Читать книгу "Караван счастливых историй"

А потом я встретилась с Димкой. Случайно все получилось – нас как-то вместе с «Единой Россией» повели в детский дом на экскурсию. Все это организовал руководитель проекта «России важен каждый ребенок» в Пензенской области, я уже была его заместителем в этом проекте. И вот эта неожиданная экскурсия позволила мне познакомиться с моим Димасиком. Дима – это подарок судьбы, у меня совершенно честно стопроцентное ощущение того, что я сама его родила. Это к вопросу: можно ли полюбить чужого ребенка как своего? Еще как можно! Я его увидела совсем маленьким – большая голова, маленькое туловище. Это был один из детей, которых в учреждениях называют «овощами». Меня это всегда страшно коробит, нельзя так о живом человеке говорить, даже если ребенок слепой, глухой и не может двигаться: он живой, он все чувствует. В общем, Диме был годик, но он даже не садился – его брали за ручки, и он на спинку тут же падал. Я взяла его на руки, посадила и смотрю, он сидит. Я уже была более грамотная к тому моменту, говорю сотрудникам: «Смотрите, он сидит!» А персонал все о своем: «Безнадежный, гидроцефальный синдром, задержка в развитии и все такое».

И я подумала, что обязательно найду ему родителей. Сама его домой брать не собиралась. Приехала домой, перерыла весь Интернет, прочитала про этот «гидроцефальный синдром» и попыталась сосватать ему родителей – у меня постоянно был кто-то, кто ищет ребенка. Потом сама закрутилась, приехал режиссер снимать фильм про нашу приемную семью, потом 2 февраля был день рождения моей Насти, и я не смогла дозвониться. С осени они перестали выходить на связь. Я звонила, Виталий не брал трубку, видимо, не хотел общаться, и я очень сильно забеспокоилась. Помню, плакала и очень сильно тосковала по ней. И потом на связь через «Одноклассники» вышла младшая сестра Виталия, Юля, написала, что им очень нужна моя помощь, и дает номер. Я сразу перезваниваю, и тетя Нина, бабушка Насти, говорит: «Наташенька, милая, приезжай! У нас все плохо. У меня был инфаркт. Виталий детьми вообще не занимается, бросил их на меня». Я утром сажусь в машину и к ним за Настей. Она загорелая такая, подросшая, беззубая, вцепилась в меня мертвой хваткой и не отпускает. Сандалии у нее хлюпают, носить нечего, из всего, что мы привезли, она выросла. За все время отец к ним с братом приехал только один раз, и когда у бабушки случился инфаркт, дети были одни в холодном доме. Никто не приехал. Я говорю: «Почему вы мне не позвонили?» Оказывается, они номер мой потеряли, а Виталий не давал и не разрешал звонить. Я говорю: «Вы как хотите, а мы завтра уезжаем с детьми в лагерь для детей-сирот Китежград, и Настю я забираю с собой. Виталия беру на себя». Брат Насти, Вася, меня вообще не знал, он был привязан к бабушке и деду, а то я бы и его забрала. В общем, хватаю Настю, сажаю ее в машину, и мы едем домой. И Настя мне говорит: «Можно я буду снова называть тебя мамой?»

Дети отлично нас встретили: «Ура, Настя!» А сама она, пока жила у бабушки, все время вспоминала Максима и всех нас. Привезли мы ее домой, и началось: спазмы речевые, энурез, памперсы пришлось купить, хотя ей было уже шесть с половиной лет. Все вернулось на круги своя, словно ей три годика. Мы забрали ее в гораздо худшем состоянии, чем отдали. Она вот только сейчас стала сносно говорить, а ей уже 8 лет. Мы целый год с ней учим буквы. Одним словом, был дикий регресс. Бабушка воспитывала детей и ремнем, и в плане послушания Настя стала золото золотое: «Мамулечка, чем тебе помочь?» Каждый день мыла полы, делала все по дому, а детям приемным она заявила: «Я здесь жила до вас, поэтому я здесь главная». И еще она научилась лавировать.

Как только мы приехали с Настей, я сразу позвонила в опеку. Там мне говорят: «Заявление пишите, но выплат вам никаких не будет». Я отвечаю: «Какие выплаты, это мой ребенок, и я ее никому больше не отдам». Заявление написала. Потом позвонила ее отцу и сказала, что Настя у меня. Он признался, что она ему не нужна, нет никаких чувств. К Ваське, сыну, – да, успел привязаться. А на том, чтобы забрать Настю из нашей семьи, настояла его мать. Сказал, что подпишет любую бумажку, какую надо. Мы встретились у нотариуса, он подписал отказ. И недавно его лишили родительских прав в отношении Насти. Психика ребенка умеет защищаться, она теперь спрашивает: «Мама, а почему я жила там?» Я говорю: «Настя, ты очень хотела к бабушке, и она без тебя скучала». Своих кровных мать и отца, которых она видела, живя у бабушки, она не признает. Называет «Васины родители», а мы у нее мама и папа.

А я тем временем еще по малышу очень скучала. Выпрашивала внука, мне на ночку дали, забрали сразу. И поняла, что хочу маленького ребенка, вот просто умираю. Все подруги уже родили по третьему. Я Славе говорю: «Давай усыновим малыша. Сможешь полюбить?» Он ответил: «Конечно!» А я в то время ездила как сопровождающая с семьями в Дом ребенка, у нас был проект «Кафе приемных семей» при общественной благотворительной организации, я его возглавляла. Помогала людям, которые ищут детей. Мне нравилось помогать, словно проживать с людьми их историю. Они приходят и говорят: «Вы знаете, мы 10 лет пытаемся родить ребенка, у нас было едва ли не 150 ЭКО, но ничего не получается. Мы люди верующие, хотим усыновить». И вот берешь их за руку, ведешь в ШПР, помогаешь с оформлением документов, даешь телефоны, пароли, адреса. Очень много было таких историй интересных, когда люди находили своих детей. С очередной парой я поехала в Дом ребенка и спросила главврача про Диму, в уверенности, что его давно усыновили. Оказывается, он до сих пор там, но вдруг начал так удивительно развиваться! Перегнал всех сверстников по развитию, стал такой крепыш. В общем, его смотрели несколько семей, и одна подписала согласие. Потом приезжаю со следующими родителями, снова спрашиваю: «Как Димасик?» А Наталья, главврач детского дома, говорит, что он до сих пор здесь. На него согласие подписали, мама приходила несколько раз, но как-то он не пришелся ей по душе. И я, не видя его больше ни разу, говорю, что его усыновлю. А сомневающуюся маму заставлять не надо. Есть такие люди, которые неизвестно, кого ищут – им надо с собой разобраться сначала, а потом уже ребенка усыновлять. В общем, я собираю документы, снова еду в Дом ребенка с очередными родителями, и директор спрашивает: «Хочешь его увидеть?» Я захожу, Димка спит поперек кровати, ноги задрал. Башка большая, но уже видно, что у него все хорошо. Белобрысый, щеки красные, диатез. Схватила бы и увезла! Я говорю: «Это мой ребенок, я ничего не хочу знать про болезни, про инвалидность – ходит он, не ходит». Кстати, у его мамы есть еще ребенок, которого она сама воспитывает. Живет она в хорошей квартире, не пьет. А Дима родился сильно недоношенным, и ей сказали, что будет безнадежный инвалид. Она решила, что не потянет двоих, отказалась.

А потом был суд, и меня потрясла речь социального педагога. Я же до этого вообще не знала, как проходят суды по усыновлению. И вот социальный педагог говорит судье: «Мы давно знаем эту семью. И с того момента, когда мама первый раз увидела Диму, когда она взяла его на руки и сказала: «Он же здоров, смотрите, какой малыш чудесный», – ребенок ожил. До этого он не хотел жить, мы его еле-еле тянули. А тут он начал сам садиться, пошел. Она в него поверила. Это единственная его семья, его настоящие родители, и он их дождался». Я стою на суде, глаза на мокром месте. Мы ему дали свою фамилию, поменяли отчество, имя не стали менять. Я специально сохранила все метрики.

Разговаривала недавно с главным психотерапевтом области, мне казалось, что надо проработать с детьми их травмы, но она сказала: «Не буди спящую собаку. Сама поймешь, когда это будет надо». Так что пока развиваемся своими силами, все с детьми проговариваем, прорабатываем, стараемся, чтобы не складывалось негативного отношения к миру. У старшего, Артема, иногда случается – он говорит: «Я найду свою мать и убью ее». Я объясняю: «Она дала тебе жизнь, это очень важно! Тебе же хорошо со мной, с нашей семьей?» Я вижу, что детям с нами хорошо, надежно и спокойно, а со всем остальным мы справимся.

Занимаясь общественной деятельностью, связанной с семейным устройством детей-сирот, я продолжаю повышать уровень знаний и компетенций в области воспитания приемных детей. Теперь уже на форумы, конференции, семинары и тренинги вместе со мной с удовольствием ездит мой муж. В процессе воспитания приемных мальчиков-подростков гендерный подход очень важен. Папа – глава семьи, пацаны, зачастую не получившие мужского воспитания в детстве, тянутся к нему. Да и поговорить «по-мужски» с ними надо периодически.

Воспитывая приемных подростков в самом сложном возрастном периоде, собираем их, как пазл, из маленьких, разбитых, неуверенных кусочков, из маленьких и больших трагедий, в красивых и сильных (уже можно об этом говорить), со своими заморочками, конечно, как и у всех нас, но таких родных и крепких, что страха, как раньше, за их судьбы, за дорогу в жизни больше нет. Семья наша выросла и окрепла. Вместе с детьми растем и мы – набираемся опыта, вместе решаем задачи, преодолеваем трудности, радуемся успехам и достижениям. Все происходит на наших глазах. И снова встает вопрос: а кому еще мы могли бы помочь вот так – чтобы глаза ребенка из пустых и холодных стали теплыми и светлыми, наполненными жизнью?

Обращаясь к приемным родителям с вопросом «А что мешает вам взять в семью особого ребенка?», я сама сто тысяч раз задавала себе этот вопрос. Теперь могу с уверенностью сказать, что главное – опыт и готовность всей семьи к такому ответственному шагу. Всей семьей принимаем решение помогать особым детям.

Наступает время, когда ты понимаешь вдруг, что просыпаешься с мыслью об этом ребенке. В суете дня мысли о нем всегда с тобой. Ты представляешь его рядом – здесь спит, здесь играет… В магазине детской одежды мечтательно смотришь на платье или штанишки – да, да, именно то, что надо. Мысли о том, что его забрали, что ты можешь не успеть, а вдруг… приводят в ужас… Ты говоришь о нем, как о своем, просишь помощи Божьей, сил, живешь ожиданием. И уходят сомнения, страх, тревога. Семья твоя тоже уже ждет, и тогда четко понимаешь – время пришло…

К нашей особой девочке нас привела судьба. Ехали мы с мужем знакомиться с другим ребенком. Но в опеке узнали подробности, жутко расстроившие меня, что девочка, с которой мы хотели познакомиться, очень нуждается в постоянном стационарном лечении. Всегда важно правильно оценить ресурсы своей семьи, которых в этом случае, увы, оказалось недостаточно. Но инспектор предложила нам познакомиться с другой девочкой. Накануне вечером мы с детьми видели ее в базе данных.

Милена влюбила в себя нас с мужем с первых минут общения. Живая, теплая, жизнерадостная, юморная девочка. И нам снова очень повезло.

Посещая Милену в Доме ребенка, я осознала, насколько разными были тот, первый, далекий раз, с поиском белокурой, светловолосой трехлетки (которой сейчас уже почти 9) и сегодняшнее состояние радости и дикого восторга от общения с особой девочкой. Теперь-то я вижу, что и не особая она вовсе, а особенная, замечательная. И снова мандраж и беспокойство: а вдруг не примет нас, не захочет к нам? Но наша очаровательная и умнейшая принцесса на прощание залезла к папе на руки, расцеловала нас обоих и велела сидеть на диване и ждать ее. И мы уже ждем следующей встречи, дети весь вечер смотрят фото и видео (папа наснимал) и тоже очень-очень-очень ждут.

Семья Мирджапаровых-Садыковых

Почему она рожает детей и тут же от них отказывается?

Тахир Мирджапаров, председатель Республиканской ассоциации замещающих семей Чувашской Республики, отец шестерых детей, двое из которых приемные.

У нас с женой всегда было желание принять ребенка в семью. Начинали мы с волонтерства больше 10 лет назад, когда еще жили в Уфе. У Маши была такая потребность, я бы даже сказал, болезненная потребность кого-то обогреть, приютить. До сих пор очень ярко помню такой эпизод – жена пришла домой вся в слезах, плачет: «Там человек умирает на улице, ему надо помочь». А на дворе зима, мороз. Я быстро оделся, и мы пошли искать то место, где она его видела. Прошли несколько остановок, и действительно – на земле лежит мужчина, инвалид. Видно, что бездомный, что на остановке уже давно, и не поймешь, живой или нет. Я хотел его поднять, но не тут-то было, он, оказывается, еще и ко льду примерз. Нам с женой пришлось отдирать его, только потом смогли отнести его домой.

В общем, притащили домой половину человека. У нас была однокомнатная квартира, в которой мы жили вместе с мамой жены и сыном Искандером, ему тогда было шесть лет. Я лично не мог подойти к этому несчастному, а жена его обмыла, обработала раны. У него были и чирии, и вши, и все, что только можно. Мне настолько отвратительно было это все, что я даже не мог на него смотреть. Но постепенно он у нас ожил, поправился, стал совершенно по-другому выглядеть. Конечно, было тяжело в том плане, что, когда он в себя пришел, оказался очень своеобразным человеком. А я в тот момент работал, жена тоже работала, и так получалось, что ребенок большую часть времени находился в квартире с совершенно чужим человеком. Искандер тогда был первоклассником, кстати, сейчас ему 18 лет, и он в этом году уехал учиться в Москву, поступил на бюджет. В общем, было очень неуютно оттого, что они оставались вместе. В итоге мне пришлось уволиться, потому что вся эта история растянулась на целый год. Мы занимались его здоровьем, восстанавливали ему документы, а когда куда-то уезжали, он оставался в хосписе. Я работал тогда менеджером в компании, хорошо зарабатывал, но не мог, конечно, остаться там – ситуация в семье была намного важнее. Все это было по-настоящему тяжело и для нас, и для мамы супруги – она очень сердечная женщина. Она и плакала, и жалко ей было, и в то же время невозможно было все это продолжать. Нас тогда многие осуждали за то, что подставили под удар собственную семью, сына и маму, да и я сам не был уверен, что мы правильно поступаем. Мы решили определить его личность, найти родных, пришли в опорный пункт милиции. Выяснилось, что на самом деле этого человека очень хорошо знали в городе, он сидел на рынке и был известным попрошайкой. И вот когда милиционеры поняли, что это тот самый Абдурахман Адбурахманович Шарафутдинов, бездомный и нищий, они глазам своим не поверили. Просто не узнали его. Он изменился, даже лицо у него стало другим. Наши знакомые, узнав о нем, подарили ему новую инвалидную коляску. Все думали, что это наш дедушка. У него еще длинная борода была такая, как у старика Хоттабыча. В общем, за год мы сделали, что могли. Поиски родных и близких не принесли никаких результатов. Оказалось, что он рос в детском доме, из которого сбежал подростком. Позже за кражу попал в тюрьму, а после того как вышел, жил на свалке – там же отморозил ноги, которые пришлось ампутировать. А сам он рассказывал о себе разные истории, каждый раз выдумывая новые.

Немногим позже Маша начала посещать детский дом в Уфе. Ей просто хотелось общаться с детьми, чем-то и как-то помогать. Я тоже стал участвовать в этом – ходил туда, чинил мебель, делал мужскую работу. А потом мы ездили в Финляндию и возвращались домой через Мурманск. И там была такая особенная атмосфера в деревне SOS, в которой мы побывали, что это не могло не повлиять на нас. Ну а дальше мы переехали жить в Чебоксары. Простились с Абдурахманом, которого оставили в хосписе, где он уже жил теперь постоянно.

В Чебоксарах мы вместе с еще одной семьей из Уфы открыли некоммерческий реабилитационный центр по работе с наркозависимыми. Взяли для этой цели кредит, создали этот самый центр в одном поселке под городом Цивильском. Наша квартира, в которой мы с семьей жили в городе, превратилась в перевалочный пункт. У нас тогда со всего постсоветского пространства ночевали наркоманы. Был у нас такой, как я это называю, преступный энтузиазм. Мы добились того, что наш Благотворительный фонд по борьбе с наркоманией был аккредитован наркоконтролем. Жила себе тихая спокойная Чувашия, и тут вдруг из солнечного Татарстана и Башкортостана в нее стали приезжать наркоманы. Разумеется, наркоконтроль нас очень скоро навестил. Потом приехали наркологи. У всех вопрос: «Что вы тут делаете?» А у нас там студенты, мы учим ребят жить по-новому, и уже первые хорошие результаты начали появляться. Кроме того, мы каким-то чудесным образом начали положительно влиять на местное пьющее население. А со своими ребятами работали в комплексе, пришли к тому, что необходимо взаимодействовать и с родителями. Местных наркоманов из Чувашии мы отправляли в другие регионы. Там они проходили реабилитацию в отрыве от влияния привычной среды, вдали от знакомых точек сбыта. А к нам приезжали наркоманы из других регионов. Они проходили определенный курс и потом могли вернуться в свою семью. У нас действительно хорошие результаты были, но все это делалось за свой счет и на голом энтузиазме. Не совсем профессиональное отношение было в этом смысле, потому что при таком раскладе мы не моли долго эффективно работать. Организация просуществовала около трех лет. Но мы дали хороший старт для развития других подобных организаций.

И только потом, после всех этих историй с инвалидами, наркоманами, мы приняли в семью детей. В итоге у нас сейчас картина такая: старшему сыну 18 лет, средним мальчишкам 8 и 6 лет, 6 и 4 годика девочкам и 3 годика младшему. В нашей семье есть приемные и кровные дети. Мы не вменяем себе в заслугу то, что к нам пришли дети – это происходило с нами не от благородства душевного, не от высоких порывов. Тут я лично, честно говоря, действовал из обычных эгоистичных побуждений. У нас родилось четверо мальчишек, необходима была девочка, разбавить эту мужскую компанию. Но мы все делали совершенно осознанно, долго думали об усыновлении и к нему готовились. Я считаю, что ситуации, когда детей берут на эмоциях, неправильны и даже опасны. Мы сейчас часто вместе собираемся с приемными родителями, проводим расширенные заседания ассоциации или встречаемся в формате клуба, и я всегда говорю: «Ребята, если вы берете на эмоциях, воспитывать невозможно. Вы сами эмоционально нестабильны и расшатываете детей. У человека, который что-то делает на эмоциях, непрофессиональный подход. В случае с приемными детьми – захотелось ребенка – это вообще не аргумент».

Мы в 2012 году ходили в ШПР, учились добровольно, потому что чувствовали в этом необходимость. А потом еще и обязательную школу прошли, получили сертификаты. Нам хотелось чувствовать себя компетентными, быть состоятельными в вопросах воспитания приемных детей. Ну а кроме того, мы решили брать девочек, а я никогда не встречался с девочками, у нас не было дочерей. В их воспитании надо быть деликатнее, внимательнее.

Для меня было принципиально брать детей именно в своем регионе, там, где живу. Правильно это или неправильно, я не знаю. Это просто наше отношение – мы хотим помочь в первую очередь тем детям, которые здесь, рядом. Планировали взять девочку до 5 лет, но одной девочки не было, зато нашлись две сестры. У них были явные проблемы со здоровьем и развитием.

Когда мы с женой пришли в опеку и посмотрели анкеты, оказалось, что есть девочка – только не одна, а сразу две. Как обычно, нам дали десять дней для того, чтобы познакомиться и пообщаться. Мы познакомились, а потом эти девочки с радаров пропали. Десять дней прошло, а мы не понимаем, как быть – подписывать согласие или искать других детей. Нам про их кровную семью очень много врач рассказала, там было много всего непонятного. Мы не знали, чем это отзовется в будущем, и было по-настоящему страшно. До нас девочек уже пересмотрело немалое число кандидатов в родители, но никто не брал. Маша всегда говорила: «Мы будем брать самых несчастных», – поэтому я прекрасно понимал, что мы будем принимать детей с особенностями развития. Но девочки, которым тогда было 2 и 3 годика, совсем не разговаривали. Я как-то привык к тому, что у нас все мальчишки в этом возрасте уже болтуны были, разговаривали, охотно общались. А эти вообще ни в какую не шли на контакт. Но мы их приняли. И дальше был год кошмара, настоящего ужаса. Я просто от бессилия лил слезы, мне было непонятно, как дальше жить. Конечно, много книг читал о нарушении привязанности, о последствиях интернатной системы, но на деле все это оказалось невыносимым. Я удивлялся, как с ними справлялись в Доме малютки, потому что они были неуправляемы. Сейчас уже, спустя несколько лет, мы – одна семья. У меня критерий успешной адаптации такой: можешь ли ты как родитель без этого ребенка жить? Если нет, значит, все, соединились. Я уже не представляю себя без девочек, они мои дочери. А на тот момент был просто апокалипсис. Целый год был сплошной ужас – мы едва не сошли с ума. Девочки кричали. Никого не слышали. Были перевозбужденными постоянно, не спали, всю ночь плакали. Я думал, может, голова болит, поэтому они так себя ведут? Я подходил, пытался успокоить, брал на руки, но реакция была такой, что лучше бы я этого не делал. Вместо того чтобы успокаиваться, они поднимали еще более страшный крик. На меня вообще очень плохо реагировали, я не мог к ним даже подойти. И самое ужасное, когда все это происходит, человек думает о своей собственной несостоятельности.

Бывает, в Домах ребенка и детских домах ребятам приписывают несуществующие диагнозы, а мне казалось, наоборот, нас о чем-то еще не предупредили. Но прошло два года, и сейчас у меня совершенно нормальные дети, у которых просто есть трудности в обучении. Кате 6 лет, она стабилизировалась, но в 7 лет мы, конечно, не думаем отдавать ее в школу, ей рано. Казалось бы, она уже несколько лет растет в семье, но все равно мы чуть-чуть отстаем, постепенно догоняем сверстников. Единственная серьезная трудность – это проблемы со зрением. Мы проходили всевозможные комиссии, обследовались. У Кати сейчас улучшение, а у Маши пока нет. Мы очень хотим, чтобы они пошли учиться в обычную школу, поэтому даже не оформляем инвалидность. А в Доме ребенка инвалидность по зрению не ставили в силу малого возраста.

И вот совсем недавно мы случайно обнаружили, что у наших девчонок есть брат. К нам как-то пришел пристав, девочки у нас под опекой, и их мама должна платить алименты, причем система требует, чтобы мы это оформляли. В общем, пристав пришел по вопросу алиментов, и разговор случайно зашел о том, что кровная мама, оказывается, еще ребенка родила. Я не понял, меня никто не ставил в известность. Но он уверенно подтвердил: «Да, есть еще ребенок». У нас документы уже собраны, мальчик в Доме ребенка, и мы поедем очень скоро с ним знакомиться. Он за 200 км находится от Чебоксар. С девочками брат был все это время разделен, связи не было. По закону нельзя разлучать братьев и сестер, в действительности же, если дети находятся в одной системе, но в разных учреждениях, считается, что они не разделены. Вот так. У нас не было информации о том, что брат наших девочек уже почти три года находится в Доме ребенка. Мы могли бы давно его взять, когда он был еще новорожденным. Раньше я чувствовал свою зависимость от опеки. Теперь же мне стало очень легко общаться с представителями опеки, у нас сложились хорошие отношения. Мы вместе обсуждаем дополнительные меры поддержки приемных семей. Но все равно чудес в теме сиротства до сих пор хватает на каждом шагу. И кстати, не только в части чиновников.

В этом году ассоциация замещающих родителей нашей республики была организатором совместно с Министерством образования Чувашии регионального Форума приемных семей, немногим позже адаптационного лагеря для детей-сирот, и во всем этом нам активно помогала молодая девушка. Она мне недавно звонит и говорит: «Тахир, я все документы собрала, пока медицина действительна, надо бы ребенка мне найти поскорее». У нее своих детей пока нет, только племянник, и она не замужем. Должность занимает серьезную, на мотоцикле крутом катается, байкерша известная. Я, конечно, согласился – надо ехать с ней в опеку, значит, поедем. И буквально меньше чем через час мне звонит одна знакомая приемная мама, спрашивает, нет ли у меня на примете хороших потенциальных усыновителей – ей, оказывается, из администрации звонили, сказали, что мамаша двоих ее приемных детей третьего родила. Пока ни отказа, ничего не писала, но ребенка оставила и ушла. Она говорит: «Я одна троих точно не потяну». В общем, я с ней переговорил, звоню Лане, говорю: «Это чудо, часа не прошло!» Мы договариваемся ехать в опеку. И когда уже на следующий день мы общались с начальником опеки, я подумал, что нам лучше сделать ход конем – договориться, чтобы эта мать написала отказ от ребенка сразу на мою помощницу. Зная имя и фамилию матери, я ее довольно быстро нашел в соцсетях. Я удивился, как она хорошо выглядит на фотографии. Даже подумал, что фотография, наверное, старая. Я написал ей, мы сразу на «ты» перешли. Я сказал, что хотел бы лично познакомиться. Она мне: «На тему?» Я объяснил, что тема щепетильная, лучше лично поговорить. И написал свой мобильный телефон. Очень быстро она сама мне перезвонила. Я ей говорю: «У тебя такие красивые дети. Хочу оформить ребенка, которого ты родила».

И она пригласила меня заехать к ней домой. Я удивился невероятно, когда этот дом увидел. Хорошая такая обстановка, все добротное, места много. Я сам так не живу. Потом пришла ее младшая сестренка. Симпатичная такая, сделала мне яичницу, кофе сварила. Обе далеко не дуры, красавицы. Дома очень хорошо. У меня вся эта история до сих пор в голове не укладывается. И старшая сестра, мать ребенка, проницательная такая оказалась, сразу меня считывает: «Ты же не для себя ребенка хочешь?» Я признаюсь, что так и есть, не для себя. Она говорит: «Давай оформим, мне главное, чтобы ребенок был в хороших руках. Мне с тобой в опеку поехать?» Я так и не смог понять, почему она рожает детей и тут же от них отказывается. Она так вела себя, что я почувствовал, будто нахожусь на приеме у психолога. А на мой вопрос «Почему?» она так и ответила. Сказала, что пока ответа мне никакого не даст.

Я вышел из этого дома в совершенно разобранных чувствах, сел в машину – Лана все это время внизу ждала. Я говорю: «У меня нет слов. При этом вчера родила, а сегодня уже дома, как ни в чем не бывало». Если честно, у меня еще не было такого опыта в жизни, и я не понимаю, что движет этой женщиной. Причем она хочет познакомиться с будущей мамой своего сына. Я не уверен, что моя помощница хотела бы знакомиться, но кто знает, как сложится. Мамаша, кстати, хочет общаться и со старшими своими детьми, теми, которые у моей приятельницы в приемной семье. Она говорит, что вещи приносит хорошие для детей, игрушки, а приемная мама детей не дает. Я удивлен был подобной логикой. И сестра ее младшая говорит: «У меня преимущественное право, я могу младенца себе взять. Но у меня философия жизни другая». Что за философия? Что за жизнь, когда родных детей не могут принять? В общем, непонятно.

Что еще о себе рассказать? У меня самая обыкновенная семья. Я считаю, каждая зрелая семья должна быть такой – чтобы дети и свои, и приемные. Кстати, старший сын Искандер нам всегда очень помогал – без него нам было бы намного сложнее. Он действительно очень любит детей, мы могли всегда на него положиться, оставить с ним малышню на пару часов. Я понимаю, что всем должно быть комфортно, никто не должен быть обделен. А шестеро детей на плечах одной хрупкой женщины, которая всех обстирывает, убирает, – это неправильно. Нам с женой тоже нужно личное время, кино, ресторан, кафе. Искандер всегда оставался с детьми, позволял нам отдохнуть, куда-то выйти. Все наши дети его безумно любят. Не знаю, отняли ли мы у него детство, но он всегда умел приготовить ужин, всех накормить, уложить спать, позаниматься, поиграть. Мы с Машей с ним советовались о дочерях, когда принимали решение взять девочек в семью. Особой ревности между детьми, слава богу, никогда в семье у нас не было, мы ее не чувствовали.

Семьи, которые взяли на себя такую ответственность – принять и воспитывать детей из учреждений, дать им образование, заниматься их развитием и здоровьем, сегодня нуждаются в большем внимании и поддержке. Ассоциация, председателем которой я являюсь, – это сообщество приемных родителей, и благодаря ему у нас выстроены качественные взаимоотношения с органами власти. Мы проводим совместные мероприятия и можем похвалиться своим взаимодействием, которое изменило восприятие приемных семей и отношение к ним. На сегодняшний день 93 % детей-сирот в нашем регионе устроены в семьи. В нашей республике немногим более двух с половиной тысяч замещающих семей. Теперь наша задача – улучшить качество жизни и качество сопровождения приемной семьи. Приемные дети не должны быть чем-то особенным, не должны быть каким-то исключением, это должно стать делом обычным. «Кто принимает одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает».