Читать книгу "Возвращение в Оксфорд"

Ответ правильный.

В сухом остатке ей нужно было сказать следующее: ваш племянник вел себя глупо и бесчестно, и я это знаю; он плохо ладит с родителями, и это я тоже знаю; он посвятил меня в свои секреты, и в ваши тоже, на что я не имела никакого права; я узнала много такого, о чем вы не хотели бы мне говорить, и вы не можете ничего с этим поделать. На самом деле впервые со дня их знакомства перевес был на ее стороне, и она могла бы, если б захотела, ткнуть его аристократическим носом в грязь. Она ждала этой возможности пять лет, и теперь странно было бы ею не воспользоваться.

Медленно, тщательно подбирая слова, она принялась сочинять черновик № 5.

Дорогой Питер,

Не знаю, известно ли Вам, что Ваш племянник лежит в лазарете после довольно тяжелой автомобильной аварии. У него вывихнуто правое плечо и глубокие порезы на голове, но он поправляется, и можно считать, ему очень повезло, что он вообще остался жив. По всей видимости, его швырнуло на телеграфный столб. Подробностей я не знаю, возможно, Вам уже написали его родители. Я случайно познакомилась с ним несколько дней назад и случайно узнала об аварии, когда сегодня пришла к нему в гости в колледж.

Пока неплохо. Теперь к самому трудному.

Один его глаз под повязкой, другой заплыл, поэтому он попросил меня прочитать ему Ваше письмо, посланное из Рима. (Пожалуйста, не думайте, что его зрение пострадало, я спросила сестру – там только синяки и порезы.) Письмо прочитать было больше некому, так как его родители сегодня уехали из Оксфорда. Поскольку ему сейчас трудно писать, он просил переслать Вам приложенную записку и сказать, что очень благодарен Вам и просит прощения. Он ценит Ваше доверие и выполнит все в точности так, как Вы сказали, как только достаточно окрепнет.

Она надеялась, что не написала ничего обидного. Она начала было писать “честно выполнит” и зачеркнула первое слово: говорить о честности значило бы подразумевать обратное. Все ее чувства обострились, словно обнажился нерв, реагирующий на малейший оскорбительный намек в ее собственных словах.

Я пробыла у него недолго, поскольку чувствовал он себя неважно, но меня заверили, что он поправляется. Он настоял на том, чтобы самостоятельно написать Вам записку, хотя мне, наверное, следовало этому воспрепятствовать. Я обязательно навещу его еще раз перед отъездом из Оксфорда – исключительно для собственного удовольствия, поскольку он совершенно очарователен. Надеюсь, Вы не против, что я это говорю, хотя Вы и сами знаете.

Ваша

Гарриет Д. Вэйн

Сколько усилий я на это потратила, подумала Гарриет, внимательно перечитывая письмо. Если верить мисс де Вайн, то можно подумать… чертовы студентки! Кто поверит, что простое письмо можно сочинять два часа?

Она решительно вложила письмо в конверт, надписала адрес и наклеила марку. Невиданное дело, чтобы кто-нибудь опять вскрыл конверт после того, как наклеил на него марку за два с половиной пенса! Дело сделано! Теперь она на пару часов всецело посвятит себя Шеридану Ле Фаню.

Гарриет увлеченно работала до половины десятого. Шум в коридоре затих, строчки легко ложились на страницу. Время от времени она поднимала глаза от работы, подбирая слово, и видела в окно свет в Берли и в Елизаветинском здании напротив через двор. Многие из этих огоньков наверняка освещают веселые сборища, например в Пристройке. Другие помогают людям, которые, как она сама, заняты погоней за ускользающим знанием, наносят на бумагу чернила, то и дело колеблются, подбирая слово. Она чувствовала себя живой частицей сообщества, объединенного одной целью. “Описывая сверхъестественное, – писала Гарриет, – Уилки Коллинз всегда страдал от рокового зуда все объяснять…” Можно ли сказать “зуд объяснять”? А почему нет? Пока оставлю. “Его юридическое образование…” Черт, слишком длинно! “…страдал от роковой привычки все объяснять, свойственной юристам. Его видения и привидения…” Нет, какой-то натужный юмор… “Его ночные фантазии и видения аккуратно подбирают полы своих белых одежд и не оставляют никаких неразвязанных узелков, которые могли бы потревожить читателя. В то время как в Ле Фаню мы находим прирожденного мастера… прирожденного мастера… прирожденного мастера зловещей загадки, чье мастерство дано самой природой. Если сравнить…”

Сравнить ей не удалось – внезапно погасла лампа.

– Черт! – сказала Гарриет.

Она встала и нажала выключатель на стене. Ничего не произошло.

– Выбило пробки! – решила Гарриет и открыла дверь, чтобы выяснить, что произошло.

Коридор тонул в темноте, и со всех сторон раздавались жалобные возгласы, а значит, свет погас во всем Тюдоровском здании.

Гарриет схватила со стола фонарик и бросилась в коридор. Вскоре она смешалась с толпой студентов: некоторые из них тоже светили фонариками, другие старались держаться ближе к свету, общий ропот требовал ответа, что случилось с электричеством.

– Замолчите! – крикнула Гарриет, пытаясь разглядеть за лучами фонариков кого-нибудь знакомого. – Главный предохранитель выключился. Где тут предохранительная коробка?

– Кажется, под лестницей, – откликнулся кто-то.

– Оставайтесь на месте, – велела Гарриет. – Я пойду посмотрю.

Конечно же никто не остался на месте. Все деловито и недовольно пошли вниз.

– Это полтергейст, – сказал кто-то.

– Давайте ее поймаем! – сказал кто-то еще.

– Может, предохранитель просто перегорел, – предположил робкий голос из темноты.

– Ага, сгорел синим пламенем! – выкрикнул насмешливо другой, громкий голос. – Как часто перегорает предохранитель? – И дальше, страшным шепотом: – Ой-ой, это же Чилперик! Зачем я только влезла!

– Это вы, мисс Чилперик? – позвала Гарриет, радуясь присутствию хоть кого-то из профессорской. – Вы видели мисс Бартон?

– Нет, я только что встала.

– Мисс Бартон здесь нет, – сказал голос снизу.

Еще один голос воскликнул:

– Кто-то вытащил предохранитель и унес!

И тут раздался пронзительный вопль из конца нижнего коридора:

– Вон она! Вон! Идет по двору!

Толпа из двадцати или тридцати студенток снесла Гарриет вниз по лестнице, после чего они смешались с толпой тех, кто уже находился внизу. В дверях возник затор, она потеряла мисс Чилперик и оказалась оттеснена от места событий. Потом, протолкавшись к террасе, она увидела под темным небом россыпь бегущих силуэтов, раскатившуюся по всему двору. Затем, когда силуэты первой полудюжины преследователей обозначились на фоне светлых окон здания Берли, там тоже погас свет.

Она бросилась бежать со всех ног – но не к Берли, где снова образовалась давка, а к Елизаветинскому зданию, где, как она предполагала, нужно было ожидать следующей атаки. Она знала, что боковые двери заперты. Гарриет пронеслась мимо лестницы трапезной, через портик и с разбегу толкнула дверь главного входа. Она тоже оказалась заперта. Гарриет отступила и прокричала в ближайшее окно:

– Осторожно! Там кто-то опять безобразничает! Впустите меня!

Высунулась взлохмаченная голова студентки. Потом появились и другие головы.

– Дайте пройти! – сказала Гарриет, поднимая раму окна и перебираясь через подоконник. – Кто-то отключает свет во всем колледже. Где у вас предохранительная коробка?

– Понятия не имею, – отозвалась студентка, пока Гарриет пересекала комнату.

– Ну еще бы! – бросила Гарриет с необъяснимым раздражением.

Она распахнула дверь и выбежала наружу – в стигийскую темь. На этот раз толпа преследователей во дворе устремилась к Елизаветинскому зданию. Кто-то смог отпереть входную дверь, и поднялась суета – одни вбегали внутрь, другие выбегали наружу.

Голос рядом произнес:

– Кто-то прошел через мою комнату и вылез в окно сразу, как только погас свет.

Появились фонарики. То здесь, то там высвечивалось чье-то лицо, как правило незнакомое. Потом стали гаснуть огни и в Новом дворе, начиная с южной стороны. Все без толку носились туда-сюда. Гарриет со всего размаху налетела на кого-то и посветила фонариком – луч выхватил из темноты лицо декана.

– Слава богу! – сказала Гарриет. – Хоть кто-то оказался на месте.

Она взяла мисс Мартин под руку.

– Что случилось? – спросила та.

– Стойте здесь! – ответила Гарриет. – Что бы ни случилось, у вас будет алиби.

В это время погасли огни и в северо-восточной части двора.

– Все в порядке, – сказала Гарриет. – Теперь идите к Западной лестнице, и мы ее поймаем.

Та же идея, видимо, пришла в голову и другим, поскольку вход на Западную лестницу оказался заблокирован толпой студенток, в то время как толпа скаутов, выпущенная Кэрри из их крыла, еще добавила суматохи. Гарриет и декан с трудом протиснулись между ними и обнаружили недоумевающую мисс Лидгейт, которая прижала к груди свои гранки, явно намереваясь защищать их до последней капли крови. Они взяли ее с собой – как в детской игре, подумала Гарриет, – и проследовали к предохранительной коробке под лестницей. Там они обнаружили Паджетта, мрачно стоящего на страже, в брюках поверх пижамных штанов и со скалкой в руках.

– Здесь у них этот номер не пройдет, – сказал Паджетт. – Предоставьте все мне, мадам декан, мисс. Я еще только ложился – дождался сначала, пока вернутся все леди с поздним пропуском. Жена звонит Джексону, сейчас принесут новые предохранители. Видели коробки, мисс? Выворотили их стамеской или чем таким. Ничего себе дела. Но тут их номер не пройдет.

Номер действительно не прошел. В западной части Нового двора, в доме ректора, в лазарете и в крыле скаутов, которое снова заперли на замок, продолжал уверенно гореть свет. Но когда Джексон явился с новыми предохранителями, обнаружилось, что все обесточенные здания несут следы разрушений. Пока Паджетт сторожил норку, поджидая так и не появившуюся мышь, полтергейст пронесся по колледжу, опрокидывая чернильницы, бросая в огонь бумаги, разбивая лампы и чашки и выкидывая книги в окно. В трапезной, откуда предохранитель тоже исчез, кто-то сгреб кубки с Высокого стола и швырял ими в портреты, разбивая стекло. Гипсовый бюст викторианского благотворителя сбросили с каменных ступеней, раскидав повсюду осколки бакенбардов, носа и ушей.

– Так, – сказала декан, обозревая разрушения. – Ну, по крайней мере, за это можно сказать спасибо. Мы больше никогда не увидим преподобного Мельхиседека Энтвистла. Но боже мой…

Глава X

 
Кто осуждает твой беспечный нрав,
Кого пленяет юный твой успех.
Но, прелестью проступки оправдав,
Ты в добродетель превращаешь грех[150]150
  Сонет 96. Перевод с англ. С. Маршака.


[Закрыть].
 

Вильям Шекспир

Казалось бы, если события имели столько очевидцев и длились почти час (от первой тревоги до того, как везде снова зажегся свет), то установить алиби невиновных не составит труда. На деле же труда потребовалось немало, и виной тому было упорное нежелание людей оставаться где велено. Большое количество свидетелей только затрудняло положение – похоже, за прошедший час злоумышленница не раз скрывалась в толпе. С уверенностью удалось установить лишь несколько алиби: когда погас свет, Гарриет и декан стояли рядом в северо-западном углу Нового двора; ректор, по словам слуг, не покидала своего дома до начала происшествия; за обоих привратников поручились их почтенные жены, впрочем, они и так были вне подозрения, поскольку прежние налеты заставали их на посту; фельдшер и лазаретная горничная тоже все это время были вместе. Мисс Хадсон, числившаяся среди “возможных подозреваемых”, пила в это время кофе с другими студентками, мисс Лидгейт, к великому облегчению Гарриет, тоже была в Елизаветинском здании в гостях у третьекурсниц, она как раз собиралась откланяться, заметив, что ей давно пора ложиться, когда внезапно погас свет. Она попала в толпу, а как только смогла из нее выбраться, помчалась к себе в комнату спасать гранки.

Другим членам профессорской повезло меньше. Самым поразительным и загадочным был случай мисс Бартон. По ее собственным словам, когда в Тюдоровском здании вышибло пробки, она все еще работала. Не сумев включить свет, она выглянула в окно, увидела, что через двор бежит какая-то фигура, и пустилась в погоню. Ей пришлось дважды обежать вокруг здания Берли, после чего на нее внезапно напали сзади, “с невероятной силой” толкнули к стене и выбили из рук фонарик. Не успела мисс Бартон прийти в себя, как во всем Берли погас свет, а злоумышленника и след простыл. Описать его мисс Бартон не могла, сказала только, что одежда на нем была “темная”, а бежало оно быстро. Лица ей разглядеть не удалось. Единственным подтверждением этой истории был синяк на щеке мисс Бартон – по ее словам, этой щекой ее впечатали в угол. Несколько минут она лежала и приходила в себя, меж тем как в Новом дворе поднялся переполох. У стен Берли ее успели заметить, правда мельком, две студентки. Оправившись, мисс Бартон побежала искать декана, а не найдя ее в комнате, помчалась обратно к Западной лестнице, где столпились Гарриет и остальные. Свидетельство мисс Чилперик было столь же трудно проверить. Как только в Тюдоровском здании закричали “вон она!”, мисс Чилперик кинулась наружу, но фонарика у нее не было, к тому же она так волновалась, что не разбирала дороги и, поскользнувшись на ступеньках террасы, слегка подвернула ногу. Поэтому к толпе она присоединилась позже. Вместе с толпой ее вынесло через портик Елизаветинского здания, затем она бросилась к Новому двору. Ей послышалось, что справа от нее кто-то бежит, и она решила пойти по следу, а когда свет погас, долго блуждала в потемках по малознакомому зданию, пока не отыскала выход. Но после того, как мисс Чилперик покинула Тюдоровское здание, ее никто не видел – впрочем, ее вообще мало замечали.

Финансовый распорядитель сидела у себя в кабинете и трудилась над триместровыми отчетами. Свет в ее здании вырубили позже всего, окна ее выходили не во двор, а на дорогу, поэтому она до последнего ни о чем не подозревала. Когда погас свет, она, по ее собственным словам, побежала к казначею, которая жила напротив: именно у казначея хранились запасные лампочки. Ни в комнате, ни в спальне казначея не было, но когда мисс Эллисон вновь вышла в коридор, она показалась с той стороны, где висела предохранительная коробка, и объявила, что главный предохранитель исчез. Затем казначей и финансовый распорядитель поспешили во двор и смешались с толпой.

Но самыми невероятными были показания мисс Пайк. Ее комната располагалась над комнатой финансового распорядителя, и в тот вечер она трудилась над статьей для бюллетеня научного общества. Когда погас свет, она выругалась, достала пару припасенных на такой случай свечей и спокойно продолжила работу.

Мисс Берроуз утверждала, что, когда в Берли погас свет, она как раз принимала ванну. Она поспешила вылезти и, как нарочно, обнаружила, что оставила полотенце в комнате. Собственной ванной у мисс Берроуз не было, и ей ничего не оставалось, как, накинув халат на мокрое тело, брести через темный коридор в свою комнату, а потом вытираться и одеваться в полной темноте. Все это отняло порядочно времени, так что когда она присоединилась к толпе, ажиотаж уже спал. Никаких подтверждений этой истории не было – только вода на полу в ванной.

Комнаты мисс Шоу располагались над комнатами казначея, а окна спальни выходили на Сент-Кросс-роуд. В тот вечер она устала, рано легла спать и ничего не подозревала до самого конца. Такую же историю рассказала миссис Гудвин, которая только вернулась в колледж, утомленная уходом за больным. Что до мисс Гильярд и мисс де Вайн, живших на одной лестнице с мисс Лидгейт, у них вообще свет не отключался, а окна выходили на дорогу, так что они ничего не знали. А смутный шум во дворе списали на безалаберность студенток.

Только когда Паджетт просидел минут пять впустую у мышиной норки, Гарриет сделала то, что следовало бы сделать сразу, – попыталась собрать вместе всех членов профессорской. Каждый оказался там, где, в соответствии со своими последующими показаниями, и должен был оказаться. Но согнать их всех в одно освещенное помещение было нелегко. Гарриет отвела мисс Лидгейт в ее комнату и пошла за остальными, чтобы попросить их пройти в комнату мисс Лидгейт и оставаться там. Тем временем ректор умоляла студенток сохранять спокойствие и тоже оставаться на своих местах. К сожалению, только все утихомирились и появилась возможность установить местонахождение каждого, в здание вбежала какая-то любознательная особа. Прежде она отбилась от толпы в Старом дворе, а теперь, задыхаясь, принялась рассказывать о разгроме в трапезной. И вновь разверзся ад. Доны, покорно трусившие в стойло, совершенно потеряли голову и вслед за студентками метнулись в темноту. Мисс Берроуз возопила: “Библиотека!” – и ринулась прочь, казначей с яростным воплем устремилась следом, спасать казенное имущество. “Остановите их!” – крикнула декан, а мисс Пайк и мисс Гильярд, решив почему-то, что приказ относится к ним лично, кинулись вдогонку и тоже пропали. В этой суматохе каждый раз двадцать успел потеряться. Когда пробки вернули на место и всех удалось наконец собрать и посчитать, ночной налет уже закончился.

Удивительно, какой разгром можно учинить всего за несколько минут. Гарриет вычислила, что начала злоумышленница с трапезной, поскольку она располагалась в дальнем здании, откуда шум был не слышен, и за пару минут перевернула все вверх дном. С того момента, как вырубили свет в Тюдоровском здании, до того, как его вырубили в Новом дворе, прошло меньше десяти минут. Последняя, самая длительная часть налета – погром в комнатах – заняла от пятнадцати минут до получаса.

После службы ректор вновь обратилась ко всему колледжу, вновь велела не разглашать информацию о налете и призвала злоумышленницу сознаться, предупредив, что в противном случае все равно примет меры, чтобы ее выследить.

– Я не намерена, – продолжала доктор Баринг, – ужесточать дисциплинарные нормы или же наказывать весь колледж за поступок, совершенный лишь одной безответственной особой. Но я прошу каждого, у кого есть какие-либо соображения или сведения об этом глупом розыгрыше, прийти и дать показания лично мне или декану на условиях строгой конфиденциальности.

В конце своей речи ректор упомянула университетскую солидарность и со скорбным лицом удалилась. Мантия реяла у нее за спиной.

Стекольщики уже занялись разбитыми окнами. В трапезной казначей развешивала аккуратные таблички на место портретов с треснутыми рамами: “Портрет мисс Мэтьюсон. Ректор с 1899 по 1912 г. На реставрации”. С газона на Старом дворе собрали черепки разбитой посуды. Колледж приводил себя в порядок и готовился предстать перед внешним миром в полной невозмутимости.

Не слишком обрадовало донов и то обстоятельство, что перед обедом к зеркалу в профессорской приклеили надпись из вырезанных букв: “ха-ха-ха” и грязное ругательство. Насколько удалось выяснить, с девяти часов в гостиную никто не заходил. Первой надпись обнаружила служанка, которая убирала в профессорской, – обнаружила уже во время обеда, когда понесла туда кофейные чашки, но к тому моменту буквы приклеились намертво. Казначей, которая после ночной суматохи недосчиталась баночки с клеем, нашла ее в профессорской на каминной полке.

После всех этих происшествий атмосфера в профессорской неуловимо изменилась. Речи стали жестче, покров вежливой отстраненности истончился, в воздухе витала напряженная подозрительность – только мисс Лидгейт и декан, чья невиновность была доказана, держались как ни в чем не бывало.

– Опять вам не повезло, мисс Бартон, – язвительно заметила мисс Пайк. – Что тогда, с библиотекой, что теперь вы первая оказались на месте происшествия, а преступника поймать не смогли.

– Да уж, – ответила мисс Бартон. – И впрямь не повезло. Если в следующий раз пропадет и моя мантия, наша ищейка почует неладное.

– Вот жалость-то, миссис Гудвин, – сказала мисс Гильярд, – вам так нужен отдых, а тут такой бедлам. Надеюсь, вашему мальчику лучше. Особенно обидно, только вы приехали, это началось: без вас все было спокойно.

– Все это очень досадно, – отозвалась миссис Гудвин. – Должно быть, она совсем помешалась, бедняжка. Неудивительно, что такие безобразия творятся в тех местах, где живут одни – или почти одни – незамужние. Я думаю, это своего рода компенсация – раз уж в жизни нет других радостей.

– Главная наша ошибка, – заметила мисс Берроуз, – в том, что мы все разбежались. Я-то понятно почему побежала в библиотеку – но зачем столько людей бросились следом?

– Я испугалась за трапезную, – объяснила казначей.

– О! Так вы все-таки туда прибежали? Я вас еще во дворе потеряла из виду.

– Я пыталась предотвратить катастрофу, потому и побежала за вами, – сказала мисс Гильярд. – Я же кричала, чтобы вы остановились. Вы что, не слы шали?

– А что в таком шуме расслышишь? – отозвалась мисс Стивенс.

– Я пришла в комнату мисс Лидгейт, как только оделась, – сказала мисс Шоу. – Я так поняла, что там все должны собраться. Но только там никого не было. Я подумала, что поняла неверно, попыталась найти мисс Вэйн, но она канула в Ewigkeit[151]151
  Вечность (нем.).


[Закрыть].

– Долго же вы одевались, – заметила мисс Берроуз. – За то время, что вы натягивали чулки, другие успели бы трижды обежать колледж.

– Кое-кто и успел, – ответила мисс Шоу.

– Вот и начались распри, – сказала Гарриет декану.

– А чего вы хотели? – отозвалась та. – Глупые кукушата! Сидели бы на попе смирно, мы бы теперь не терялись в догадках. Вы-то не виноваты. Не могли же вы быть одновременно в нескольких местах. Но какой дисциплины мы требуем от студентов, когда целая стая немолодых преподавателей мечется, как перепуганные куры? Чей это там скрипучий голос под окном? А, похоже, это поклонник нашей Бейкер. Ну да, пора заняться дисциплиной. Подвиньте ко мне телефонный аппарат, пожалуйста. Спасибо. Не представляю, как можно было избежать этого ночного происшествия… А, Марта? Передайте, пожалуйста, мисс Бейкер привет от декана и спросите, не будет ли она так любезна придерживаться правила об утренних посещениях. А еще студентки досадуют, что их вещи попортили. Глядишь, дойдут и до того, чтобы устроить собрание в студенческой. Бедные овечки! Нехорошо, что они вынуждены подозревать друг друга, – но что мы можем сделать? Слава богу, до конца триместра осталась всего неделя! Надеюсь, мы все-таки не ошиблись. Это ведь одна из нас, а не из студентов и не из скаутов?

– Версия со студентами практически исключена – разве что мы имеем дело со сговором. Тогда это могут быть Хадсон и Каттермол вместе. Что же до скаутов – посмотрите вот на это. Станет ли скаут цитировать Вергилия?

– Нет, – сказала декан, прочитав про гарпий. – Очень и очень сомневаюсь. Ох, господи!

Вскоре Гарриет получила ответ на свое письмо.

Дорогая Гарриет!

Как великодушно с Вашей стороны позаботиться о моем оболтусе племяннике. Боюсь, недавнее происшествие заставило Вас нелестно думать о нас обоих. Я очень к нему привязан, он, как Вы верно подметили, обаятелен, но ему недостает силы характера, а мой брат, мне кажется, ведет себя не самым мудрым образом. Учитывая, сколько он унаследует, Джеральд не без оснований считает, что его держат на голодном пайке, а потому, разумеется, чувствует, будто имеет право на все, что подвернется под руку. И все же ему пора уже знать, где просто беспечность, а где непорядочность. Я предлагал выплачивать ему дополнительное содержание, но его родители меня не поддержали. Я знаю, им кажется, что я подрываю их авторитет в его глазах, но если бы я ему не помогал, он только впутался бы в еще бóльшие неприятности. Хотя меня не слишком радует мое положение: мол, “истинный друг – Кодлин, не Коротыш”[152]152
  Чарльз Диккенс, “Лавка древностей”. Цитируется в переводе Г. Кудрявцева. Угрюмый кукольник мистер Кодлин, пытаясь втереться в доверие к девочке Нелли, уверяет, что настоящий друг ей он, а не другой кукольник, дружелюбный Коротыш.


[Закрыть], – пусть лучше он ищет помощи у меня, чем у посторонних. Фамильная гордость, видите ли. Хотя все это, конечно, суета и томление духа.

Позвольте Вас заверить, что я не раз полагался на Джеральда и он никогда меня не подводил. К нему можно подобрать ключ. Но к нему бесполезно поочередно применять метод кнута и пряника – впрочем, не представляю, кому это может быть полезно. Вновь прошу прощения, что втягиваю Вас в наши семейные дела. И теряюсь в догадках: что Вы делаете в Оксфорде? Уж не решили ли Вы удалиться от мира и вести созерцательную жизнь? Не смею Вас отговаривать, однако же первого апреля позволю себе вернуться к этой теме в традиционном послании.

С благодарностью Ваш

П. Г. Б. У.

Да, забыл поблагодарить Вас за то, что написали мне об этом происшествии и успокоили. Вы первая мне сообщили – как говаривал старый Джеймс Форсайт, “мне никогда ничего не рассказывают”[153]153
  Фраза из романа Дж. Голсуорси “Сага о Форсайтах”. Цитируется в переводе М. Лорие и Н. Волжиной.


[Закрыть]. Черкну ему пару ободряющих строк.

– Бедный Питер! – с чувством сказала Гарриет.

Замечание это заслуживало того, чтобы его занесли в “Антологию великих починов”.

Когда Гарриет пришла к лорду Сент-Джорджу с прощальным визитом, тот выглядел значительно лучше, но с лица его не сходило озабоченное выражение. Постель была завалена исписанными листами бумаги: он явно пытался заняться делами, но давалось это ему с трудом. При виде Гарриет он повеселел.

– О, вас-то мне и надо! Я прямо молился, чтоб вы пришли. У меня на эти чертовы счета ума не хватает, а они еще и валятся на пол. Я уже способен написать свое имя, но никак не могу сосредоточиться. Гадкие счета – по-моему, некоторые я оплатил дважды.

– Позвольте мне вам помочь.

– Я надеялся, что вы это скажете. Избаловали вы меня, правда? Ума не приложу, откуда берутся такие суммы. Везде мошенники. Но надо же что-то есть, в конце концов. И состоять в паре клубов тоже надо. И как не сыграть партию-другую. Конечно, поло выходит дороговато, но сейчас все этим увлекаются. Ладно, это все пустяки. Зря я, конечно, на каникулах ездил в Лондон с той компанией. Мама думает, они приличные ребята только потому, что числятся в племенной книге, но я-то знаю, какие они лихие. Она страшно удивится, если они докатятся до тюрьмы, а с ними и ее белокурый сынок. Упадок земельной аристократии и так далее. Многоумный судья показательно нас укорит. Я что-то запустил дела еще до Нового года и с тех пор все не наверстаю. Наверное, дядя Питер будет потрясен. Он, кстати, написал. В своей обычной манере.

Сент-Джордж небрежно протянул ей письмо.

Дорогой Джерри,

Из всех досадных неприятностей, отравляющих жизнь твоим многострадальным родственникам, ты, безусловно, досаднейшая. Бога ради, брось эту гоночную машину, пока ты не разбился насмерть, – как бы странно это ни звучало, я все еще питаю к тебе остатки добрых чувств. Посему надеюсь, что права у тебя отобрали пожизненно и что чувствуешь ты себя препаршиво. Вероятно, так и есть. А о деньгах больше не беспокойся.

Хочу поблагодарить мисс Вэйн за заботу о тебе. Ее мнением я чрезвычайно дорожу, так что, умоляю, пощади меня как человека и дядю.

Бантер только что обнаружил у меня средь золота кудрей три серебряные нити[154]154
  Из популярной в начале века сентиментальной американской песни (о том, что любовь сильнее старости).


[Закрыть]. Он страшно потрясен. Просит передать тебе его глубочайшие соболезнования и советует массаж головы (мне советует, конечно).

Как почувствуешь себя лучше, черкни пару строк занудному стареющему дядюшке.

П. У.

– Ведь совсем поседеет, когда узнает, что у меня страховка не оплачена, – мрачно сказал виконт, забирая письмо.

– Что?!

– К счастью, больше никто не пострадал, а полиции на месте не было. Но, думаю, мне еще придется иметь дело с почтой, я ведь снес их проклятый телеграфный столб. Если и правда дойдет до суда, папаша меня по головке не погладит. А еще нужно на что-то чинить машину. Я б ее выкинул к чертям, только это отцовский подарок – в кои-то веки он расщедрился. И разумеется, как только я пришел в себя, первое, о чем он меня спросил, – все ли в порядке со страховкой. На препирательства у меня не было сил, я и ответил “да”. Лишь бы в газетах не написали про страховку – тогда все в порядке, только вот чинить машину дяде выйдет ой как недешево.

– А разве честно заставлять его оплачивать по чинку?

– Зверски нечестно, – весело ответил лорд Сент-Джордж. – Папаша должен был сам оплатить страховку. Но он как тот старикан из Оттавы[155]155
  Отсылка к лимерику Эдварда Лира:
Один старичок из ОттавыОбличал современные нравы.На совет: “Отдохни!”Возражал он: “Ни-ни!Я не все обличил еще нравы!”Перевод с англ. Г. Кружкова.

[Закрыть] – только и умеет, что обличать современные нравы. Если уж на то пошло, а это разве честно: поставишь на лошадь, она придет последней, а платит дядя? И еще за этих маленьких вымогательниц платит дядя – я их всем скопом обзову “мелкими расходами”. А дядя ответит: “Да-да, конечно. Марки, телефонные звонки, телеграммы”. И тогда я вконец обнаглею и скажу: “Понимаешь, дядя…” Ненавижу, когда фразы начинаются с “понимаешь, дядя”. Конца-краю им нет, и непонятно, куда заведут.

– Не думаю, что он станет вас подробно расспрашивать. Вот, смотрите, я аккуратно разложила ваши счета. Может быть, мне выписать чеки, а вы подпишете?

– Буду вам очень признателен. Нет, расспрашивать он не станет. Будет сидеть с безобидным выражением лица и молча меня слушать. Думаю, именно так он и раскалывает преступников. Не самая милая привычка. Вы не видели вексель от Леви? Это в первую очередь. А еще письмо от некого Картрайта. Я у него в Лондоне пару раз подзанял… сколько он пишет? Черт! Не может такого быть! Хотя… Да, похоже, он прав. Еще Арчи Кэмпбелл – мой букмекер – что? Сколько? Этих кляч и выпускать-то не следовало! Так, а это что такое? Как чудесно вы управляетесь с этими бумажками! Давайте подсчитаем все вместе? Если грохнусь в обморок, зовите сестру.

– Я не сильна в арифметике. Лучше проверьте сами. Выглядит не очень правдоподобно, но меньшей суммы у меня не выходит.

– Прибавьте к этому фунтов сто пятьдесят, за ре монт машины, и дайте я посмотрю. Черт! Да что же это?

– Рожа идиота[156]156
  В. Шекспир, “Венецианский купец”, акт II, сцена 9:
  Принц Арагонский открывает загадочный ларец, обещающий открывшему его все то, чего он стоит.
Да что же это? Рожа идиота!Он, щурясь, мне записку подает.О, как ты не похож на Порцию,На стоимость мою, мои надежды!“Избрав меня, найдешь все то, чего ты стоишь”.Ужель я стою лишь дурацкой рожи?Ужели это вся моя цена?Перевод И. Мандельштама.

[Закрыть], – не удержалась Гарриет.

– Славный малый этот Шекспир. На каждый случай найдет что-нибудь подходящее. Да, все верно: сумма тянет на “понимаешь, дядя”. Конечно, я скоро получу содержание за три месяца вперед, но на это ведь потом жить все каникулы и весь триместр. На каникулы придется поехать домой и быть паинькой, куда еще деваться в таком виде. Папа намекал даже, что хорошо бы я сам заплатил доктору, но я сделал вид, что не понял. А мама винит дядю.

– За что?

– За плохой пример, мол, сам гоняет как бешеный. Он и правда любит разогнаться, но почему-то без печальных последствий.

– Может, он просто хорошо водит?

– Дорогая Гарриет, это жестоко. Не возражаете, если я буду называть вас Гарриет?

– Вообще-то возражаю.

– Но не могу же я говорить “мисс Вэйн” человеку, который знает все страшные тайны моей жизни. Тогда, пожалуй, я буду звать вас “тетя Гарриет”. В этом уж точно нет ничего дурного. Вы ведь не откажетесь стать мне названой тетей. Тем более что моя тетушка Мэри погрязла в домашних заботах и ей не до меня, а все тетки по материнской линии – сущие горгоны. Сами видите, я нуждаюсь в поддержке и ощущаю острую нехватку теть.

– Вы не заслужили ни дяди, ни тети, раз так с ними обращаетесь. Послушайте, вы хотите сегодня разделаться со счетами? Не хотите – у меня и другие дела найдутся.