Читать книгу "Возвращение в Оксфорд"
Автор книги: Дороти Сэйерс
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
– Хорошо. Вернемся к нашим счетам и ограбим дядю Питера. Диву даюсь, как благотворно вы на ме ня влияете. Непоколебимая верность долгу. Занялись бы вы моим воспитанием, я, глядишь, и испра вился бы.
– Пожалуйста, распишитесь.
– Но вас не уломаешь. Бедный, бедный дядя!
– Вот кончим с вашими счетами, точно будет бедный.
– Я это и имел в виду. Пятьдесят три плюс девятнадцать плюс четыре – да сколько ж можно курить, наверняка половину сигарет прикарманивает мой скаут. Плюс двадцать шесть плюс двенадцать и еще восемь. Девятнадцать, прибавить семь, прибавить два. Сто фунтов корова слизала. Плюс тридцать один плюс четырнадцать. Плюс двенадцать плюс девять плюс шесть. Плюс пять плюс пятнадцать плюс еще три. А что за привидение завелось у вас в Шрусбери?
Гарриет так и подскочила:
– Черт! Вот гадюки! Кто вам сказал?
– Нет, не ваши студентки. Я вообще до них не охотник. Девушки они милые, но какие-то неопрятные. А рассказал мне сегодня сосед по лестнице. Ах да, он ведь велел молчать. А почему молчать-то? Из-за чего сыр-бор?
– Боже мой, их же просили не говорить. Не понимают, что ли, как это вредит колледжу?
– Но это ведь просто розыгрыш?
– Боюсь, что не розыгрыш. Слушайте, если я расскажу вам, зачем молчать, вы пообещаете, что никому не скажете?
– Вы же знаете, за моим языком не уследишь, – честно признался лорд Сент-Джордж. – На меня не очень-то можно положиться.
– А ваш дядя говорит, что можно.
– Дядя Питер? Вот тебе раз! Рехнулся, что ли? Прискорбно видеть, как угасает столь великий ум. Что поделаешь, он немолод… Что вы такая мрачная?
– Это и правда невесело. Мы боимся, что эти безобразия устраивает какая-то сумасшедшая. Причем это не студентка – но, разумеется, студенткам мы этого не говорим, пока не нашли злоумышленницу.
Виконт изумленно воззрился на нее:
– Боже! Как это гадко. Теперь я понял. Само собой, вы не хотите, чтобы об этом болтали. Что ж, даю вам слово не болтать. А если заговорят при мне, постараюсь изобразить полнейшую безучастность. Слушайте, а ведь я, кажется, встречал ваше привидение.
– Встречали?
– Да. Мне тут встретилась особа, которая явно была не в себе. Даже напугала меня. Но я никому об этом не рассказал.
– Расскажите мне. Когда это было?
– В конце прошлого триместра. Я был совсем на мели и поспорил с одним малым, что проникну в Шрусбери… – Тут он остановился и взглянул на нее с улыбкой, от которой Гарриет стало не по себе: она привыкла видеть эту улыбку на другом лице. – Что вы об этом знаете?
– Если вы о том лазе через стену, у ректор ской калитки, то там теперь будут шипы. Страшные и ужасные.
– А, так вы все знаете. Сказать по правде, ночь была вовсе не чудная – полнолуние и так далее, – но это был последний шанс получить десять фунтов, так что я полез на стену. Там внизу у вас что-то вроде сада.
– Да, профессорский сад.
– Ну так вот, только я развернулся, чтоб лезть обратно, как кто-то выскочил из кустов и в меня вцепился. У меня от страха чуть сердце не выскочило. Хотел дать деру.
– Как выглядел нападавший?
– В черном, а голова замотана какими-то темными тряпками. Больше я ничего не разглядел, только глаза – полоумные глаза. Я сказал: “Черт”. А она сказала: “Которую ты хочешь, а?” – таким липким, мерзким голосом. Это было неожиданно и очень неприятно. Я, конечно, не пай-мальчик, но в тот раз в мои намерения ничего подобного не входило. Так что я ответил: “Вы не подумайте, я просто поспорил, что влезу сюда и меня не поймают, но раз вы меня поймали, то уж простите, а я пошел”. А она мне: “Иди-иди! А то мы тут любим красивых мальчиков. Самого убьем, а сердце скушаем”. – “Боже, как неприятно”, – сказал я. Мне и впрямь все это очень не понравилось.
– Вы сейчас это выдумали?
– Нет же, даю вам слово. Тогда она сказала: “А у того тоже волосы были светлые”. А я на это: “Что, правда?” Тут она еще что-то ответила, но я забыл – а вид у нее был какой-то голодный, – и вообще, чувствовал я себя неуютно, поэтому сказал: “Простите, я и правда пошел…” А потом вырвался – хватка у нее зверская, – махнул через стену и растворился во тьме.
Гарриет пристально посмотрела на него: он явно не шутил.
– Какого она была роста?
– Примерно вашего или чуть пониже. Если честно, я от страха мало что разглядел. Вряд ли даже смогу ее опознать. Кажется, она была не очень молодая – вот и все, что я могу сказать.
– И вы говорите, что никому об этом не рассказывали?
– Никому. Не похоже на меня, правда? Но что-то в этом было такое – не знаю даже, как объяснить. Если про это рассказывать, любой обхохочется. А на самом деле это не смешно. Так что рассказывать я не стал. Подумал почему-то, что не стоит.
– Я рада, что вы не стали над этим смеяться.
– Не стал. У мальчика, знаете ли, неплохие задатки. Ну вот и все. Двадцать пять, одиннадцать, девять, чертова машина, и не жирно ей столько бензина? У нее слишком большой мотор. Как неприятно получается со страховкой. Тетя Гарриет, может, хватит? Эти бумажки меня угнетают.
– Как хотите. Можете сами выписать все чеки и подписать все конверты.
– Бессердечный тиран. Я сейчас разревусь.
– Дать носовой платок?
– Ни разу не встречал женщину, столь чуждую женских чувств. Мои соболезнования дяде Питеру. Так-так… Плюс шестьдесят девять плюс пятнадцать – я уже не помню, за что это счет.
Гарриет ничего не ответила и продолжала выписывать чеки.
– Одно хорошо, Блэквеллу[157]157
Блэквелл (или Блэквеллз) – знаменитый книжный магазин, был основан в 1879 году в Оксфорде Б. Г. Блэквеллом. Находится в самом сердце Оксфорда, на Брод-стрит, и специализируется в числе прочего на академической литературе – преподаватели и студенты Оксфордского университета его главные клиенты.
[Закрыть] надо немного. Шесть фунтов двадцать пенсов, всего-то.
– “Два шиллинга шесть пенсов, сверх того, хлеба на полпенни…”[158]158
В. Шекспир, “Генрих IV”. Найденная в кармане спящего Фальстафа записка гласила: “Сверх того, каплун – два шиллинга два пенса, сверх того, одна порция соуса – четыре пенса, сверх того, хересу два галлона – пять шиллингов восемь пенсов, сверх того, еще хересу дополнительно и анчоусов к нему – два шиллинга шесть пенсов, сверх того, хлеба на полпенни”. Перевод с англ. Б. Пастернака.
[Закрыть]
– Это вы у дяди научились говорить цитатами?
– Что ж вы все сваливаете на дядю?
– А что вы снова меня упрекаете? В винной лавке тоже пустяки. Пьянство вышло из моды. Надеюсь, вы довольны? Ну да, порой папаша пришлет бутылочку-другую. Вам тогда понравилось ниренштейнское? Это дядя постарался. Много еще чеков?
– Порядочно.
– Ох, до чего же болит рука.
– Если вы и правда устали…
– Нет-нет, потерплю.
Через полчаса Гарриет сказала:
– Ну вот.
– Слава богу! А теперь поболтайте со мной о чем-нибудь.
– Нет, мне пора. Письма я по дороге отправлю.
– Что, совсем уже пора?
– Да, я уезжаю в Лондон.
– Как я вам завидую! Но в следующем триместре вы вернетесь? Боже мой, что творится! Ну, поцелуйте меня на прощанье.
Гарриет не придумала, как отказать, чтобы не вызвать горестных сетований, и потому спокойно выполнила просьбу. Она уже собралась уходить, когда появилась сестра и объявила о приходе новой посетительницы. Вслед за тем в палату вошла девушка, одетая со всей нелепостью последней моды: в шляпке, прикрепленной под невообразимым углом, и с ярко-лиловыми ногтями.
– Джерри, дорогой! Какая жуть! – горячо воскликнула она.
– О боже, Джиллиан! – откликнулся виконт без особого энтузиазма. – Откуда ты взялась?
– Ягненочек мой! Ты что, не рад меня видеть?
Тут Гарриет выскользнула из комнаты и спросила у сестры, которая ставила в вазу целую охапку роз:
– Надеюсь, я не слишком утомила вашего пациента?
– Что вы, очень хорошо, что вы помогли ему с этими бумажками – никак они у него из головы не шли. Красивые розы, правда? Это молодая леди привезла, из Лондона. Его часто навещают. Оно и неудивительно. Такой милый мальчик – слышали бы вы, как он разговаривает со старшей медсестрой. Еле сдерживаемся, такой потешный. Он пошел на поправку, вам не кажется? Мистер Уайброу так славно обработал ему голову. Только швы сняли – почти ничего и незаметно. Ну и слава богу. Он же такой красавчик…
– Да, весьма привлекательный молодой человек.
– В отца пошел. Вы знаете герцога Денверского? Такой же красавец. А вот герцогиня не то чтобы привлекательна – но видная женщина. Она так боялась, что он на всю жизнь останется уродом – вот было бы несчастье. Но мистер Уайброу превосходный хирург. Пациент будет как новенький – вот увидите. А старшей сестре-то как приятно – она уж зачастила в палату номер пятнадцать. Даже жалко будет с ним прощаться – так он нас веселит.
– Да уж, могу представить.
– А как он дурачит сестру-хозяйку! Она зовет его несносной мартышкой, и поделом, но сама помирает со смеху. Ой, номер семнадцатый опять звонит. Наверное, ей нужно судно. Вы же помните, где здесь выход?
Нелегко, наверное, быть тетушкой мистера Сент-Джорджа, думала Гарриет, выходя из больницы.
– Конечно, – сказала декан, – если на каникулах что-нибудь произойдет…
– Вряд ли, – возразила Гарриет. – Слишком мало народу. Ей-то нужен большой скандал. Но если и впрямь что-нибудь случится, это заметно сузит круг подозреваемых.
– Да, бóльшая часть профессорской разъедется. А в следующем триместре мы с ректором и мисс Лидгейт, как свободные от подозрений, сможем сами патрулировать колледж. А какие у вас планы?
– Пока точно не знаю. Я хотела все равно на время приехать в Оксфорд – поработать. Это место затягивает. Удивительно – здесь никакой коммерции. Мне кажется, я стала слишком уж деловой – пора бы ослабить хватку.
– Почему бы вам не написать докторскую диссертацию по литературе?
– Было бы забавно. Только, боюсь, Ле Фаню они не примут – как вы думаете? Надо выбирать автора поскучнее. Но я совсем не против немножко поскучать. Детективные романы – мой хлеб с маслом, но иногда хочется чего-то посущественнее. Например, крутого яйца научных знаний.
– Что ж, надеюсь вас увидеть в следующем триместре. Вы же не бросите мисс Лидгейт, пока ее гранки в руках у наборщиков?
– Мне и на каникулы ее бросать страшно. Она очень недовольна главой о Джерарде Мэнли Хопкинсе[159]159
Джерард Мэнли Хопкинс (1844–1889) – английский поэт и католический священник, один из крупных поэтов Викторианской эпохи, известный, в частности, своими экспериментами над просодией стиха. Хопкинс учился в Оксфорде, где познакомился с уже упоминавшимся здесь поэтом Р. Бриджесом. Бриджес впоследствии и опубликовал его наследие.
[Закрыть]. Думает, что подошла к нему не с той стороны.
– О нет!
– Боюсь, что “о да”. Ладно, с этим мы, надеюсь, разберемся. А с остальным – посмотрим.
Гарриет уезжала из Оксфорда после ланча. Когда она уже укладывала чемодан в машину, к ней подошел Паджетт.
– Простите, мисс, но декан просила вам показать. Это нашли сегодня в камине у мисс де Вайн.
Гарриет уставилась на обгоревшие листы. Из рекламных колонок были вырезаны отдельные буквы.
– Мисс де Вайн еще в колледже?
– Нет, мисс, уехала поездом в 10.10.
– Спасибо, Паджетт. Газету я возьму с собой. Скажите, а мисс де Вайн часто читает “Дейли трампет”?
– Не сказал бы, мисс. Скорее “Таймс” или “Телеграф”. Но это нетрудно выяснить.
– Разумеется, газету в камин мог подкинуть кто угодно. Это ничего не доказывает. Но очень хорошо, что вы мне ее показали. Всего доброго, Паджетт.
– Всего доброго, мисс.
Глава XI
Сэр Филип Сидни
Лондон показался ей удивительно пустым и неинтересным. Тем не менее Гарриет все время была занята. Она встретилась со своим агентом и с издателем, подписала контракт на книжную серию; узнала подоплеку ссоры между владельцем газеты лордом Гобберсли и рецензентом Эдрианом Клутом; с жаром высказала свое мнение о тройной распре между студией цветных кинофильмов “Гаргантюа Продакшнз Лимитед”, актером Гарриком Друри и миссис Снелл-Уилмингтон, автором пьесы “Пирог с незабудками”; вникла в детали чудовищного судебного иска, который мисс Шугар Тубин подала против “Дейли Хедлайн”, и, конечно, страстно заинтересовалась новостью о том, что Жаклин Сквилс выставила на всеобщее поругание мерзкие привычки и скверный характер второго бывшего мужа в своем новом романе “Газовые лампы”. Однако, как ни странно, все эти занятия не слишком ее развлекли.
К тому же детектив как-то забуксовал. У нее было пять подозреваемых, удобно заточенных на старой водяной мельнице, которую можно было покинуть только одним способом – через деревянный мост, и все они были снабжены мотивами и алиби для бодряще оригинального убийства. В общем, у повествования не было никаких принципиальных недостатков. Но сложные перемещения и взаимоотношения пятерых персонажей начинали образовывать неестественную, невероятную симметрию. Они были не похожи на настоящих людей, и их проблемы ничем не напоминали настоящие проблемы. В реальной жизни Гарриет окружали две сотни человек, которые бегали туда-сюда по колледжу, словно кролики, делали свою работу, жили свою жизнь, руководствуясь мотивами, неведомыми даже им самим, и среди всей этой кутерьмы приходилось иметь дело не с понятным простым убийством, а с бессмысленным и необъяснимым безумием.
И как можно понять мотивы и чувства других людей, когда свои собственные остаются тайной? Как можно первого апреля с раздражением ожидать письма, а потом почувствовать испуг и обиду, когда это письмо не пришло с первой почтой? Весьма вероятно, письмо отправилось в Оксфорд. И срочности никакой нет, поскольку заранее известно, что будет в письме и каков будет ответ, но невыносимо ведь вот так сидеть и ждать.
Дзынь. Входит секретарша с телеграммой (может быть, это оно). Многословное и ненужное послание от представительницы американского журнала, сообщающее, что та вскоре прибывает в Англию и хотела бы поговорить с мисс Вэйн о публикации ее рассказа. С сердечным приветом. И за каким чертом об этом разговаривать? Люди пишут рассказы не затем, чтобы о них разговаривать. Дзынь. Вторая почта. Письмо с итальянской маркой. (Наверняка задержали при сортировке.) Благодарю вас, мисс Брэйси. Придурок с чудовищным английским хотел бы переводить произведения мисс Вэйн на итальянский. Не могла бы мисс Вэйн проинформировать автора письма, каких произведений она сочинитель? Вот все переводчики такие – ни английского, ни разума, ни толку. Гарриет емко высказала все, что она о них думает, попросила мисс Брэйси передать письмо агентам и продолжила диктовку:
– Уилфрид уставился на платок. Откуда он взялся в спальне Винчестера? Со странным чувством…
Телефон. Подождите минутку, пожалуйста. (Не может быть. Было бы нелепо тратить такие деньги на звонок из-за границы.)
– Алло! У телефона. О?
Могла бы и догадаться. Реджи Помфрет всегда отличался этаким вкрадчивым упорством. Не соизволит ли мисс Вэйн… не соблаговолит ли мисс Вэйн смириться с его обществом на время ужина и спектакля в “Палладиуме”? Сегодня вечером? Завтра вечером? Каким угодно вечером? Прямо сегодня? Мистер Помфрет потерял дар речи от радости. Благодарю. Гудки. Так на чем мы остановились, мисс Брэйси?
– Со странным чувством…
– Ах да, Уилфрид. Ему очень неприятно обнаружить платок своей невесты в спальне убитого. Мучительно. Со странным чувством… Что бы вы почувствовали в подобных обстоятельствах, мисс Брэйси?
– Я бы решила, что в прачечной ошиблись.
– Ох, мисс Брэйси. Давайте скажем, это был кружевной платок. Винчестер бы вряд ли принял кружевной платочек за свой, даже если бы его прислали из прачечной.
– Но разве Ада стала бы пользоваться кружевным платком, мисс Вэйн? Она ведь такого мальчишеского, спортивного типа. И на ней не вечернее платье, а твидовый костюм – вы говорили, это важно.
– И правда. Тогда пускай платок будет не кружевным, но маленьким. Простой, но хорошего качества. Где у нас там описание платка? Ох, боже мой! Нет, я сама отвечу! Да? Да? Да! Нет, вряд ли. Спросите моих агентов. До свидания. Какой-то клуб хочет провести дискуссию “Должны ли гении вступать в брак?”. Вряд ли этот вопрос лично касается кого-то из членов клуба, непонятно, чего им так беспокоиться. Да, мисс Брэйси? Уилфрид? К черту Уилфрида! Я начинаю ненавидеть этого человека.
Когда настало время чая, Уилфрид настолько отбился от рук, что Гарриет в ярости отложила диктовку и отправилась на литературный коктейль. Комната, в которой проходило мероприятие, была невыносимо душной и забитой людьми. Все собравшиеся авторы обсуждали (а) издателей, (б) агентов, (в) продажи своих книг, (г) продажи чужих книг и (д) необъяснимое поведение жюри конкурса “Книга момента”, которое присудило свою эфемерную корону роману Таскера Хеппелуэйтера “Черепаха Квази”. Один из заслуженных членов жюри заявил, что он закончил читать эту книгу, обливаясь слезами[161]161
Черепаха Квази, персонаж сказки Льюиса Кэрролла “Алиса в Стране Чудес”, тоже постоянно обливался слезами.
[Закрыть]. Автор “Зуба змеи” доверительно шепнул Гарриет за petite saucisse[162]162
Маленькие колбаски (фр.), закуска к аперитиву.
[Закрыть] и стаканчиком хереса, что это были слезы неодолимой скуки, но автор “Сумрака и трепета” предположил, что это могли быть слезы безудержного веселья, поскольку в книге много ненамеренного комизма, – а вы когда-нибудь встречали Хеппелуэйтера? Очень сердитая молодая женщина, чей роман обошли вниманием, объявила, что вся эта премия – непристойный фарс. “Книгу момента” выбирали из списка каждого издательства по очереди, и ее “Ариадну Адамс” автоматически исключили из конкурса, поскольку очередь ее издательства была в прошлом январе. Писательница тем не менее получила достоверную информацию, что критик “Морнинг стар” рыдал как дитя над последней сотней страниц “Ариадны” и наверняка сделал бы ее “книгой недели”, если бы только издатель согласился купить в газете рекламный блок. Автор “Выжатого лимона” поддакнул, что во всем виновата реклама: вы слышали, как “Дейли флэшлайт” пыталась шантажировать Хамфри Квинта, чтоб он им давал рекламу? И как, когда тот отказался, его грозно спросили: “Вы понимаете, что теперь будет, мистер Квинт?” И как с тех пор ни одна книга Квинта не удостоилась даже рецензии на страницах “Дейли флэшлайт”? А Квинт рассказал об этом “Морнинг стар”, и в результате его продажи возросли на 50 процентов? Ну или, во всяком случае, как-то фантастически возросли. Но автор “Павильона алых слез” сказал, что для премии “Книга момента” важнее всего Личные Связи – ведь все, конечно, помнят, что Хеппелуэйтер женился на сестре последней жены Уолтона Стробери? Автор “Бесподобного дня” согласился насчет связей, но добавил, что не стоит сбрасывать со счетов политику, потому что в “Черепахе Квази” есть серьезная антифашистская пропаганда, а все знают, что старый Жерех Фортескью всегда рад уесть чернорубашечников.
– А про что “Черепаха Квази”? – спросила Гарриет.
На это писатели не смогли ответить ничего определенного, но молодой человек, который сочинял для журналов юмористические рассказы и поэтому мог себе позволить широту взглядов в отношении большой прозы, сказал, что он читал книгу и нашел ее довольно интересной, хоть и длинноватой. Она об инструкторе по плаванию, который работает на водном курорте и так насмотрелся на плавающих красавиц, что у него развился мощный антинудистский комплекс, подавляющий все естественные эмоции. Поэтому он нанялся на китобойное судно и в первый же вечер влюбился в эскимоску, потому что она была вся так прекрасно закутана в сто одежек. И он на ней женился и привез в свой пригород, где она влюбилась в нудиста-вегетарианца. Тогда супруг слегка повредился рассудком: у него развилась мания, и он стал проводить все свободное время, пялясь на гигантских черепах в аквариуме – все глядел и глядел, как эти медлительные странные чудовища важно плавают по кругу в своих панцирях. Но, конечно, там еще много чего – это такая книга, которая отражает взгляды автора на Вещи в Целом. По его мнению, ей больше всего подходит определение “значительная”.
Гарриет подумала, что, в конце концов, сюжет “Смерти меж ветром и водой” не так уж и плох. В нем, по крайней мере, не наблюдается особой значительности.
На Мекленбург-сквер она вернулась в раздражении. Открывая входную дверь, Гарриет услышала, как на втором этаже заполошно звонит телефон. Она бросилась наверх – ведь с этими звонками никогда не знаешь. Стоило ей вставить ключ в замочную скважину, телефон замолчал.
– Проклятье! – сказала Гарриет.
На полу в коридоре лежал конверт. В нем оказались газетные вырезки. В одной статье ее называли мисс Вайнс и упоминали степень, полученную в Кембридже, во второй сравнивали не в ее пользу с американским автором триллеров, третья содержала запоздалую рецензию на последнюю книгу, в которой полностью раскрывался сюжет, четвертая приписывала ей чужой триллер и отмечала, что она “живет играючи” (что бы это ни значило). “Бывают же такие дни, – огорченно подумала Гарриет. – Как есть первое апреля! А теперь еще ужинать с этим чертовым студентом и чувствовать бремя бессчетных лет”.
К ее удивлению, однако, она получила удовольствие и от ужина, и от спектакля. В Реджи Помфрете она находила освежающую незамысловатость. Он ничего не знал о литературных склоках, ему не приходилось выбирать между личным и профессиональным; он от души смеялся незамысловатым шуткам, но не обнажал нервов – ни своих, ни чужих; не использовал двусмысленных слов; не провоцировал собеседника на нападение только для того, чтобы свернуться в шар, подобно броненосцу, оставляя лишь гладкий панцирь из иронических цитат; в его словах не было никаких подтекстов; он был добродушным, не очень умным молодым человеком и просто стремился доставить удовольствие той, что проявила к нему доброту. Гарриет обнаружила, что прекрасно отдохнула в его обществе.
– Хотите зайти чего-нибудь выпить? – предложила Гарриет, когда они стояли на пороге ее дома.
– Большущее спасибо, – сказал мистер Помфрет. – Если еще не слишком поздно.
Он велел таксисту подождать и радостно затопал наверх. Гарриет открыла дверь квартиры и включила свет. Мистер Помфрет галантно наклонился, чтобы поднять письмо, лежащее на коврике.
– Спасибо, – сказала Гарриет.
Она провела его в гостиную и позволила помочь ей снять пальто. Через несколько мгновений она обнаружила, что все еще держит письмо в руках, а гость ее по-прежнему стоит.
– Простите! Садитесь, пожалуйста.
– Пожалуйста, – сказал мистер Помфрет, сделав жест, который означал “читайте, не обращайте на меня внимания”.
– Ничего важного. – Гарриет небрежно бросила письмо на стол. – Я знаю, что в нем. Что вам налить? Поухаживаете за собой сами?
Мистер Помфрет оглядел имеющиеся напитки и спросил, что ей смешать. Когда вопрос с напитками был улажен, они замолчали.
– Э… кстати, – начал мистер Помфрет. – Как поживает мисс Каттермол? Я редко ее вижу с тех пор… Ну, с той ночи, как мы с вами познакомились. Последний раз, когда я ее видел, она сказала, что ей надо работать.
– Да, так и есть. У нее в следующем триместре экзамены второй ступени.
– Ох, бедная девочка! Она вами восхищается.
– Да? Не знаю почему. Я, кажется, довольно зверски с ней обошлась.
– Со мной вы тоже проявили твердость. Но я солидарен с мисс Каттермол. Абсолютно. То есть я имею в виду в восхищении вами.
– Как мило с вашей стороны, – рассеянно отозвалась Гарриет.
– Нет, правда. Никогда не забуду, как вы поставили на место этого Джукса. Вы знаете, что он попал в передрягу уже через неделю?
– Да. И это неудивительно.
– Ага. Ужасно противный тип. Мерзкий до мозга костей.
– Всегда таким был.
– Ну, пожалуй, много чести старине Джуксу, чтоб мы о нем разговаривали. Неплохое было шоу, как вам?
Гарриет взяла себя в руки. Она внезапно устала от мистера Помфрета и захотела, чтобы он ушел, но было бы бесчеловечно проявить такую невежливость. Она заставила себя с живым интересом побеседовать о представлении, на которое он ее любезно пригласил, и так преуспела, что прошло почти пятнадцать минут, прежде чем мистер Помфрет вспомнил о своем такси и распрощался в самом радужном расположении духа.
Гарриет взяла письмо. Теперь, когда она могла его прочитать, ей расхотелось это делать. Ожидание испортило ей весь вечер.
Дорогая Гарриет,
Я посылаю свой вопрос с неумолимой регулярностью налогового инспектора, и, может быть, Вы говорите, увидев конверт: “О боже! Опять”. Единственная разница заключается в том, что на налогового инспектора рано или поздно приходится обратить внимание. Вы выйдете за меня замуж? Этот вопрос начинает выглядеть как строка из фарса, скучная, пока не начнешь повторять ее достаточно часто, а уж после каждый повтор вызывает все более громкий взрыв смеха.
Я бы хотел написать слова, которые прожгли бы бумагу, но такие слова имеют одну особенность: зачастую они не только незабываемы, но и непростительны. А бумагу Вы сожжете в любом случае, так что пусть на ней лучше не будет ничего такого, чего Вы не смогли бы забыть, если б захотели.
Ну все, кончено. Не беспокойтесь.
Мой племянник (в котором Вы, между прочим, пробудили поразительную совестливость) скрашивает мою ссылку темными намеками на некие неприятные и опасные обязанности, которые Вы возложили на себя в Оксфорде и о которых долг чести велит ему молчать. Надеюсь, он ошибается. Но я знаю, что если уж Вы взялись за что-то, неприятности и опасности не заставят Вас свернуть с пути, и боже упаси, чтоб заставили. Что бы это ни было, желаю Вам удачи.
В данный момент я не принадлежу себе, не знаю, куда меня пошлют и когда я вернусь, – надеюсь, что скоро. А пока – могу я надеяться, что Вы будете сообщать мне время от времени, что с Вами все в порядке? Ваш, больше чем свой собственный,
Питер Уимзи
Прочитав письмо, Гарриет сразу поняла, что ей не будет покоя, пока она не ответит. Горечь двух первых абзацев легко объяснялась двумя вторыми. Он, видимо, думал – не мог не думать, – что, зная его все эти годы, она доверилась не ему, а мальчишке вдвое его моложе, его собственному племяннику, с которым и знакома-то была всего пару недель и полагаться на которого не имела никаких оснований. Что еще хуже, Питер не стал ничего комментировать, не задал ни одного вопроса. Еще большее великодушие он проявил, не предложив помощи и совета, которые она могла бы отвергнуть. Он ясно дал понять, что она имеет право подвергнуть себя любому риску. “Будьте осторожны”, “ужасно, что вам грозит опасность”, “если бы только я мог быть рядом, чтобы защитить вас” – любая такая фраза выражала бы естественный мужской порыв. Не нашлось бы и одного мужчины на десять тысяч, который сказал бы: “Неприятности и опасности не заставят Вас свернуть с пути, и боже упаси, чтоб заставили”. Это было признание равенства, которого она от него не ожидала. Если и о браке он думает в таком же ключе, то это заставляет взглянуть на всю проблему в новом свете, но вряд ли это возможно. Чтобы выбрать подобную линию и придерживаться ее, он должен быть не мужчиной, а чудом природы. Но недоразумение с Сент-Джорджем нужно разрешить немедленно. Она писала быстро, стараясь не останавливаться и не особенно задумываться.
Дорогой Питер!
Нет. Для меня это невозможно. Но все равно спасибо. Насчет оксфордских дел – я бы давно уже все Вам рассказала, если бы это был мой секрет. И не сказала бы ничего Вашему племяннику, если бы он случайно не натолкнулся на часть загадки – пришлось рассказать ему остальное, чтобы он по незнанию не наделал вреда. Мне бы очень хотелось рассказать Вам, я была бы рада помощи – если мне разрешат, я так и сделаю. Это довольно неприятно, но, надеюсь, неопасно. Спасибо, что не сказали мне “брось все и иди поиграй”, – это лучший комплимент, какой Вы могли мне сделать.
Надеюсь, что Ваше дело, каково бы оно ни было, продвигается хорошо. Наверное, это что-то трудное, раз оно требует столько времени.
Гарриет
Лорд Питер Уимзи прочитал это письмо, сидя на террасе отеля с видом на сады Пинция[163]163
Пинций – “холм садов” на северной окраине Древнего Рима. Здесь располагались знаменитые сады Лукулла.
[Закрыть], купавшиеся в ярком солнечном свете. Оно так поразило его, что он перечитывал его уже в четвертый раз, когда вдруг сообразил, что стоящий перед ним человек – не официант.
– Дорогой граф! Простите! Что за манеры! Я витал в облаках. Окажите честь, разделите со мной трапезу.
Servitore![164]164
Официант! (ит.)
[Закрыть]
– Прошу вас, не извиняйтесь. Это моя вина, что я прервал ваши размышления. Но боюсь, вчерашний вечер несколько запутал ситуацию…
– Потому что не нужно вести такие долгие и такие поздние разговоры. Взрослые люди начинают капризничать, как усталые дети, которым позволили не ложиться до полуночи. Признаюсь, мы все несколько на взводе, я в том числе.
– Вы всегда само дружелюбие. Вот почему я хотел поговорить с вами наедине. Мы оба – разумные люди.
– Граф, граф, надеюсь, вы пришли не для того, чтобы склонить меня к чему-либо. Мне трудно было бы вам отказать. – Уимзи спрятал письмо в бумажник. – Солнце сияет, и я могу совершить ошибку из-за излишней доверчивости.
– Нельзя упустить благоприятный момент. – Граф поставил локти на стол и подался вперед, соединив кончики пальцев, большой к большому, мизинец к мизинцу. На лице его играла неотразимая улыбка.
Через сорок минут он ушел, все еще улыбаясь, отдав больше, чем получил (и сам того не заметив), рассказав десятью словами больше, чем узнал из тысячи.
Но об этой интерлюдии Гарриет, разумеется, ничего не знала. Вечером того же дня она невесело ужинала у Романо в полном одиночестве. Она уже почти закончила, когда увидела человека, покидающего ресторан, который нерешительно махнул рукой, как будто узнал ее. Лет сорока, лысеющий, с гладким невыразительным лицом и темными усиками. Несколько мгновений она не могла сообразить, откуда его знает, потом что-то в его томной походке и безупречном покрое костюма заставило ее вспомнить день, проведенный на крикетном стадионе “Лордс”. Она улыбнулась, и он подошел к ее столику.
– Здрасте, здрасте, надеюсь, не помешал. Как поживаете, как дела?
– Очень хорошо, спасибо.
– Прекрасно. Думал, подкачусь, приятно убью немного времени дня… или вечера. Только я не был уверен, что вы меня вспомните, и не хотел навязываться.
– Конечно, я вас помню. Вы – мистер Арбатнот, достопочтенный Фредерик Арбатнот, друг Питера Уимзи, мы встречались на матче Итона и Хэрроу два года назад, вы женаты, у вас двое детей. Как они?
– Ничего, скрипим. Какая память! Да, еще было страшно жарко. Не понимаю, зачем волочь с собой ни в чем не повинных женщин и обрекать их на страшную скуку, пока мальчики меряются школьными галстуками. Шутка. Вы примерно вели себя, я помню.
Гарриет степенно ответила, что любит хороший крикет.
– Правда? А я думал, вы из вежливости. Довольно нудно, по-моему. Сам я никогда особенно не блистал. Не то что наш Питер. Он всегда кусает локти, представляя, насколько лучше сыграл бы сам.
Гарриет предложила ему кофе.
– Не знала, что на “Лордс” кусают локти. Я думала, там это не принято.
– Ну, атмосфера там не та, что на финальном кубке, но пожилые джентльмены иногда позволяют себе побрюзжать. Как насчет бренди? Официант, два бренди. Вы еще пишете книги?
Подавляя раздражение, которое всегда вызывает этот вопрос у профессионального писателя, Гарриет ответила, что пишет.
– Как, должно быть, здорово уметь писать, – сказал мистер Арбатнот. – Я иногда думаю, что и сам мог бы сочинить неплохую историйку, если б у меня были мозги. Знаете, про всякие странные договоры, непонятные сделки и всякое такое.
В лабиринте ее памяти забрезжило какое-то воспоминание, Питер что-то такое сказал однажды. Деньги. Вот что связывало этих двух мужчин. Мистер Арбатнот, каким бы болваном он ни был в остальном, обладал чутьем на деньги. Он знал, что собирается делать эта загадочная субстанция, и это было единственное, что он знал, причем исключительно благодаря инстинкту. Когда что-то должно было подняться или опуститься в цене, в голове Фредди Арбатнота звенел предостерегающий звоночек, и он действовал по наитию, будучи не в состоянии ничего объяснить. У Питера были деньги, а Фредди понимал деньги, и это был тот общий интерес, тот пакт взаимного доверия, который объяснял их необъяснимую, казалось бы, дружбу. Гарриет восхищалась странными связующими звеньями, которые соединяли мужскую половину человечества наподобие пчелиных сот, так что каждый касался другого лишь одной своей стороной, образуя в результате тесно сплетенную сеть.
