросаюсь к ней, оставив измятый цветок на лавке:

– Расскажи, ну… Расскажи! Сил нет терпеть. Удалось кое-что проведать, но я точно знать хочу! И батюшка ничего не рассказывает! Только ты помочь можешь. Вижу, что можешь! Все сделаю! Не томи только! Молю!

Старуха отвела взгляд, нахмурилась, перевернула и положила лохань на землю, чтоб обсохла. К двери направилась, все так же молча, будто раздумывала над моими словами.

– Заходи, – донеслось. – Что уж там… Поговорим.

Глава 4. Тайны дремучего леса

Вот как бывает! Порой не ожидаешь от жизни ничего необычного, несмотря на смутное предвкушение, и не ведаешь, что вот-вот случится нечто особенное. А когда вдруг открываются тайны, от которых голова кружится, то и представить не можешь, как жилось без них.

Я покинула дом знахарки только под самый вечер сама не своя. Велеслава проводила меня до калитки и напутствие дала:

– Ступай к себе, Марешка, не серди отца. Все образуется само собой.

Я не видела в ночной тьме ее лица, а только длинные белые волосы. Нащупала сухую руку, которую старуха прятала под фартуком, и с благодарностью ее сжала.

– Милая, добрая Велеслава! Спасибо! Теперь не так сильно тревожиться стану, как прежде. Да и за кузнеца идти уже не так страшно.

– Вот и хорошо, – ответила знахарка, пожимая мою холодную ладонь. – Замерзла что ли? – удивилась она. – Ночь такая теплая, хоть и после дождя, а ты как ледышка. Беги уж скорее, не задерживайся нигде.

– Иду, – послушно вздохнула я, откидывая тяжелую косу назад. – Может, зайду завтра после обеда, как батюшка уснет. А ты отдыхай, а то я тебя своими расспросами замучила.

– Пустое, – рассмеялась старуха. – Не бери в голову. За тебя только переживаю, как воспримешь мои слова. Вдруг обидела ненароком. Сердце у тебя чуткое, как и душенька. А еще ты мне как дочка или внучка, и я твоему появлению всегда рада. Гляди-ка, наступит срок, тебе свои знания передам. В этой деревне одна ты к этому способна.

– Ой ли, – сказала я с сомнением. – Кто ж ко мне лечиться-то пойдет или за советом, ежели шарахаются от меня? Сама знаешь, что не любят меня здесь.

– Поглядим, как срок придет, – упрямо твердила знахарка. – Выйдешь за Владара – он тебя беречь станет и никому не позволит о тебе дурное говорить. Вот посмотришь. А там и годы пройдут, поумнеешь, поймешь, что к чему.

Щеки мои так и вспыхнули румянцем. Хорошо еще, что старуха меня не видит.

– А такого ли ума мне надобно? – неуверенно произнесла я. – Да и думки про меня с кузнецом вовсе не радуют.

– Ничего, ничего, – Велеслава похлопала меня по плечу. – Беги уж, милая, завтра еще поговорим. Вон темень какая на дворе! Только смотри мне – не вздумай куда еще заходить. Нечего по околице шастать в одиночку!

Простившись со старухой, я поспешила мимо соседского частокола по тропинке. Было зябко по-прежнему, несмотря на то, что ночь и в самом деле стояла теплая. Я распустила косу, чтобы закутаться в волосы, а сама прибавила шаг, поглядывая по сторонам. Почти во всех домах горел свет в окнах, что позволяло видеть перед собой очертания дороги.

Мне хотелось скорее добраться домой, чтобы спокойно обдумать то, что узнала от знахарки. Еще и от отца попадет! Снова ворчать и попрекать станет. Но тут уж ничего не поделать. Зато если поселюсь у Владара, следить уже он за мной будет. Впрочем, еще неизвестно, чем мне житье это обернется.

Аж передернуло всю, как о скорой осени вспомнила. Кузнец-то не из терпеливых будет, вон как глядит. Невтерпеж ему жену в дом привести. Ох, тут и не знаешь где лучше. Что в доме родном плохо, что в чужом. Видать, здесь нигде мне места нет. А как бы хотелось поселиться отдельно, прямо как Велеслава. Никто ей не указ! Что хочет, то и делает. Замужем она мало была. Кажется, где-то я слышала, что муж ее помер через года два, как поженились они, а больше она замуж не выходила. Детей не завели, одни коты в доме.

Был еще филин одноглазый, а потом пропал, пока Велеслава другого не приручила. Вот того филина я помню. Еще когда была маленькой, приходила к ней с мамой, а он на жерди сидел, да головой вертел в разные стороны. Как завидит нас, так и заухает. Велеслава с матушкой так и переглядывались, когда филин тот с жерди слетал и ко мне на плечо садился, будто не боялся вовсе. А вот мне боязно было – все-таки птица дикая. Когти и клюв у него черные, острые. Если рассердится и вцепится в тело – беды не миновать. А все же вреда мне никакого не делал.