Читать книгу "СССР – страна, которую придумал Гайдар"

То, что Евгений Марголит так точно назвал тотальным психологическим прессингом тридцатых, тотальным неврозом, который мог разрешиться только войной, – да, это было. Но при этом есть поразительное ощущение надежности от всех этих самолетов, летающих над этой огромной ледяной равниной, отважных летчиков, которые летят на полюс, всех этих поездов с красными звездами, которые куда-то мчатся, и как хорошо чувствовать, что мы все оплетены этой сетью! Вы помните, как Женя в конце «Тимура и его команды», – конечно, самой неудачной гайдаровской вещи, в которой он возвращается к романтике своего детства, именно поэтому она стала так насаждаться, но вот там есть прекрасный образ девочки Жени, которая как раз самая симпатичная, наверное, из гайдаровских героинь, – и вот эта девочка Женя папе говорит: «Папа, ты уезжаешь в мягком вагоне, как бы я хотела поехать с тобой далеко-далеко в мягком…» Ну кто из нас, провожая далеко какого-нибудь родственника, пахнущего тревогой и дымом, не думал о том, как бы хорошо, действительно, поехать далеко-далеко в то таинственное пространство, где проходят какие-то бесконечные военные учения.

Для меня это все еще потому было особенно родственно и сладостно, что дача, вот этот крошечный советский садовый участок восьмисоточный, наш общий суррогат русского поместья, русской усадьбы, стоит рядом с воинской частью. И вот когда таскаешь какой-нибудь ненавистный песок, чтобы поднять какую-нибудь никому не нужную грядку, которая все равно немедленно зарастет, вдруг очень радостно услышать, как рядом ученья идут («город подумал: ученья идут») – бабахает воинская часть. Разумеется, шестилетнему ребенку не приходит в голову мысль, что он живет в подлой несвободной милитаризованной стране, которая вдобавок мучает своих солдат на полигонах, это мысль нормального либерала, которого всегда очень мало, который вообще привык ненавидеть все свое, а целью жизни полагает корыто. Это хорошее дело, и корыто – хорошая вещь, но, к сожалению, не все еще таковы. Поэтому советскийребенок думает: «Во как хорошо – рядом непобедимая Красная Армия стреляет в невидимого вероятного противника, какой восторг! А завтра, может быть, можно будет пойти и поискать гильзы». В этом есть какое-то очарование, поэтому мы понимаем Гека, который хватает радостно карандаш, подаренный ему военным, но мы помним, что Гек, в общем, не очень любит вещи, Гек (это идет рефреном по повести) вообще раззява и растеря, но Гек умеет петь песни.

И вот это вторая очень важная составляющая гайдаровская. Гайдар любит не просто войну, Гайдар любит творческого, книжного, задумчивого, романтического ребенка, ребенка, который совершенно не приспособлен к жизни, который приспособлен к войне, а на войне умеет только одно – очень быстро погибнуть за правое дело. Так вот, строго говоря, этот книжный, романтический ребенок и есть настоящий герой Гайдара, потому что он в Гайдаре сидит чрезвычайно глубоко. Вот когда он пишет, например, о Чуке и Геке (я с наслаждением перечел весь рассказ не в силах оторваться), он, конечно, актуализует классические, чуть ли не король-артуровские летописи. «Как раз в то время, когда почтальон с письмом поднимался по лестнице, у Чука с Геком был бой, короче говоря, они просто выли и дрались. Из-за чего началась эта драка, я уже позабыл. [Ну конечно, это мог быть только великий повод, поскольку происходит великое событие] Но помнится мне, что или Чук стащил у Гека пустую спичечную коробку или, наоборот, Гек стянул у Чука жестянку из-под ваксы. Только оба этих брата, стукнув по разу друг друга кулаками, собирались стукнуть по второму, как загремел звонок и они с тревогой переглянулись». Этот весьма высокий штиль описания всего того, что происходит с Чуком и Геком, выдает именно книжного подростка, книжного ребенка. А уж сколько книжности в мероприятиях Тимура, который, строго говоря, всю эту странную военизированную бригаду построил исключительно по романтическому какому-то стивенсонскому образцу. И это, кстати, очень плохо написано, потому что отдает подростковыми писаниями в школьных тетрадках. Но тем не менее этот книжный подросток и есть гайдаровский герой. Это не тот, кто любит лупить другого кулаком по шее, это тот, кто больше всего любит забраться на старый чердак и читать найденную там древнюю подшивку «Вокруг света» – вот эта матрица в нем очень жива.

И третья вещь, которая, на мой взгляд, и привнесена Гайдаром в советский мир, которая и сделала так, что мы Гайдара до сих пор любим, – гайдаровский мир полон добра, как это ни странно. Добра, причем, абсолютно дарового, щедрого. Вот идут эти несчастные отец с дочерью, которых, по сути дела, выжила из дома противная Маруся в «Голубой чашке». Во-первых, она обвинила их в разбиении голубой чашки, во-вторых, у нее любовь с полярным летчиком. Ну как же! Главный герой эпохи – полярный летчик! А автор-то явный аутсайдер. Вот они идут. И что же они делают? Собирают букеты и бросают кому-нибудь там. И вдруг едет старуха на подводе. Она сначала подумала, что в нее бросили что-нибудь плохое, но потом, приглядевшись, что это букет полевых цветов, она улыбнулась и бросила им три больших огурца, которые они обтерли и положили в полевую сумку. Вот это наслаждение внезапной щедростью – сторож в «Чуке и Геке», который приносит зайца, или постоянно возникающие в «Школе» крошечные чудеса, какие-то добрые, совершенно внезапные подарки суровых людей или просто улыбки и перемигивания людей, которые чувствуют свою обреченность, но в последний момент пытаются как-то подать друг другу руку. Это очень у Гайдара живо. Я понимаю, что это все детские дела. Но на самом деле все детское только и хорошо, потому что когда мы взрослеем, мы, к сожалению, безнадежно утрачиваем все сколько-нибудь в себе привлекательное.

Немудрено, что, наверное, любимым другом Гайдара и единственным его настоящим читателем была Зоя Космодемьянская, с которой он познакомился в 1940 году. Вот тут тоже, Господи, помилуй, сколько наворочено вокруг этой дружбы больного писателя с больным ребенком! И то, что Зоя Космодемьянская страдала шизофренией и под это дело лечилась. И то, что он страдал шизофренией и запоями и под это дело лечился. Ничего этого не было. Они оба оказались в санатории, потому что она тяжело очень перенесла менингит и после него нескоро вернулась в школу, а у него случилось очередное обострение вот этих вот посттравматических болей и он действительно оказался там. Причем оба были вполне дееспособны и адекватны. Познакомились они, по свидетельствам друзей, когда Гайдар устроил там взятие снежного городка. Значит, он соорудил семь снежных баб, каждую со свои характером. Одна была маркитантка Сигарет, как он ее называл, она, значит, торговала там чем-то, он соорудил ей прилавочек, прилавочек этот набил мороженым, и дети, которые добирались до него, имели право этим мороженым лакомиться. Там был свой пороховой склад, и была снежная баба, караулящая его. Был комендант крепости, стоявший выше всех: все бабы были из двух шаров, а этот из трех. В общем, он очень изобретательно там резвился. И как раз когда Космодемьянская подошла посмотреть на все это удивительное пиршество фантазии, он начал очень серьезно ей рассказывать биографии этих снежных баб, выдумывать, каковы были их прошлые боевые подвиги, подробно разбираться, что она читает. Оказалось, что она читала все его сочинения. Разумеется, от гибели Зои Космодемьянской ничего в характере войны в тактическом смысле не изменилось, да и вообще бессмысленно было то, что она там делала в этой деревне Петрищево. Да и то, что она поджигала дома крестьян, вызвало патологическую ненависть к ней самой, ведь ее же били-то не только немцы, ее били и свои, что было опубликовано уже в 1990-е годы. Но самое удивительное, что для победы в Великой Отечественной войне пример этой партизанки сделал пожалуй что и побольше, чем любые стратегические соображения. И, как бы ни было ужасно все советское прошлое, а ничего не поделаешь, с подвигом этого ребенка приходится считаться. Потому что подвиг есть подвиг, и это подвиг читателя Гайдара.

Этот ребенок, погибший после пыток, потому стал таким, что он вовремя прочел «Дальние страны», «Чука и Гека» и «Военную тайну». «Военная тайна» ведь, строго говоря, самая странная из повестей Гайдара, потому что многие читатели, в том числе в «Артеке», где он ее сочинял, просто бомбардировали его письмами с целью непременно спасти маленького Альку, которого убивают вредители. И он отвечал, что он сам очень не хотел писать, чтобы Альку убивали, ну никак нельзя было, чтобы Альку убили, а вместе с тем так получилось, что убивают в конце и ничего с этим сделать невозможно. Его не потому убивают, что с помощью этой жестокой сцены он, как у Шолохова в «Поднятой целине» агитирующий комсомолец, надеется кого-то разагитировать. Он понимает, что без этого постоянного фона смерти, который так силен в его прозе, не будет того невероятно острого чувства счастья, которое эта проза дает. Острого чувства счастья от моря, от гор, от близости товарищей, от того, что, в конце концов, ты живешь в лучшей на свете стране.

Можно, конечно, сказать, что Гайдар таким образом оправдывает абсолютно фашистскую по духу страну. Но в том-то и дело, что она не фашистская. Она построена, с самого начала замешана на очень сильном, очень мощном антифашистском посыле, посыле, конечно, модернистском по своей сути: на этой жажде будущего, тогда как фашизм опирается в основном на архаику. Самый страшный враг у Гайдара – именно фашист. Именно фашистом зовут Саньку в «Голубой чашке» за то, что он немецкую девочку Берту обозвал жидовкой, и посмотрите, как все на него тут же окрысились. Окрысились так, что несчастная Светлана даже решила его защитить, сказала: «Папа, может быть, он не фашист? Может быть, он просто дурак?» Примерно с таким же чувством смотрю я сегодня на большинство российских националистов, потому что – ну подойди к ним по-человечески, дай им огурец, как здесь, и, может быть, что-то и спасется. И, кстати говоря, со многими из них мне бывает интереснее разговаривать, чем с друзьями из либерального лагеря, для которых я уже однозначный гулаговец, ренегат и только что не чоновец.

Так вот самое интересное в Гайдаре, в его антифашизме, в этом чувстве, что ты живешь в самой правильной стране, – это именно мифологическая, детская, добрая, суровая, внезапная ласка, которая очень в его прозе сильна, поэтому его так любили одинокие дети. Зоя Космодемьянская тоже была одиноким ребенком: ее из класса в класс переводили с трудом, из школы в школу гоняли и терпеть не могли. Как написала ей одна подруга по окончании 10-го класса: «Зоечка, ты слишком требовательно относишься к людям». И действительно, слишком требовательно. Гайдар – писатель для одиноких детей. Одиноких потому, что в забавах сверстников, забавах циничных и грязноватых, они участия принимать не могут, они не квакинцы – вот в чем вся проблема. Настоящий-то ребенок – это Квакин. У него все хорошо, ему прекрасно со своей бандой. Гайдар – писатель для тех детей, для кого единственная защита – вот эта большая и добрая страна, которая не даст совершиться несправедливости. И неважно, что в действительности эта страна была другой. Важно, что он сумел создать такой ее образ, в котором хорошо было жить и не так страшно умирать.

Напоследок вот что я бы хотел сказать о позднем Гайдаре, прежде всего, конечно, о «Тимуре и его команде». «Тимур и его команда» или, как первоначально эта вещь называлась, «Дункан и его команда» – это не очень удачная попытка Гайдара вернуться к раннему себе. Я думаю, что он взрослел вместе со своей прозой, я думаю, что он пытался с помощью детских своих сочинений, прежде всего, с помощью «Судьбы барабанщика», каким-то образом адаптировать ребенка ко взрослому миру, и, безусловно, в отдаленной перспективе он за взрослую прозу взялся бы. Конечно, то, что он писал о войне, его предсмертные очерки, опубликованные в «Красной Звезде», его планы, его «Клятва Тимура» – это уже литература юношеская, и, доживи он, в 1950-1960-е годы Гайдар, конечно, стал бы взрослым писателем, говорящим настоящую правду о Гражданской войне, прикасающимся к собственным тайнам и травмам, и так далее. Но «Тимур и его команда» – это уже сочинение, написанное на грани перехода к прозе юношеской на базе ранних его вещей. «В дни поражений и побед», «Бумбараш», который весь еще очень под Гоголя стилизован, «Угловой дом» и так далее. Это, – как правильно совершенно восприняла Советская власть, на эту повесть обрушившаяся, – попытка создать романтическую альтернативу страшно заформализованному пионерству.

Конечно, все, что делает Тимур, ужасно глупо. Ужасно глупо это рисование звезд на домах, откуда люди ушли в армию, и звезды-то получаются по большей части кривые. Еще глупее это штурвальное колесо и веревочные связи. Хотя кто из нас, положа руку на сердце, в таких же дачных поселках не выстраивал этот самодельный телефон и веревочный телеграф? Ну приятнее же вместо того, чтобы идти к другу поздравлять его на другой конец поселка, там рассказывать, что солнце встало, дернуть три раза за эту веревку – и, пожалуйста, прозвенел колокольчик. Разумеется, все тимуровские идеи ужасно нейтральны в лучшем случае, глупы – в худшем и, в общем, не заслуживают серьезного разговора. Но в Тимуре есть другое, что по-настоящему только и привлекательно. Почему Тимур у Гайдара герой нового типа? Это герой-жертва, жертва с самого начала. Ясно, что он вечный одиночка, ясно, что у него никогда не будет счастья, то, что он сделан Тимуром в честь великого и, как говорит девочка Оля, очень неприятного полководца, – это уступка, конечно. Просто потому, что мало кто понимает, кто такой Дункан, а кто такой Тимур, особенно когда вскрывают могилу Тамерлана, знают все. Так вот, Дункан – этот король, убитый Макбетом, образец благородного шекспировского, шотландского короля, мученик, жертва, одиночка – гораздо больше соответствует натуре Тимура (и натуре Гайдара, добавим к этому). При всей романтической квадратности, неудобности, стилистической невыверенности, при всех абсолютно смешных и неловких частностях «Тимура и его команды», при всей этой помощи старикам, инвалидам, родственникам красноармейцев и так далее – в нем есть поразительный образ рыцаря, рыцаря-одиночки и рыцаря-чужака, у которого все равно нет практически никакого выхода. Он обязательно закончит либо одиночеством, либо предательством всей своей команды, либо гибелью на войне, и это совершенно нормальная вещь. Надо сказать, что мир, который окружает Тимура, это мир по большей части гротескный, довольно странный. И все нормальные люди там заняты какими-то совершенно идиотскими вещами. Вот посмотрим на монолог молочницы, который, я думаю, по стилю достоин пера Зощенко: «Это ребятишки по чужим садам озоруют, – объяснила Ольге молочница. – Вчера у соседей две яблони обтрясли, сломали грушу. Такой народ пошел… хулиганы. Я, дорогая, сына в Красную Армию служить проводила. И как пошел, вина не пил. "Прощай, – говорит, – мама". И пошел и засвистел, милый. Ну, к вечеру, как положено, взгрустнулось, всплакнула. А ночью просыпаюсь, и чудится мне, что по двору шныряет кто-то, шмыгает. Ну, думаю, человек я теперь одинокий, заступиться некому… А много ли мне, старой, надо? Кирпичом по голове стукни – вот я и готова. Однако бог миловал – ничего не украли. Пошмыгали, пошмыгали и ушли. Кадка у меня во дворе стояла – дубовая, вдвоем не своротишь, – так ее шагов на двадцать к воротам подкатили. Вот и все. А что был за народ, что за люди – дело темное».

Вот этот удивительный по своей абсурдности монолог – вот это мир, в который Тимур не впишется никогда. Мир нормальных людей, мир молочниц, мир проводов в армию, мир Квакина, который обдирает чужие яблони. Тимур, он же Дункан, это абсолютно чужеродное здесь явление. И ничего, кроме этой вечной романтической гайдаровской игры ему не остается. Может быть, именно поэтому другая такая же одиночка – девочка Женя – страстно полюбила именно Тимура, только не может пока себе в этом признаться.

Пара слов под занавес о том, почему я все-таки называю Гайдара превосходным стилистом, прежде всего. То, что это детская проза, пусть нас не обманывает. Гайдар, как и Житков, обладает удивительной способностью к отстранению – этот термин Шкловского, который родился применительно к «Войне и миру», к толстовскому методу, он у детских писателей 1930-х годов, да и впоследствии у Бианки, у Голявкина, у Драгунского доведен до невероятной отточенности. Я до сих пор помню, каким праздником была для меня книга Житкова «Что я видел». Одно описание коричневого твердого плацкартного билета на поезд, билета, который сулит эти гайдаровские дальние страны, – такое счастье! То, как описано там медленное выбегание поезда к Каспийскому морю и первая буровая вышка – это какое-то инопланетное, уэллсовское чудо. Вот этого магического отстранения очень много у Гайдара.

Но главное, что самое ценное в Гайдаре, – это нащупанная им интонация. «Отчего ты, Гейка, ко мне не бежишь? Отчего я, Гейка, весь день тебя ищу?» Интонация, которая сочетает былинную заплачку, народный заговор, при этом какую-то тонкую насмешку над всем этим. «Вот, – думала ворона, – вот идет опасный человек Санька с рогаткой в кармане», – читаем мы в начале «Синих звезд». «И не знала того ворона, что рогатку он давно сломал, а резинку съела ненасытная хромая собака Жарька, которую он тоже уже простил». Мир, полный огромных эпических событий, чудовищно преувеличенных предметов – опасный человек Санька с рогаткой – этот мир в гайдаровской страшно укрупняющей оптике дан с удивительной точностью, с точностью ребенка для которого весь мир еще абсолютно великанское непостижимое пространство.

Я не говорю уже о мелодике гайдаровской фразы, той прелестной фразы, которая начинает любое его повествование даже не с детской, а с какой-то именно былинной величественностью. «Жил человек в лесу возле Синих гор. Он много работал, а работа не убавлялась, и ему никак нельзя было уехать домой в отпуск». После этого очень естественно звучала бы платоновская «и он утратил вещество существования», но тем не менее мы должны понимать, что это, по сути дела, одна и та же эпическая стилистика. Стилистика перекроенного мира, который начинается сначала. Мира «Горячего камня», в котором действительно есть этот горячий камень: ударь по нему – и можно начать мир сначала. И все мы этот горячий камень видим перед собой. Вот что самое удивительное. Много пройдет еще лет, я думаю, и изгладится совершенно из памяти благодарного потомства и что такое Советская власть, и что такое она наделала, и что такое были мы все – ее несчастные последыши. Но многие еще поколения детей будут ощущать что-то такое необычное, перечитывая вот эти слова: «И тогда все люди встали. Поздравили друг друга с новым годом и пожелали всем счастья. Что такое счастье – это каждый понимал по-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко беречь и любить эту огромную счастливую землю, которая зовется Советской страной». Кто-то над этим заплачет, кто-то над этим посмеется, но все они испытают сильные чувства, ради которых, собственно, человек и рождается.

Вот то немногое, что я хотел сказать, а если у вас есть какие-то вопросы или возражения – давайте мы их осуществим.

– Почему фильмы Гайдара не показывают и поймут ли их дети, воспитанные на клиповом сознании?

– По Гайдару очень мало фильмов, во всяком случае хороших. Его проза не экранизируется. Потому что хорошая проза с ее ритмом, как правило, переносится на экран с большими потерями. Виктория Токарева, которая умеет быть и сценаристом, и прозаиком, по-моему, это исчерпывающе объяснила: в хорошей прозе связи между эпизодами неочевидные, а в хорошем сценарии они телескопичны, то есть одно вытекает из другого. У Гайдара нигде одно не вытекает из другого. Это поэзия. Гайдар, кстати, и писал свою прозу как стихи. Он ее сначала долго выхаживал, потом записывал, потом три раза переписывал и получившийся страшно уплотненный кусок ему иногда нравился. Вот он, например, ходил с завистью и неприязнью вокруг домика Паустовского, где Паустовский на Мещере писал иногда за два часа рассказ, иногда гениальный рассказ, как, например, «Саранг», и с завистью говорил: «А я за сегодняшний день написал одну фразу – зато какую!» – «Какую же?» – спрашивал Паустовский. – «Пострадал старик, пострадал…» Ну, эту фразу помним мы все, это действительно гениально, из «Судьбы барабанщика».

Эта проза не экранизируется. Единственная приличная экранизация Гайдара не имеет с прозой Гайдара ничего общего – это «Бумбараш», где пойман замечательно дух и где настоящий Гайдар, конечно, только в песне «Ходят кони над рекою… Ищут кони водопою…» Удивительно, что это сочинено в Каневе, рядом с могилой Гайдара, он там перезахоронен после смерти под Киевом. Каким-то магическим образом Гайдар сумел Киму прислать этот живительный импульс. Вот только в этом сочинении и есть Гайдар. Ну и, конечно, «Журавль по небу летит, корабль по морю плывет…»

– Что вы можете сказать о родстве Гайдара с Лермонтовым?

– Только то, что любимым стихотворением Гайдара было «Горные вершины спят во тьме ночной…» А когда маленький Тимур его однажды спросил: «Почему ты называешь это военной песней?» Он сказал: «Ну как же? Это идет усталая рота. Она идет через горы. Вот скоро будет привал. Командир говорит усталым солдатам: “Подожди немного, отдохнешь и ты“». Эта интерпретация, конечно, ничего общего не имеет со стихотворением, ни с оригиналом, ни с переводом. Но тем не менее, я думаю, что если бы Гайдару, скажем, пришлось интерпретировать «Я помню чудное мгновенье…», то он со своим абсолютно бивуачным характером сказал бы: «Это идет солдат старый. Он вспоминает, что он видел когда-то там девушку, она подала ему напиться, когда он в запыленной своей шинели проходил через город. И вот теперь “я помню чудное мгновенье”».

Действительно, он удивительный человек был. Как в старом анекдоте, человек всегда думает о бабе, так и у него всё думает о солдате. Ничего не поделаешь, это хорошо, это приятно – это такое военное сознание, в котором, что ни говори, есть свои преимущества, особенно в военное время.

– Как вы оцениваете реформы Егора Гайдара?

– Сложнее, чем прозу Аркадия, потому что от прозы Аркадия перемерло и разорилось гораздо меньше народу. Но образ Егора Гайдара я оцениваю очень высоко. Не важны здесь, может быть, последствия, последствия всегда ужасны. А человек он был хороший. Он был отважный человек, мужественный. И умер рано поэтому. Я с ним виделся один раз, брал у него интервью, интересная история – трудно ее цитировать. Он говорил очень непонятные вещи экономические, я в экономике вообще ничего не понимаю, а в его изложении, очень быстром, не понимал совсем ничего. Запомнил только, что есть Кейнс и Хайек и Хайек не прав. Но Кейнс тоже не во всем. (Смех в зале.) И что Явлинский поэтому не понимает. Вот после этого долгого часового разговора, из которого я чудом набрал потом воспоминаний на интервью и с помощью диктофона чего-то накопал, я под конец его спрашиваю: «Егор Тимурович, а как по-вашему, все-таки после всего, что произошло, возможен ли еще в России тоталитаризм?» И он, который в простоте не сказал ни слова на протяжении этого разговора, внимательно на меня посмотрел и сказал: А вот это уж [–]!» Вот это я запомнил очень живо. Мне показалось, что это прекрасно.

– Какой список литературы для детей вы бы порекомендовали к 16 годам?

– Несмотря на кажущуюся необъятность этого списка, я могу назвать несколько вещей очень очевидных. Ну, Гайдар само собой, потому что у нас вообще для мальчиков литературы очень мало. А мальчик – это довольно такая особенная вещь, говорю вам как отец сравнительно малолетнего, хотя уже довольно рослого сына тринадцатилетнего. Девочка может себе позволить аморальное и даже девиантное поведение, потому что от девочки никто не требует соответствия норме. Когда мы говорим про девочку «кокетливая и лживая» – это, скорее, значит «очаровательная». Но когда мы говорим про мальчика «кокетливый и лживый» – в этом уже ничего хорошего нет.

Мальчик должен расти на соответствующей литературе. И две составные части этой литературы – это совершенно фаустианская жажда познания, обладание миром, гумилевское, фаустовское, жюльверновское и, простите, кодекс чести, хочешь не хочешь. Мальчик должен в детстве прочесть о том, как это хорошо, когда от отцовской фуражки, от отцовского планшета пахнет дымом, хорошо, когда девочка тоже в детстве поет что-нибудь вроде «Летчики и пилоты,// Бомбы, пулеметы //– Вот и улетели в дальний путь». Это хорошо, это здорово, полезно. И когда дети любят свою армию – это тоже хорошо. И не надо, чтобы они туда ходили, боже упаси. Но чтоб они ее любили – хорошо. Ну, я-то сходил, и ничего.

Мне помнится, одна моя коллега когда-то сказала: «Глядя на тебя, очень трудно подумать, что ты служил в армии». Я ей честно сказал: «Глядя на тебя, тоже очень трудно подумать, что ты пишешь в газету, однако же какие бывают вещи удивительные».

И такой рассказ, как гайдаровский «Поход», ребенку необходим абсолютно. «Голубая чашка», конечно. Из других авторов обязательно надо прочесть и старшего, и младшего, и самую младшую Драгунскую – всех троих. Вы заметили, что вообще у детских писателей всегда талантливые дети? Вот вам, пожалуйста, Михалков, [смех в зале] ну а чего поделаешь? У него же два сына. Вот вам, пожалуйста, Гайдар. Вот вам, пожалуйста, Драгунский. И Ксения, и Денис – блистательные писатели, едва ли не лучшие сегодня прозаики. Но из «Денискиных рассказов» – тот ребенок, который вовремя не прочел «Рабочие дробят камень», тот никогда не поймет, что такое символизм, вот это надо читать. И «На Садовой большое движение…» – рассказ, потрясший меня в детстве. И «Тайное всегда становится явным» – до сих пор несчастный Денис Драгунский всем вынужден объяснять, что он не вываливал кашу в окно, и чем больше он убеждает всех, что это не так, тем больше все уверены – вываливал! вываливал! Гениальный писатель, на мой взгляд, Драгунский Виктор.

Голявкин – в обязательном порядке. Валерий Попов «Темная комната» – лучшая триллер-повесть, которую я знаю для детей, гениально написанная. Александр Житинский «Старичок с Большой Пушкарской» и «Визит вежливости» – о планете, населенной овощами, удивительная вещь совершенно, откуда прилетают два инопланетянина Пататам и Мананам, Пататам – помидор, потому что все помидоры там поэты, и он поэт, а Мананам вообще уже не помню что, но это надо читать обязательно. Александра Бруштейн «Дорога уходит вдаль» – книга, которой, я думаю, не избежал никто в детстве, и все ей обязаны. И, конечно, мой самый любимый сказочник, величайший, я думаю, прозаик, Александр Шаров. Тридцать лет не печатали, забыли, что был такой писатель, а сейчас стали появляться его сказки. И «Приключения Еженьки и других нарисованных человечков», и «Человек-горошина и Простак», и «Звездный пастух и Ниночка», и самый страшный, над которой я проплакал все детство, «Мальчик-одуванчик и три ключика», которые я до сих пор не могу вспоминать без ужаса, и «Остров Пирроу», и «Редкие рукописи» – он очень серьезный писатель – Шаров. Он был друг Платонова близкий, друг Гроссмана, друг Липкина – сильно пьющий человек, трагический, мучительный. Все мы знаем хорошо его сына Володю Шарова, еще один гениальный сын детского писателя, но я считаю, что папа был, как минимум, не хуже, а может, и получше. Вот книги папы доводили меня в детстве просто до каких-то невероятных слез. Кстати говоря, у него есть совершенно гениальные взрослые повести, такие как «Хмелев и Лида», например. Или «Жизнь Василия Курки». Или гениальный рассказ «Легостаев принимает командование». Мало кто помнит этот рассказ, это совсем молодой Шаров, пятьдесят какой-то год, из первых его рассказов. Вот это детям надо давать читать. Есть счетовод в части воинской, он заведет финчастью. И вот, значит, кончилась война, расформировывается полк, а он отправляет денежное содержание мальчику, сыну убитого командира, ну и вот, он вспоминает, что есть этот мальчик, надо, наверное, написать ему письмо. Он начинает ему писать письма, а мальчик растет таким настоящим сыном красного командира, он страшно хочет знать, что происходит с дивизией. И Легостаев не может ему написать, что дивизия расформирована. Это вообще практически подорвет, так сказать, психику ребенка. А он человек без всяких литературных способностей. Он начинает описывать быт расформированной дивизии: такой-то солдат отличился в боевом дозоре, такой-то – дурной солдат, всегда ходит неподшитым, такой-то – убыл в отпуск, такой-то командир получил повышение. Возникает целый мир под пером этого финчастьевого заведующего, который вообще никогда не понимал, что такое литература, но он творит, по сути, дела быт огромной дивизии в письмах к этому ребенку. Так проходит два года, и вдруг он получает от мальчика телеграмму: «Я выезжаю к вам. Намерен провести каникулы в вашей дивизии». И этот начфин – вот этим заканчивается рассказ – стоит на перроне, не понимая, что сейчас будет: либо этот ребенок его навеки благословит, либо навеки проклянет, потому что его ожидает чудовищное разочарование. Вот это самая точная позиция писателя перед читателем. Этот рассказ написан с такой мерой юмора, отчаяния, сердечности, которую очень редко найдешь в русской литературе, а для 1953 года это бог знает что, понимаете, когда существует сплошной «Васек Трубачев и его товарищи». Но такие повести Шарова, как «Окоем», «Повесть о десяти ошибках», роман «Я с этой улицы» – это для меня в детстве был самый драгоценный витамин. Это мало переиздается, но если вы найдете, для ребенка это будет то, что надо.

– Житков и Гайдар – абсолютно разные писатели. Житков знал жизнь, много путешествовал, а Гайдар все придумывал, у него я насчитал свыше сотни ляпов, нестыковки в цифрах, датах, замены одних слов другими. В «Чуке и Геке» в авторской речи меховой кожух, мама называет эту вещь шубой, а сторож – полушубком.

Чуковский не любил Гайдара.

– Ну, почему Чуковский не любил Гайдара – это понять кое-как можно: потому что Чуковский – человек очень хитрый, извилистый, а Гайдар очень прямой. Я бы на месте Гайдара не очень бы любил Чуковского, поэтому мне так грустно понимать, что похож-то я на Чуковского, а не на Гайдара. Я вот всю жизнь мечтал быть похожим на Гайдара. Но ничего не поделаешь.