Читать книгу "Возвращение в Оксфорд"

– А если та, которая ему нужна, скажет “нет”?

– Именно эту версию он и пытается нам скормить. Не верю ни единому слову. Кто откажет дяде Питеру? Он, конечно, не красавец и своей болтовней может мертвого осла вывести из терпения, но у него куча денег, отличные манеры, и он в племенной книге[139]139
  Имеется в виду “Ежегодный справочник дворянства”, который непочтительный Сент-Джордж сравнивает с генеалогическими справочниками породистых скакунов или собак.


[Закрыть]. – Юноша покачался на краю Меркурия, вглядываясь в его мирные воды. – Смотрите, какой здоровенный. Наверное, живет тут с самого основания колледжа. Видели, поплыл? Личный питомец кардинала Вулси. – Он бросил рыбе несколько крошек безе, та быстро заглотила их и скрылась в глубине. – Не знаю, насколько хорошо вы знаете моего дядю, – продолжал он, – но при случае скажите ему, что видели меня, что вид у меня был больной и измученный и я намекал на готовность свести счеты с жизнью.

– Непременно, – пообещала Гарриет. – Я скажу, что вы едва могли ползти и упали в обморок прямо мне на руки, рассыпав при этом мои покупки. Он не поверит, но я сделаю, что смогу.

– Нет, он не очень-то доверчив, черт его дери. Придется, видимо, писать и предоставлять доказательства. Но зачем я утомляю вас своими делами? Идемте на кухню.

Повар Крайст-Черч с радостью извлек безе из старинной и знаменитой колледжской печи, и когда Гарриет достаточно повосхищалась огромным очагом и сверкающими вертелами и выслушала статистические данные о том, сколько окороков жарится в неделю во время триместра и сколько расходуется топлива, она снова проследовала за своим провожатым во двор с надлежащими изъявлениями благодарности.

– Не за что, – сказал виконт. – Боюсь, это слабая компенсация за то, что я сбил вас с ног и разбросал ваши вещи по всему двору. Могу ли я узнать, кого имел честь подвергнуть этим неудобствам?

– Меня зовут Гарриет Вэйн.

Лорд Сент-Джордж встал как вкопанный и треснул ладонью по лбу.

– О господи, что я наделал? Мисс Вэйн, прошу прощения, смиренно вверяю себя вашему милосердию. Если дядя узнает, он никогда меня не простит, и вот тогда я уж точно перережу себе горло. Кажется, я сказал все, чего нельзя было говорить.

– Это моя вина, – сказала Гарриет, видя, что он не на шутку испуган. – Я должна была вас предупредить.

– На самом деле я никому не должен всего этого говорить. Боюсь, я унаследовал дядин язык вместе с маминой бестактностью. Слушайте, ради бога, забудьте все, что я наболтал. Дядя Питер отличный малый, лучше не бывает.

– У меня была возможность в этом убедиться, – сказала Гарриет.

– Ну да. Кстати – ох черт, что ж я всегда чего-нибудь да ляпну, – я должен объяснить, что он никогда о вас не говорит. Он не из таких. Это матушка. Она чего только не скажет. Простите, получается все хуже и хуже.

– Не беспокойтесь, – сказала Гарриет. – В конце концов, я знаю вашего дядю – знаю достаточно, чтобы понимать, какой он человек. И я конечно же вас не выдам.

– Ради всего святого, не выдавайте! И не только потому, что тогда мне больше ничего из него не вытянуть – а я попал в изрядную передрягу, – но он умеет заставить человека почувствовать себя таким мерзким червем. Вы-то, наверное, не знаете, каково это – попасться ему на язык, конечно нет. Но я бы предпочел, чтоб с меня шкуру живьем снимали.

– Мы оба виноваты. Я не должна была слушать. До свидания – и спасибо за безе.

Она прошла половину Сент-Олдейт, когда виконт нагнал ее.

– Только что сообразил! Эта история, которую я сдуру помянул…

– Про венскую танцовщицу?

– Певицу – он по музыкальной части. Но это все мхом поросло, лет шесть прошло, не меньше. Я еще в школе учился, и вообще это не считается.

Гарриет рассмеялась и торжественно пообещала забыть о венской певице.

Глава IX

Друг мой, я стыжусь слышать то, что о тебе повествуют… Ты почти достиг возраста девяти лет, по меньшей же мере осьми с половиной, и, будучи способен помнить свои обязанности, за небрежение ими заслуживаешь суровейшего наказания, нежели тот, кто о таковых не ведает вовсе. Не мни, что знатность предков попускает тебе делать все, что заблагорассудится, напротив – тем крепче ты принужден следовать стезею добродетели[140]140
  “Французский сад”.


[Закрыть].

Пьер Эрондель

– Так, – сказала казначей, быстрым шагом подходя к Высокому столу. – Джукс снова оскандалился.

Уже наступил четверг, все обедали в трапезной.

– Опять что-то украл? – спросила мисс Лидгейт. – Господи, какая жалость!

– Энни говорит, она давно уже что-то подозревала, а вчера работала полдня и поехала к миссис Джукс сообщить, что собирается пристроить детей куда-то еще, и тут – что бы вы думали? – заходит полиция и обнаруживает целую кучу вещей, которые две недели назад были украдены из студенческих комнат в Холивелле[141]141
  Холивелл — здание в центре Оксфорда, на углу Сент-Кросс-роуд и Мэнор-роуд, по соседству с воображаемым Шрусбери. Здание принадлежит колледжу Бэйлиол, с 1932 по 1960 год оно служило общежитием для студентов.


[Закрыть]. И бедную Энни тоже допра шивали.

– Я всегда считала, что не надо там оставлять детей, – заметила декан.

– Так вот что Джукс делал по ночам! Его видели возле колледжа, – сказала Гарриет. – На самом деле это я посоветовала Энни забрать детей. Жаль, что она не смогла сделать этого раньше.

– А мне казалось, что у него все наладилось, – отозвалась мисс Лидгейт. – И работа есть, и цыплят разводит, и деньги получает за маленьких Уилсонов, детей Энни, – зачем же ему, бедняге, воровать? Может быть, миссис Джукс не умеет распоряжаться деньгами?

– Это Джукс не умеет вести себя прилично, – сказала Гарриет. – Такой он человек. Лучше просто не иметь с ним дела.

– Много он украл? – спросила декан.

– Как я поняла со слов Энни, – ответила казначей, – к Джуксу ведут следы многих мелких краж. Вопрос в том, кому он продавал все эти вещи.

– Какому-нибудь скупщику краденого, – предположила Гарриет, – ростовщику или кому-то в этом роде. А его никогда не сажали в тюрьму?

– Кажется, нет, – ответила декан. – Хотя следовало бы.

– Ну, раз судимостей не было, он легко отделается.

– Мисс Бартон наверняка знает, надо ее спросить. Надеюсь, бедная миссис Джукс ни в чем не замешана, – сказала казначей.

– Ну конечно же нет! – вскричала мисс Лидгейт. – Такая милая женщина!

– Она должна была знать об этом, – возразила Гарриет, – если только она не полная идиотка.

– Какой ужас, знать, что твой муж – вор!

– Да, – согласилась декан. – Не очень приятно жить на доходы от такого занятия.

– Как страшно, – проговорила мисс Лидгейт. – Невозможно представить себе худшего испытания для честного человека.

– Тогда давайте надеяться, что миссис Джукс виновата не меньше мужа, – сказала Гарриет.

– Разве можно на такое надеяться! – вскричала мисс Лидгейт.

– Ну, либо виновна, либо несчастна, – сказала Гарриет, передавая декану хлеб. В глазах ее притаилась усмешка.

– Я решительно не согласна, – возразила мисс Лидгейт. – Она либо невиновна и несчастна, либо виновна и несчастна. Я совершенно не вижу, как эта бедная женщина может быть счастлива.

– Надо спросить в следующий раз у ректора, может ли виновный человек быть счастливым, – предложила мисс Мартин. – И если да, то что лучше: быть счастливым или добродетельным?

– Ну, полно вам, декан, – сказала казначей. – Что за постановка вопроса! Мисс Вэйн, передайте декану чашу с цикутой, будьте добры[142]142
  Казначей таким образом сравнивает декана с Сократом, который, по преданию, покончил с собой, выпив чашу с цикутой.


[Закрыть]. Возвращаясь к нашей теме – если полиция до сих пор не арестовала миссис Джукс, значит, у них против нее ничего нет.

– Я очень рада, – заявила мисс Лидгейт.

В этот момент появилась мисс Шоу, озабоченная состоянием одной из своих студенток, которую так мучили головные боли, что она не могла работать, и беседа ушла в другое русло.

Триместр близился к концу, расследование, казалось, не продвигалось вперед, однако, по всей видимости, еженощные обходы Гарриет и неудачи в часовне и в библиотеке несколько охладили пыл полтергейста, поскольку уже три дня не было никаких инцидентов – даже анонимок и надписей в туалетах. Для декана, при ее чрезвычайной занятости, это стало большим облегчением, и еще больше ее обрадовала весть о возвращении миссис Гудвин, секретаря, которая должна была прибыть в понедельник и помочь с предканикулярными хлопотами. Мисс Каттермол заметно повеселела и сдала мисс Гильярд вполне пристойную работу о военно-морской политике Генриха VIII. Гарриет пригласила на кофе загадочную мисс де Вайн. Как всегда, она надеялась, что та откроет ей душу, и, как всегда, обнаружила, что вместо этого открывает душу сама.

– Я вполне согласна с вами, – говорила мисс де Вайн, – что трудно сочетать интеллектуальные и эмоциональные интересы. Думаю, это касается не только женщин, но и мужчин. Но когда мужчина ставит общественную жизнь выше личной, это не вызывает такого возмущения, как когда то же самое делает женщина. Потому что женщине легче жить в тени, ее с самого начала так воспитывают.

– А если человек не знает, что для него важнее? – спросила Гарриет и добавила, повторяя чужие слова: – Что, если человека угораздило родиться и с умом, и с сердцем?

– Это можно понять по тому, какие ошибки совершаешь, – ответила мисс де Вайн. – Я уверена, что человек обычно не допускает принципиальных ошибок в том, что для него действительно важно. Принципиальные ошибки возникают там, где нет подлинного интереса. Таково мое мнение.

– Я совершила однажды очень большую ошибку, – сказала Гарриет. – Наверное, вы знаете. Не думаю, что это произошло от недостатка интереса. Тогда это казалось самым главным на свете.

– И все-таки вы совершили ошибку. Как вы думаете, приложили вы к этой задаче все свои умственные силы? Были вы так внимательны и точны, как если бы писали прозу?

– Это трудно сравнивать. Невозможно сохранить отстраненность в состоянии эмоционального возбуждения.

– Но разве написание прозы не сопровождается эмоциональным возбуждением?

– Да, конечно. Особенно когда знаешь, что получилось именно то, что нужно, – нет в мире более сильного ощущения, это удивительно. Чувствуешь себя как Бог на седьмой день Творения – ну, немножко, во всяком случае.

– Ну вот, именно это я и имела в виду. Не жалеть сил, не совершать ошибок – и тебя ждет блаженство. Но если довольствуешься чем-то второсортным – значит, ты выбрал не тот предмет.

– Как вы правы, – сказала Гарриет, помолчав. – Если есть настоящий интерес, то откуда-то берется и терпение и можешь, как Елизавета, сказать: “Пусть пройдет время”[143]143
  Цитата из письма Елизаветы I, которая, как известно, так и не вышла замуж, но в 1580 году обсуждала с французами возможность своего замужества. Объясняя бесконечные отсрочки, она писала: “Пусть пройдет время”.


[Закрыть]. Не в этом ли смысл афоризма “гений – это вечное терпение”[144]144
  Этот афоризм приписывают Микеланджело.


[Закрыть], хоть я всегда находила его довольно абсурдным. Если правда хочешь чего-то, то не торопишься схватить, а если хватаешь, значит, не хочешь по-настоящему. Получается, по-вашему, что важно только то, на что тратишь время и силы?

– Да, в значительной степени. Но самое надежное доказательство – это когда у тебя что-то получается как надо, без принципиальных ошибок. Конечно, мелкие ошибки неизбежны. Но принципиальная ошибка – верный признак небрежности. Хорошо бы современные люди наконец поняли, что необязательно сразу бросаться и хватать все, чего им хочется.

– Я этой зимой в Лондоне видела шесть пьес, – сказала Гарриет, – и все они проповедовали доктрину “броситься и схватить”. А ведь герои там действительно сами не знали, чего хотят.

– Да. Если уж понял, чего хочешь, то все остальное будет срезано начисто, как трава газонокосилкой. Все прочие интересы – и твои, и чужие. Мисс Лидгейт не понравились бы эти мои рассуждения, но к ней они относятся не меньше, чем к остальным. Она – добрейшая душа во всем, что оставляет ее равнодушной, как махинации Джукса, например. Но у нее нет и толики милосердия к просодическим теориям мистера Элкботтома. Она бы не согласилась с его теориями, даже если бы от этого зависела его жизнь. Сказала бы, что никак не может. И в самом деле не может. Если бы она увидела, как он корчится в муках, то она, наверное, пожалела бы его, но не исправила бы и буквы. Ведь это была бы государственная измена, не меньше. Там, где речь идет о твоей работе, нет места жалости. Вы бы, например, легко соврали про что угодно – кроме чего?

– О, про что угодно! – весело ответила Гарриет. – Разве что не похвалила бы плохую книгу. Просто не смогла бы. Я нажила из-за этого много врагов, но что делать.

– Конечно, – сказала мисс де Вайн. – Каковы бы ни были потери, всегда остается что-то, в чем приходится быть искренним, если у человека вообще есть какой-то стержень. Я знаю это по собственному опыту. Без сомнения, такая единственно важная вещь может относиться и к эмоциональной сфере, почему бы и нет. Иной совершит все грехи на свете, но сохранит преданность близкому человеку. Тогда этот человек, видимо, и есть дело его жизни. Я не презираю такую преданность, просто мне это не дано, вот и все.

– Вы это выяснили, совершив принципиальную ошибку? – осторожно спросила Гарриет.

– Да. Я однажды была помолвлена, – ответила мисс де Вайн. – Но обнаружила, что вечно попадаю впросак – задеваю его чувства, делаю глупости, в общем, совершаю элементарные ошибки. В конце концов я поняла, что просто не прикладываю таких же усилий, как если бы это была какая-нибудь спорная гипотеза. Тогда я решила, что взялась не за свою работу. – Она улыбнулась. – И при этом я была привязана к нему больше, чем он ко мне. Он женился на превосходной женщине, которая абсолютно ему предана и сделала его своей главной работой. И работа эта не из легких. Он художник и обычно находится на грани банкротства, но картины у него прекрасные.

– Видимо, нельзя выходить замуж, если не готова сделать человека своей работой.

– Возможно, хотя бывают редкие случаи, когда люди становятся друг для друга не работой, а соратниками.

– Как Фиби Такер и ее муж, – сказала Гарриет. – Вы видели ее на встрече выпускников. Их союз, кажется, устроен именно так. Но со всей этой ревностью жен к работе мужей и ревностью мужей к интересам жен большинство из нас, кажется, сами себя считают чьей-то работой.

– И что хуже всего, – сказала мисс де Вайн, – такое положение вещей оказывает разрушительное действие на характер. Мне очень жаль тех, кто считает себя чьей-то работой, он – или она, разумеется – заканчивает тем, что пожирает жизнь другого человека или сам оказывается пожран, и то и другое крайне неприятно. Мой художник пожирает жену, хотя ни один из них об этом не подозревает, а бедная мисс Каттермол серьезно рискует стать работой своих родителей и тоже быть пожранной.

– И поэтому вы за то, чтобы дело жизни было более отвлеченным?

– Да.

– Но вы говорите, что не презираете тех, кто сделал своей работой другого человека?

– Какое уж тут презрение, – сказала мисс де Вайн. – По-моему, они опасны.

Крайст-Черч,

Пятница.

Дорогая мисс Вэйн,

Если Вы можете простить мое давешнее идиотское поведение, то позвольте пригласить Вас на ланч в понедельник в час дня. Я все еще близок к самоубийству, так что с Вашей стороны это будет еще и благодеянием. Надеюсь, безе благополучно добрались домой.

Очень искренне Ваш,

Сент-Джордж

Милый мой юноша, думала Гарриет, выводя строки письма, в котором принимала это трогательное приглашение, если ты надеешься, что я не вижу тебя насквозь, ты глубоко заблуждаешься. Не я тебя интересую, а les beaux yeux de la cassette de l’oncle Pierre[145]145
  “Прекрасные глаза шкатулки дяди Питера” – перефразированная цитата из пьесы Мольера “Скупой”. Диалог в пьесе звучит так:
  Валер. Я лишь одного хотел: наслаждаться созерцанием ее прелести, и ни одно преступное желание не оскверняло страсть, которую мне внушили ее прекрасные глаза.
  Гарпагон (в сторону). Прекрасные глаза моей шкатулки! Подумайте, говорит о ней, как влюбленный о своей возлюбленной.
Перевод с фр. H. Немчиновой.

[Закрыть]. Но я пойду, ланч из кухни Крайст-Черч – не шутка. Кстати, интересно, сколько он промотал. Наследник Денвера должен быть достаточно обеспечен и без того, чтобы обращаться за помощью к дяде. Господи, как подумаешь, что мне в его возрасте давали только деньги на оплату колледжа, на одежду, да еще пять фунтов в триместр – гуляй не хочу… Нет, милорд, от меня вы сочувствия не дождетесь.

В понедельник она все еще пребывала в этом суровом настроении, спускаясь по Сент-Олдейт. В привратницкой под башней Том-тауэр она спросила лорда Сент-Джорджа, но ей сообщили, что его нет в колледже.

– Вот как, – растерянно сказала Гарриет. – Он пригласил меня на ланч.

– Как жаль, что вас не предупредили, мисс. Лорд Сент-Джордж в пятницу попал в автомобильную аварию. Он в лазарете. Это было в газетах.

– Я не видела! Он серьезно пострадал?

– Повредил плечо и довольно сильно раскроил голову, как мы слышали, – ответил привратник, и в голосе его вместе с сожалением звучало удовольствие, какое испытывают люди, сообщая дурные новости. – Был без сознания целые сутки, но теперь, говорят, его самочувствие улучшилось. Герцог и герцогиня уже вернулись в поместье.

– Боже мой! – сказала Гарриет. – Какой ужас! Надо пойти его проведать. Вы не знаете, к нему пускают?

Привратник оглядел ее отеческим взглядом, и что-то подсказало ей, что, будь она студенткой, ответ был бы отрицательным.

– Я слышал, мисс, – сказал он, – мистер Данверс и лорд Уорбойз навещали его сегодня утром. Больше ничего сказать не могу. Простите… а вон и мистер Данверс, идет по двору.

Покинув свою стеклянную будку, привратник пустился вслед за Данверсом, который тут же направился к привратницкой.

– Вы мисс Вэйн? – спросил он. – Бедняга Сент-Джордж только сейчас о вас вспомнил. Он ужасно извиняется, просил меня поймать вас и накормить. Нет, нет, никакого беспокойства, мне очень приятно. Конечно, надо было вас предупредить, но бедолага был не в себе. Да еще семейство вокруг суетилось – вы знаете герцогиню? Нет? Ну, она сегодня уехала, и я смог к нему пойти и получить инструкции. Страшно извиняется и так далее.

– Как это случилось?

– Мчался на гоночной машине с риском для себя и публики, – сказал мистер Данверс, скривившись. – Пытался успеть к закрытию ворот. На месте происшествия не оказалось полиции, так что мы не знаем толком, что случилось. К счастью, никого не убило. По всей видимости, Сент-Джордж снес телеграфный столб, а сам вылетел из машины головой вперед и приземлился на плечо. Хорошо, что ветровое стекло не было поднято, а не то на нем бы лица не было, вполне буквально. От машины ничего не осталось, странно, что и с ним не произошло то же самое. Но у этих Уимзи жизней как у кошек. Заходите. Это мои комнаты. Надеюсь, вы едите обычные бараньи отбивные на косточке – не было времени заказать что-нибудь особенное. Зато мне были даны инструкции найти у Сент-Джорджа бутылку ниренштейнского двадцать третьего года и упомянуть в этой связи дядю Питера. Это вам о чем-нибудь говорит? Я не знаю, купил ли дядя Питер это вино, или рекомендовал, или просто хвалил, или что еще он мог с ним делать, но мне велено было так сказать.

Гарриет рассмеялась:

– Если он делал хоть что-то из перечисленного, вино должно быть превосходным.

Ниренштейнское и вправду оказалось отменным, и Гарриет бессердечно наслаждалась ланчем, найдя в мистере Данверсе любезного хозяина.

– Обязательно навестите больного, – попросил мистер Данверс, провожая ее до ворот. – Он вполне способен принимать гостей, а ваш визит наверняка страшно его порадует. Он в отдельной палате, так что к нему можно пройти в любое время.

– Пойду прямо сейчас, – сказала Гарриет.

– Правильно! – одобрил мистер Данверс. – А это что? – добавил он, оборачиваясь к привратнику, который спешил к ним с письмом в руках. – О, это Сент-Джорджу. Так. Хорошо. Я думаю, леди может доставить письмо, если идет к нему прямо сейчас. Если нет, отправим с курьером.

Гарриет взглянула на конверт. “Виконту Сент-Джорджу, Крайст-Черч, Оксфорд, Inghilterra”[146]146
  Англия (ит.).


[Закрыть]. Даже без итальянского штампа нельзя было не понять, откуда оно.

– Я передам, – сказала она. – Это может быть срочно.

Лорд Сент-Джордж встретил ее бурными приветствиями и извинениями. Его правая рука висела на перевязи, лоб и один глаз скрывались под бинтами, другой глаз заплыл синяком.

– Надеюсь, Данверс как следует вас принял, очень мило с вашей стороны меня навестить!

Гарриет спросила, сильно ли он пострадал.

– Ну, могло быть хуже. Дядя Питер был на волосок от титула, но я отделался всего лишь порезами на голове и вывихом плеча. Ну, еще шок и синяки. Гораздо меньше, чем я заслужил. Останьтесь, поговорите со мной. Ужасно тоскливо тут валяться, да еще у меня всего один глаз, и тот не видит.

– А у вас не заболит голова от разговоров?

– Хуже, чем сейчас, уже не заболит. Она не может болеть хуже, чем сейчас. А у вас красивый голос. Проявите милосердие, останьтесь.

– Я вам принесла из колледжа письмо.

– Какой-нибудь чертов кредитор, наверное.

– Нет. Письмо из Рима.

– Дядя Питер! О боже! Наверное, надо приготовиться к худшему.

Она вложила письмо в его левую руку и наблюдала, как его пальцы неловко пытаются сломать большую красную печать.

– Ох! Воск с фамильной печатью! Я знаю, что это значит! Дядя Питер в своем самом царственном обличье!

Он нетерпеливо пытался разорвать плотный конверт.

– Давайте я открою? – предложила Гарриет.

– Да, пожалуйста. И, будьте ангелом, прочитайте мне вслух. Я даже с двумя здоровыми глазами с трудом выдерживаю его удар.

Гарриет вытащила письмо и взглянула на первые фразы.

– Кажется, оно довольно личное.

– Лучше вы, чем медсестра. Кроме того, мне понадобится женское сочувствие. Кстати, там что-нибудь приложено?

– Нет, ничего.

Пациент застонал.

– Дядя Питер отчаянно обороняется. Нехорошо. Как оно начинается? Если “Джемчик”, или “Джерри”, или даже “Джеральд”, то не все еще потеряно.

– Оно начинается “Мой дорогой Сент-Джордж”.

– О ужас! Он действительно в ярости. И подписано всеми инициалами, которые он только смог накопать, а?

Гарриет перевернула лист.

– Подписано всеми его полными именами.

– Безжалостное чудовище! Вы знаете, я предчувствовал, что он не очень хорошо это примет. Не представляю, какого дьявола мне теперь делать.

Он выглядел так худо, что Гарриет озабоченно спросила:

– Может, оставим до завтра?

– Нет, я должен знать, как обстоят дела. Продолжайте. Но только поласковей: любите малое дитя[147]147
  Строка из слащавого стихотворения, написанного не то Дж. У. Лэнгфордом, не то Дэвидом Бэйтсом (исследователи не пришли к единому мнению относительно авторства). Сегодня оно известно только потому, что Кэрролл спародировал его в песенке кухарки: “Лупите своего сынка за то, что он чихает”.


[Закрыть]. Пропойте мне его, я в этом нуждаюсь.

Мой дорогой Сент-Джордж!

Если я правильно понял твое довольно бессвязное описание ситуации, у тебя образовался долг чести на сумму, которой ты не располагаешь. Ты выписал чек, не обеспеченный деньгами. В качестве обеспечения ты взял в долг у друга, выдав ему еще один чек, у которого не больше шансов быть оплаченным, чем у первого. Ты предлагаешь мне в течение шести месяцев выплатить необходимую сумму, в противном случае ты либо (а) “снова обратишься к Леви”, либо (б) “вышибешь себе мозги”. В первом случае, как ты сам признаешь, сумма долга еще увеличится, во втором, как я осмелюсь заметить, ты не отдашь долг другу и всего лишь добавишь к банкротству бесчестье.

Лорд Сент-Джордж беспокойно заерзал на по душках.

– Какая у него неприятная ясность формулировок.

Ты любезно поясняешь, что обратился ко мне, а не к отцу, поскольку я, по твоему мнению, с бóльшим пониманием отнесусь к этим сомнительным финансовым операциям. Не могу сказать, что такое суждение для меня лестно.

– Я совсем не это имел в виду, – простонал виконт. – Он прекрасно знает, что я имел в виду! Папаша просто слетит с катушек. Черт побери, и ведь он сам виноват! Нечего было так мало давать на расходы! Чего он ожидал? Учитывая, сколько он спустил в своей бурной юности, мог бы и понимать. А дядя Питер просто купается в деньгах – что ему стоит немного раскошелиться!

– Кажется, дело тут не столько в деньгах, сколько в том, что вы выписали недействительный чек?

– В том-то и дело! И дернуло же его отправляться в Рим как раз тогда, когда он больше всего нужен! Он знает, я бы никогда не стал выписывать негодный чек, если б мог занять у него денег. Но продолжайте. Давайте узнаем худшее.

Я вполне отдаю себе отчет, что твоя безвременная кончина оставила бы меня в положении возможного наследника титула…

– Возможного? Ну конечно, матушка может сыграть в ящик, и тогда отец снова женится. Какая расчетливость.

…возможного наследника титула и поместья. Как бы утомительны ни были обязанности наследника, ты простишь мне предположение, что я могу оказаться более честным распорядителем, чем ты.

– Черт! Не в бровь, а в глаз! – сказал виконт. – Если уж эта линия обороны прорвана, то все пропало.

Ты напоминаешь мне, что в будущем июле достигнешь совершеннолетия и твое содержание увеличится. Однако с учетом того, что даже при увеличении содержания упомянутая тобой сумма приблизительно составит твой годовой доход, вероятность погашения долга в течение полугода кажется мне весьма сомнительной. Также не вполне ясно, на что ты будешь жить, распорядившись своими доходами таким образом. Кроме того, я ни на минуту не допускаю, что твои долги полностью исчерпываются упомянутой суммой.

– Чертов телепат! – проскулил его светлость. – Нет, конечно! Но он-то откуда знает?

В данных обстоятельствах долг велит мне отказать и в обеспечении твоего чека, и в займе.

– Ну вот оно. Почему он не сказал это сразу?

Однако, поскольку на чеке стоит твое имя и это имя не должно быть опозорено, я дал распоряжения своим банкирам…

– О, вот это уже звучит лучше! Старый добрый дядюшка Питер! Всегда можно зацепить его на крючок семейной чести.

…дал распоряжения своим банкирам оплатить твои чеки…

– Чек или чеки?

– Чеки, совершенно определенно.

…оплатить твои чеки в период с сегодняшнего дня до моего возвращения в Англию, когда я приеду, чтобы с тобой встретиться. Это, вероятно, будет перед триместром Троицы. Пожалуйста, позаботься о том, чтобы к этому времени были отданы все твои долги, включая оксфордские счета и задолженности перед сынами Израилевыми.

– Первый проблеск гуманности, – сказал виконт.

Могу я в дополнение к этому дать тебе небольшой совет? Помни, что дилетанты в любой профессии отличаются особой алчностью. Это касается и женщин, и картежников. Если уж ты ставишь на лошадей, то ставь разумные деньги на два исхода. И если ты настаиваешь на том, чтобы вышибить себе мозги, сделай это так, чтобы не создавать никому лишних неудобств.

Твой любящий дядя,

Питер Гибель Бредон Уимзи

– Фью! – присвистнул Сент-Джордж. – Вот ведь изувер! Кажется, под конец несколько размяк. Но в целом это самое гнусное письмо, которое когда-либо выпадало на долю несчастному страдальцу. Согласны?

Про себя Гарриет согласилась, что не хотела бы получить подобное послание. В нем отразилось все, что возмущало ее в Питере: снисходительное превосходство, кастовая надменность и щедрость, которая ощущалась как пощечина. И все же…

– Он сделал гораздо больше, чем вы просили, – заметила она. – Насколько я понимаю, ничто не может помешать вам выписать чек на пятьдесят тысяч фунтов и пустить их по ветру.

– В том-то и дело! Тут-то он меня и прищучил: доверил мне все свое состояние. Я думал, он предложит уладить дело с моим долгом, но он предоставил все мне и даже не попросил счетов. Значит, надо сделать то, что он велел. У меня не остается другого выхода. У него всегда найдется изуверский способ заставить человека почувствовать себя свиньей. Ох, черт! Голова раскалывается.

– Помолчите и постарайтесь уснуть. Теперь вам не о чем беспокоиться.

– Подождите. Не уходите. С чеком все в порядке, это главное. И очень кстати, а то мне было бы трудновато искать деньги где-то еще, когда я лежу здесь бревном. Одно хорошо: с этой рукой мне не придется писать длинное послание, полное благодарности и раскаяния.

– Он знает, что вы попали в аварию?

– Нет, разве что тетя Мэри ему написала. Бабушка на Ривьере, сестре это вряд ли придет в голову, она в школе. Папаша никогда никому не пишет, а мама точно не станет писать дяде Питеру. Слушайте, надо что-то сделать, на самом деле старик поступил страшно благородно. Не могли бы вы черкнуть ему пару строк, объяснить, как и что? Я не хочу вмешивать в эти дела домашних.

– Конечно напишу.

– Скажите, что я разделаюсь с чертовыми долгами, как только смогу изобразить собственную подпись. Подумайте только: иметь в распоряжении все богатство дяди Питера и быть не в состоянии выписать чек! Курам на смех, да? Еще скажите, что я… это… ценю его доверие и не подведу его. Вот! Можете мне налить немного из того кувшина, а то я чувствую себя как тот богач с Лазарем[148]148
  Притча о богаче и Лазаре – одна из притч Иисуса Христа, приводимая в Евангелии от Луки. При жизни богач не обращал внимания на нищего Лазаря, а после смерти они поменялись ролями: “И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем. Но Авраам сказал: чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь”.


[Закрыть], в этом, как его…

Он с благодарностью отхлебнул ледяного напитка и откинулся на подушки.

– Нет, черт побери! Надо что-то сделать. Старик ведь правда беспокоится. Наверное, я все же смогу двигать пальцами, если постараюсь. Найдите мне бумагу и карандаш, я попробую.

– Думаю, не стоит.

– Стоит. Любой ценой. Найдите мне… Вот спасибо.

Гарриет нашла писчие принадлежности и держала бумагу, пока он пытался нацарапать несколько слов. Он потел от боли – вывихнутый и вправленный сустав на следующий день причиняет массу неудобств, – но сжал зубы и упорно писал.

– Вот, – сказал наконец Сент-Джордж со слабым стоном. – Выглядит чертовски жалобно. А теперь ваша очередь. Вы уж постарайтесь для меня, ладно?

Может быть, подумала Гарриет, Питер и вправду знает, как обращаться с племянником. Мальчик так беззастенчиво готов распоряжаться чужими деньгами, что, может быть, если бы Питер просто оплатил счет, он бы счел дядю легкой добычей и продолжал выписывать чеки направо и налево. А так, кажется, он склонен остановиться и подумать. И у него есть то, чего не хватает ей самой, – дар благодарности. Конечно, можно сказать, что легко принимать услугу – признак поверхностности, но ведь чего-то ему стоило накорябать эту записку.

И только потом, когда Гарриет пришла в свою комнату после ужина и взялась за письмо, она сообразила, какая это неловкая задача. Описать вкратце собственное знакомство с Сент-Джорджем и осторожно поведать об аварии – это ерунда, детские игрушки. Но с финансовых затруднений молодого человека начинались и ее собственные затруднения. Первый набросок был написан в легком тоне, с юмором: она давала благодетелю понять, что, как он и рассчитывал, елей излился на голову получателя со страшной силой и чуть не преуспел там, где оказались бессильны другие попытки раскроить эту самую голову[149]149
  Это рассуждение намекает на следующий пассаж: “Пусть наказывает меня праведник: это милость; пусть обличает меня: это лучший елей, который не повредит голове моей” (Пс. 140:5).


[Закрыть]. Она написала это с удовольствием. Однако, перечитав, с разочарованием обнаружила привкус бесцеремонности. И порвала черновик.

В коридоре топали и смеялись студентки. Гарриет пробормотала проклятья в их адрес и начала снова.

Второй черновик начинался чопорно: “Дорогой Питер, я пишу по поручению Вашего племянника, который, к несчастью…”

Этот вариант в законченном виде оставлял впечатление, что она категорически не одобряет как дядю, так и племянника и хотела бы держаться как можно дальше от обоих.

Она порвала и его, снова чертыхнулась по поводу студенток и начала третий черновик. Этот получился образчиком трогательного и выразительного заступничества за юного грешника, но содержал слишком мало благодарности и раскаяния, которые ей велено было передать. Четвертый был ему полной противоположностью и звучал неискренне.

– Да что ж со мной такое, черт побери? – сказала она вслух. – Чтоб провалились эти трещотки! Почему я не могу написать нормальное письмо на заданную тему?

Как только она четко выразила свое затруднение в этом простом вопросе, отстраненный интеллект принялся за академическую задачу и дал ответ: “Потому что как бы ты это ни сформулировала, ты чудовищно ранишь его самолюбие”.